Зеркальные люди. Тени в углу

Белый коридор

Утро пришло безжалостно, пробившись сквозь незадернутые шторы холодным серым светом. Аня не спала. Она провела ночь в состоянии странного паралича – между сном и бодрствованием, где реальность смешивалась с кошмаром. Капли крови на паркете возле розетки засохли, превратившись в бурые, укоряющие пятна. Она не могла заставить себя их отмыть. Это была печать, клеймо того, что произошло.

Телефон зазвонил в девять. Незнакомый номер. Голос женщины, сухой и профессиональный: «Здравствуйте, это психоневрологический диспансер №10. Вас беспокоит врач отделения. Ваш муж, Сергей Викторович, доставлен к нам. Вы можете навестить его сегодня после 14:00. При себе иметь паспорт».

Аня пробормотала «спасибо» и положила трубку. Руки дрожали. Она приняла душ, вода смывала с нее липкий пот страха, но не чувство вины. Оно сидело глубоко, под ребрами, холодным тяжелым камнем. «Я предала». Она смотрела в зеркало на свое бледное, опухшее от слез лицо. «Я сдала его чужим людям, которые заперли его в смирительной рубашке». Но затем в памяти всплыл его взгляд – дикий, невидящий, полный нечеловеческого ужаса, и стук его окровавленных кулаков о стену. И она понимала: другого выбора не было. Или это, или… Она не могла додумать мысль до конца.

Она надела темные джинсы, серый свитер, как будто собиралась на похороны. Себя. Или его. Того Сергея, которого она знала. В прихожей она остановилась перед маленькой камерой. Красный огонек спокойно мигал. Она выдернула штекер из розетки. Мерцание прекратилось. В квартире стало еще тише.

Дорога в больницу заняла час на метро и еще двадцать минут на автобусе. Чем дальше от центра, тем мрачнее становились пейзажи. Хрущевки с облезлой штукатуркой, промзоны, заброшенные гаражи. Сама больница представляла собой комплекс из нескольких кирпичных корпусов советской постройки, обнесенных высоким забором с колючей проволокой поверху. Главный вход – массивные деревянные двери под выцветшей вывеской. Аня почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было не место для лечения. Это было место для содержания. Для изоляции.

Возле дверей толпились люди – в основном женщины, пожилые, с изможденными лицами и кульками в руках. Они перешептывались, курили, смотрели в землю. Аня присоединилась к этой немой очереди страдания, чувствуя себя чуждой и в то же время частью чего-то древнего и безмерно печального.

Внутри пахло – и это был самый стойкий запах, который она запомнила навсегда – смесью хлорки, вареной каши, дешевого мыла и несвежего человеческого тела. Запах безысходности. Полы были вымыты до скрипа, стены выкрашены масляной краской в два цвета: снизу – грязно-зеленый, сверху – грязно-бежевый. По длинному, казалось, бесконечному коридору медленно бродили люди в больничных халатах и домашних тапочках. Одни что-то бормотали себе под нос, другие просто стояли, уткнувшись лбом в стену.

Дежурная медсестра, полная женщина с каменным лицом, проверила ее паспорт, нашла в журнале запись.

– Морозов, палата 308. Третий этаж. Лифт не работает. По лестнице. Посещение в комнате для гостей, напротив поста. Не более тридцати минут. Передачки оставляете здесь. Что принесли?

Аня протянула пакет: тапочки, зубную пасту, щетку, пачку печенья, книгу – тот самый сборник фантастики, который он любил.

– Книгу отдадите на проверку врачу. Может, разрешат, может, нет. Острые предметы, стекло, ремни – все запрещено. В тапочках шнурки есть?

– Нет, – прошептала Аня.

– И хорошо.

Медсестра поставила на пакете номер и указала ей на лестницу.

Поднимаясь по скрипучим бетонным ступеням, Аня чувствовала, как у нее подкашиваются ноги. С каждым шагом она приближалась не к любимому мужу, а к некоему «пациенту Морозову». Звуки доносились сверху: внезапный громкий смех, потом плач, монотонное пение, хлопанье двери. Сердце колотилось так, как будто хотело вырваться наружу.

Третий этаж. Еще один пост, еще одна медсестра, менее суровая, молодая. Она проводила Аню в небольшую комнату с голыми стенами, столом и двумