Поезд ушел в неизвестном направлении

Он рассказал, что лет десять назад сюда прибыли десять ходоков во главе с Романом Григорьевым и Кузьмой Андреевым – все чуваши из деревни Старые Урмары Казанской губернии. В поисках земли проехали они по многим землям Кичкиняшской волости, и всех больше им понравились вот эти места, где теперь и живут. Край привлек их после безлесья родины бесконечно тянувшимися лесами, в которых росли деревья разных пород, многочисленными реками, поемными лугами и озерами, полными всякой рыбы. После долгих торгов приобрели земли, принадлежавшие местному барину Осипу Бельфельду, который когда-то выкупил у башкир сотни гектаров за небольшую сумму, почти задаром, а иногда обменивал на скот или промышленные товары у богатых баев. Для освоения земель помещик задумал завезти сюда крестьян из России, но вскоре уехал за границу и остался жить в немецких краях. На земле хозяйничал его управляющий и распоряжался продажей пустующих наделов, продавал или отдавал в аренду под небольшую плату. Здесь и купили мужики триста пятьдесят десятин земли по пятнадцать рубликов за десятину. Как переселенцам, по государственной программе Крестьянский банк выдал им ссуду в тысяча девятьсот девятнадцать рублей. Хватило тех денег расплатиться за дорогую покупку. Потом перевезли свои семьи, обустроились, основали свою сельскую общину. Сообща решали, как платить налоги, содержать дороги, мосты, как вести воинскую повинность. Некоторые из них основали свои доходные дела: Кузьма Андреев – кузнечное дело, Алексей Еремеев занялся торговлей, Роман Григорьев, прикупив швейную машинку «Зингер», шил под заказ верхнюю одежду, Иван Петров разводил пчел. Через пару лет поставили церквушку. К этому подталкивало уездное духовенство, обещая помогать крестьянам в церковных делах. Хотя многие еще не отошли от старой веры, но проявляли послушание и покорность, боясь гнева священнослужителей. Многие, послушно отстояв службу в церкви, дома втихомолку молились своим богам, за что их незлобно поругивал и стыдил священник отец Василий. Как-то по этим краям в сопровождении урядника проезжал важный гость – уфимский архиерей Алексей, окруженный свитой из духовных лиц. Услышав, что переселенцы – инородцы отходят от язычества, добровольно принимают христианскую веру, заехал благословить новую церковь и был весьма этим доволен, особо похвалил отца Василия. Крестьяне вышли навстречу высоким гостям с хлебом – солью, а подученный уездным начальством староста осторожно посетовал, что, мол, детки растут неграмотными, а их в деревне уже немало бегает. Школы в деревне нет, а отцы не хотят, чтобы их дети остались неграмотными и темными. Высокий гость обещал помочь и сдержал свое слово, помог деньгами в строительстве двухклассной церковноприходской школы. Но расходы по ее содержанию легли на плечи общины. Учителем был поставлен их же грамотный земляк Яков Иванович Андреев, брат Кузьмы Андреева. Его крестьяне очень уважали, при встрече с ним снимали шапки и кланялись. С левой стороны от школы расторопный лавочник Ермолай Трифонов в своем доме открыл магазин и был очень доволен бойкой торговлей.

Привлекала деревня и своим непривычным расположением: две улицы виляли вдоль чистого, заросшего камышом озера, в котором водилась всякая рыба. По вечерам и на утренней заре округу оглашал громкий лягушачий хор, но с каждым годом он становился все тише и тише, так как почти у каждого жителя села появились утки, гуси. Хозяйки не торопились загонять их во двор, оставляли свободно расти и кормиться на воде до самых морозов. Вместе с птицей копошилась в воде ближе к краю озера, где появилась плотина, и многочисленная детвора. Позади деревни тянулся длинный широкий овраг, заросший непроходимыми деревьями и кустарниками. Внизу протекала глубокая полноводная река, местами ее глубина доходила до двух метров. В ней водилась нетронутая крупная рыба. Мужики спускались к воде с бреднями или сплетенными из ивовых прутьев мордами, отлавливали щуку, налима, окуней, выгоняя их из темных омутов длинными жердями. Тишиной и прохладой встречал крестьянина ближний лес с вековыми деревьями. Лес кормил его обильными ягодами и грибами. Здесь можно было вдоволь настрелять дичи, нарезать разной древесины для заготовки домашней утвари. Но особенно радовала земля, богатая, жирная и черная, как уголь. Если приложить усилия, не лениться, она приносила хороший урожай. Но чтобы отвоевать чернозем у лесов, крестьянам пришлось отдать земле много сил и пролить семь потов, распиливая столетние деревья и выкорчевывая кряжистые пни. Участки купленной земли были залесены – без страха взялись за корчевку. Сосны и дубы подкапывали, валили их и возили в деревню, складывали штабелями. Деревья, которые помельче, жалея лошадей, таскали на себе. Ни зимой, ни летом не расставались мужики с топорами, вырубали, выжигали леса, очищали от кустарников. Лес кормил и обогревал, но с ним надо было бороться, чтобы отступил и освободил землю под строительство новых домов, под поля, на которых мужик мог бы выращивать рожь, пшеницу, овес и другое и разводить сады и огороды. Но все же справились, хотя не один мужик нажил на этой каторжной работе извечную крестьянскую болезнь – грыжу.

Мужики бревенчатые дома ставили далеко друг от друга. Места было много. У некоторых подрастали сыновья. Когда-то и их придется отделять, вот и пригодятся запасы земли. Жители села чаще приходились друг другу родственниками и работали сообща, артелью. Весной дружно выходили на сев, летом – на сенокос. Намечали делянки кому сколько полагается по внесенной денежной сумме. Государство поощряло переселенцев в освоении пустующих земель и выдавало единовременное пособие. В выигрыше были те, у кого были сыновья, девкам доля не полагалась. Серьезно относился мужик к косовице. Сколько сена летом заготовишь, столько и скота зимой прокормишь. Тут и опыт немалый нужен. Когда косили опытные косари, земля за ними оставалась как поскобленная. Трава, скошенная под корень, ложилась густыми валками. На косьбе требовалось присутствие не только силы, но и умения и сноровки. Косили так, что рукоять косы становилась со временем гладкой, будто ее долго полировали. Лезвие стачивалось до ширины пальца, брусок принимал форму лодочки, и казалось, что брусок с косой, облегчая труд косаря, всю жизнь поедали друг друга.

Михаил слушал Егора с большим вниманием и удивлялся терпению и выносливости земляков:

– И времени – то ведь прошло совсем ничего, а за такой малый срок освоили немало земли и усмирили ее, заставили служить себе. Это какое же терпение нужно! А домов сколько настроили! У многих на участках уже и сады цветут.

– И школа есть, ребятишки наши грамотными растут,– добавил Егор не без гордости.– Многие вон в церковь ходят, молятся, особенно старушки наши. Небольшая церквушка у нас, но красивая. На наши копейки содержится.

Лукерья бросила на Егора недовольный взгляд, как будто его вина была в том, что и здесь ей не дадут по-своему молиться.

– Да, неплохо вы тут живете. Но сам – то я вряд ли остановлюсь здесь,– подхватил разговор Михаил, но, видя недоуменный взгляд Егора, добавил: – У меня в планах не только дом построить, но и водяную мельницу поставить, а для этого нужно, чтобы рядом была вода в быстрой речке, такой силы, чтоб могла мельничное колесо крутить. Но деньжатами не богат. Если б можно было купить хоть маленький участок, где можно поставить свой дом, а рядом мельницу, был бы счастлив.

Егор слушал его внимательно, потом, помолчав с минуту, сказал:

– О чем тут думать? Я тебе вот что посоветую: если не можешь купить земли, не под силу, возьми ее в аренду. Можешь на любой срок, как тебе захочется. Многие переселенцы, кто не попал в первую струю и у кого близкой родни здесь нет, не к кому притулиться, так и делают: берут ее в аренду, договариваются с общиной. Но у нас сейчас вряд ли найдешь свободную землю, все вокруг освоили. Ты еще поезди по ближним поселениям. Здесь всякий народ живет. Есть русские деревни, марийских немало, есть татарские. Если не хочешь от земляков оторваться, далеко не забирайся. К примеру, можешь обратиться к общине марийцев, которые живут западнее Новотроевки. Их деревня стоит как раз на пригорке, а внизу речка Еланка набирает из овражных родников немало воды. Самое место для водяной мельницы.

– Попытаться можно,– согласился Михаил.– Низкий поклон тебе за подсказку, Егор.– Если получится, как я задумал, первый мешок муки твой.

Долго не мог в эту ночь уснуть юноша, тяжело поворачивался с боку на бок, с беспокойством думая о предстоящих хлопотах. Остальные переселенцы давно уже спали кто тревожным сном, кто, наоборот, счастливым. Только одна луна сверху глядела бессмысленно на эти существа, и, казалось, недоумевала: все они проживут свое мгновение жизни и уступят со временем место другим, и эти, в свою очередь, будут радоваться или горевать, волноваться или сгорать от счастья и тоже исчезнут с лица земли, опять уступив место очередным поколениям. К чему тогда надежды, волнения, суета? Чудные!

Михаилово дело

Наутро, проснувшись с первыми криками петухов, наскоро умывшись, не дожидаясь, пока проснутся хозяева, Михаил шепнул матери, что отъедет по делам. Она, видать, не спала всю ночь и теперь прислушивалась к легким шагам сына, посылала вслед свое благословение. Привычным движением парень взнуздал Сивку, которая за ночь отдохнула и приветливым ржанием встретила хозяина, легко взобрался на нее и верхом отправился на поиски марийского поселения. Дорога была ему знакома, шла вниз, накануне как раз по ней они поднимались. Лошадь бежала легко, местами так быстро, что приходилось сдерживать ее прыть. Выехав с оврага, он, как подучил его вчера Егор, перемахнул через широкую проезжую дорогу и стал подниматься вверх по проселочной дорожке. Лошадь замедлила шаги. С правой стороны чернел лес. Ветер вдруг донес то ли грибной запах, то ли гнили, а может быть, и оба запаха вместе. Справа начинался лес. Гулкий шум речки послышался слева из оврага, и Михаил повеселел, чувствуя, что едет правильно. Скоро показалась деревня. Навстречу шло небольшое стадо разномастных коров, подгоняемое кнутом мальчишки – пастушонка, которым он искусно владел и издавал резкие выстрелы, загоняя в стадо непослушных буренок. Деревня Еланчак, как заметил Михаил, не была богатой и большой. Единственная улица беспорядочно петляла вдоль оврага, местами спускаясь близко к воде. Навстречу плелся седобородый, небольшого роста мариец, одетый в холщовую рубаху и штаны. Он щурился подслеповатыми глазами от ярких солнечных лучей и, чтобы узнать незнакомца, поднес лодочкой суховатую руку к надбровию. Михаил остановил лошадь, поздоровался со стариком по-русски, на что тот что-то буркнул по – марийски. Тогда Михаил знаками показал, что он ищет большого начальника, и при этом высоко воздел руки и, приложив руку к сердцу, сделал небольшой поклон, дескать, уважаемого человека ищет. Старик понял или нет, но махнул рукой вперед. Юноша подумал, что староста по всем житейским правилам должен жить в самом большом доме. Обычно народ выбирает главой богатого, уважаемого человека, чтобы он мог не только властно управлять послушной общиной, но и не теряться при высоком начальстве, уметь держаться с достоинством. И действительно, не проехал и десяток домов, как заметил высокий дом, окруженный глухим забором, за которым слышался сердитый лай цепной собаки. Михаил спешился, привязал лошадь к столбу, негромко постучал в ворота, поставленные из добротных дубовых досок. На стук вышел приземистый рыжий мариец с хитроватыми глазками, одетый в темный матерчатый кафтан, под которым виднелась длиннополая белая рубаха, вышитая марийским узором. Бросалась в глаза мощь его живота, гладкость и излишняя полнота тела. Посмотрев на незнакомца ясными немигающими глазами, он с достоинством спросил по-русски:

– Что привело тебя в такую рань в наш темный уголок? Откуда родом?

Желая сделать хозяину приятное, гость ответил:

– Богато живете. Места у вас красивые, благодатные,– и добавил:– Сам я издалека прибыл, из Казанской губернии. Ищу, где бы навсегда осесть так, чтобы прирасти к земле и чтобы мои дети здесь выросли.

– Так, так. Слышали мы, что вчера новый обоз с мужиками прибыл. Где же остановились? Кто такие: земледельцы или чем иным хотите заняться?

– Да, верно, я с теми переселенцами прибыл. Приютили нас жители из соседней деревни Новотроевки. Вот, разбираются с местными законами, правилами, обустраиваются. На земле хотят осесть. А я хочу отдельно жить, на хуторе. Умею водяные мельницы строить. Я слышал, у вас пустующие земли есть, и вода есть, чтобы мельница работала, но с деньгами на покупку земли у меня туговато. Говорят, что вы можете землицы отдать в аренду. Я хотел бы осесть не в самой деревне, а ближе к оврагу. Когда поставлю мельницу, за это согласен для вашей деревни молоть зерно целый год по льготной цене, как говорится, за добро готов услужить вам.

– Староста почесал затылок, с минуту помолчал, обдумывая услышанное, и пригласил Михаила в дом, сказав, что важные дела на ходу не решаются. По чистоте, по убранству комнат Михаил еще раз убедился, что хозяин живет с многочисленной семьей в большом достатке. На полатях спали дети, а престарелые родители копошились в передней комнате. Пока обсуждали условия аренды, расторопная улыбчивая жена старосты, привычная к приходу посетителей, поставила самовар на стол, принесла нехитрую еду, но Михаил, хотя и был голоден, вежливо отказался от угощения, сказав, что не терпится скорее увидеть и выбрать место по своему плану. Скоро пришли к согласию, что для строительства мельницы пусть Михаил выберет себе любое удобное место, ему виднее, где сможет поставить мельницу. Сельчане будут рады, что не придется им ездить на дальние мельницы, даже плату за аренду не будут брать, а вот молоть зерно жители деревни будут по самой низкой цене. За дерево из ближнего леса, которое нужно будет для дела, придется ему платить. Михаила устраивала такая цена, и мариец повел парня к реке, куда вела узенькая тропинка. По ней жители деревни спускались за водой к бьющим из оврагов родникам, а бабы полоскали в холодной воде, от которой руки коченели, вымоченное в настое золы белье. Михаил залюбовался местностью. Тишина и покой радовали сердце. Внизу меж крутых берегов резво бежала мелководная речушка с быстрым течением, на дне ее играли переливами разноцветные отшлифованные водой камушки, меж которыми мелькали небольшие рыбешки. Близко застрекотал кузнечик, оранжевый шмель с жужжанием носился по кругу, сел на травинку и притих на мгновение. Издалека донеслось чистое звонкое пение какой-то птицы. Прохладный ветерок покачивал растения и кустарники. В синем небе поднималось ясное солнце, доносился запах полыни, пригретой его ранними лучами. Долго присматривался будущий мельник к местности, любуясь чистотой и покоем. Боялся прогадать, но в конце концов надумал встать к месту самого бурного течения. Решил, что здесь можно запрудить речку, получится хорошая плотина. А чуть ниже деревни на ровной площадке у пологого спуска у него будет жилье. Староста одобрил его решение. Тут же они договорились назавтра съездить в волость и закрепить на бумаге их договор об аренде. После ухода старосты Михаил еще долго мерил участок, прикидывал, где лучше поставить жилье, как обустроить плотину. Волновался, что времени осталось мало до зимы. Вернулся в деревню к вечеру. Лукерья с нетерпением поджидала его у ворот. Сын успокоил, коротко рассказав, что все устроил. Мать поспешила, желая накормить сына, к своим запасам. Дарья гремела на кухне ухватами, посудой, готовя ужин. Стол был накрыт ради гостей праздничной скатертью с портретами царя и царицы. Лукерья помогала расставлять чашки с жареной рыбой, кровяной колбасой, мелко нарезанными кусочками сала. Посередине стола красовался квадратный графин с синим цветочком на боку. Тут пришел с работы Егор, увидев накрытый стол, сказал оживленно:

– Ну, мать, поторапливайся с угощением, чувствую, с хорошей новостью прибыл наш гость. Не худо бы это обмыть, – и присел к столу.

– Сам не ожидал, что так удачно все выйдет,– с улыбкой ответил Михаил.

Выпили, закусили, и потек за столом разговор. Довольный арендатор рассказал, как устроилось дело. Мать не вмешивалась в разговор, только изредка задавала волнующие ее вопросы о том, где будут жить, куда поместить живность, привезенную с родины. Егор поспешил успокоить гостью, сказал, что они могут жить у них сколько угодно, да и его матери будет Лукерья подругой. Вместе легче пережить и радость и горе. А живности не так уж и много у них, перезимует в их сарае. А уж как Сивке рад был Егор! Теперь не надо будет кланяться соседям, выпрашивая у них поминутно тягловую силу. А Михаил был рад тому, что у него появился верный друг. Но сам уже решил, что на шее новых друзей недолго будет сидеть, к зиме непременно переедет в свое жилье.

Выправив документы на аренду земли, Михаил стал первым делом рыть на поляне землянку, где они смогли бы перезимовать с матерью и братом. Дело спорилось. Он чувствовал в себе юношескую силу, крепкую уверенность в том, что еще станет жить не хуже других, а может, и лучше. Иногда вечерами приезжал верхом на соседской лошади Егор, и дело спорилось пуще прежнего. Самая тяжелая работа при этом была – вырыть глубокую яму, чтобы можно было стоять в полный рост, и широкую, чтобы было не тесно. На это ушла целая неделя. Лукерья и тут оказалась большим знатоком этого дела. Она учила:

– Мой дед строил такую землянку в Сибири, куда он вместе с двумя братьями поехал искать богатые земли для житья. Ну, не успели вернуться домой до морозов, пришлось им там зимовать. Так он рассказывал, что у них в землянке было две комнаты: одна два на два аршина, вторая два на три. Посередине стояла печка глиняная с трубой, которая через потолочное покрытие выходила наружу. Глубину ямы они выкопали в рост самого высокого брата, с небольшим запасом.

– А место -то нашли, где мечтали жить?– спросил Егор.

– Нет, не прижились они там. В тот год там холера стала всю округу косить, и дед решил , пока жив, вернуться домой. Говорил, что там хорошо, где нас нет.

Когда вырыли землянку, посередине поставили столбцы и на них положили дубовые лаги, а пласты дерна и земли послужили крышей. Не забыли поверх стенки оставить проем для солнечных лучей и света. Стены обшили плетенкой из ивовых прутьев. Лукерья все обмазала жидкой глиной, которая выровняла стены и хорошо держала тепло. Пол тоже обмазала глиной и постелила солому. Ее время от времени можно было менять. Лукерья еще набросала на солому связанные из овечьей шерсти половики, а возле постелей – овечьи шкуры. Землянка обошлась недорого, стала очень экономным жильем. Ее можно было использовать летом как погреб для хранения быстро портящихся продуктов. Когда через неделю землянка была готова, Михаил съездил на Сивке в лес, нарубил несколько дубов для наката, соорудил печурку, наладил дверь, и вовремя: резко похолодало, подули северные ветра, принося попеременно то холодный дождь, то снег, а потом выпал такой густой слой снега, что уже больше не таял, выходит, лег на всю зиму. Пришла зима, холодная, с буранами, вьюгами, большими морозами, устраивая крестьянину небольшой передых до весенних работ. Наконец и Лукерья с Иваном с радостью перебрались в готовую землянку. Как бы хорошо не было в гостях, дома, даже в таком бедном и невзрачном, как у них, намного лучше. Только вот от блох ночью не было покоя. Видать, эту ненасытную тварь с одеждой или постелью завезли. Лукерья пучками закладывала в постель полынь, мелкую ромашку – плохо действовало. Скинув одеяло, садились средь ночи, искусанные, чесались. Пришлось на пару дней, оставив дверь раскрытой, перебраться к другу Егору. И хорошо – все блохи вымерзли.

Успел Михаил поставить и небольшую сараюшку для кобылы Сивки, которая вот-вот ожеребится. Нашлось здесь место и для телки с овцами, а пару гусей и пяток кур они поместили в клетушке землянки. Для собаки Нюрки была готова будка, сбитая из горбылей. Договорился Михаил и насчет покупки сена с местными крестьянами. Еды на первое время должно хватить: не зря они еще у себя на родине заготовили впрок и соленого и вяленого мяса, картошки, овощей, а пока Михаил долбил землянку и пока были теплые дни, Лукерья собирала в лесу грибы, плоды, орехи, какие – то знакомые ей коренья и травы. Все это очень пригодилось зимой, долгой и ненастной. Многие марийцы, узнав о знахарстве Лукерьи, стали приходить к ней за помощью. Однажды ночью ее позвали в дом молодого марийца, который, охотясь в лесу, напоролся на сук и разодрал руку. Лукерья, увидев распухшую распоротую руку, ужаснулась, но виду не подала, только попросила принести конских волос и горячую воду и всех удалила с избы.

– Колдовать, наверно, будет, – сказала старуха- мать.

– Пускай колдует, лишь бы рука не пропала,– плакала жена.

Через некоторое время Лукерья вышла, сказав, чтоб не беспокоили бедолагу, пусть поспит, что она через три дня еще зайдет к ним. Придя в обещанный день, она сняла повязку с руки больного, и родные увидели, что рана затянулась, осталось только большое багровое пятно, из которого торчал пучок конских волос толщиной с карандаш.

– Ну, что ты рот разинула?– обратилась Лукерья к молодой женщине.– Неси кипяченую воду.

И когда та принесла, приказала:

– 

Лей на рану. Так, так, хорошо, гною немного осталось, совсем не то, что раньше,– проговаривала Лукерья, промывая рану. Она осторожно промыла затягивающуюся рану, затем вынула один волос, торчащий из раны, промыла его и вставила обратно. Видя недоуменные взгляды, сказала:

– Если не вложить волос, снаружи рана затянется, а внутри будет гнить. Значит, долго не заживет, образуется язва. Волос помогает удалять гной.

Когда все волосинки были вымыты и вставлены обратно, Лукерья посыпала ранку каким-то порошком.

– 

А это порошок из сушеных листьев подорожника, хорошо заживляет рану.

Мужик скоро поправился, и авторитет Лукерьи, как знахарки, вырос еще больше. Теперь к ее помощи прибегали многие в округе и обращались по отчеству – Лукерья Егоровна. Лишь один местный колдун был недоволен и говорил о ней плохо. Приезжая знахарка перебивала подношения, которые он требовал после проведения ритуала колдовства над больными или теми, кто хотел отвести беду и стать счастливым и богатым. Теперь крестьяне чаще прибегали к помощи Лукерьи, потому что от ее лечения видели толк, а колдун только пугал и говорил злые слова. Про колдуна хорошо сказала мать того марийца, руку которого Лукерья вылечила без колдовства и богатых приношений не требовала:

– 

Этого колдуна самого лечить надо, особенно его душу. Так уж устроена жизнь: у кого-то душа – облачко света, у кого-то – черная яма. Наш колдун из той ямы. Бойтесь его.

Но не всегда травы Лукерьи могли помочь слабым и больным. Она была бессильна там, где жизнь в душе больного едва теплилась. Народ марийский жил очень бедно. Многие грамоту не разумели и в трудных случаях прибегали к помощи колдунов и знахарей. Вот и сегодня Михаил, увидев, как мать стоит в избе в своем выходном платье, спросил:

– 

Опять к кому – то в гости собралась?

– 

Да нет, только пришла.

– 

Далеко ли ходила?

– Роды принимала, тяжелые были роды. К одному пойдешь – по дороге другие уж поджидают, просят: этот ногу подвернул, у того ребенка сглазили, у третьего жена рожает. А кто поможет? Все зовут: Лукерья! Лукерья! Помоги!

– И где уже сегодня успела побывать?

– 

Да в Новотроевке вывихи и ушибы лечила. Мужик с базара ехал, пьян был, залетел в овраг, ногу повредил. А потом зазвали к Ивановым. Хозяин сильно занемог после того, как в прорубь провалился. Чудом успел выбраться.Коня с санями потопил, а сам спасся, боги помогли. Его притирками и мазями лечила. Докторов нет, все на меня надеются.

– 

Тебя тут не зря колдуньей зовут, не верят в твои притирки, думают, колдовством спасаешь.

– 

А пускай думают, что хотят, лишь бы помогало. Я привыкла.

Позвали как-то Лукерью в дом одного старика – марийца. Дом – то нельзя было назвать домом: вросшее наполовину в землю строение напоминало больше курятник. Сквозь малое окошко едва проникал тусклый свет, и от этого избушка становилась как будто еще холоднее. Хочешь увидеть солнце – иди во двор. В темном углу на топчане под рваной дерюгой лежал старик Мирген, всеми забытый и покинутый, и дрожал от холода и недуга, ждал, когда кто-то из соседей вспомнит и подаст кусок хлеба и кружку воды. Вот уже два месяца не выходил старик во двор: ноги распухли и не слушались, в груди стояла боль, кашель душил. Лицо у Миргена было широкое, скуластое, прозрачная кожа отливалась желтизной, раскосые глаза смотрели так, будто не осталось у него никакого интереса к жизни. Жена его давно умерла, когда всех валил тиф, единственный сын бродил по свету в поисках пропитания, нанимаясь к богатеям, а невестка умерла еще при родах. Раньше хоть сын поддерживал, шевелил его, но и он потерялся где-то в городе. Вот и прошла жизнь, а видел ли радость? Мало ли работал, а что получил? Месяцами ходил в извозе, перевозил хозяйские товары с места на место, а получал гроши, чтоб только с голоду семья не пухла. Однажды в метель так заплутал, что пришлось всю ночь стоять в сугробах, там и получил свою болезнь. Еще и денег с него вычел хозяин за то, что не вовремя доставил товар, упустил выгодное время. После этого и слег Мирген. Сердобольная соседка привела к нему Лукерью, надеясь, что ворожея поставит его на ноги, обещала за услуги отдать ей двух курочек, копошившихся в клети. Но не всесильна Лукерья, ничем помочь не смогла. Отдал старик богу душу, а похоронили его на средства общины. Да, мало чем отличалась жизнь и на новом месте, и здесь народом погоняли голод и нужда.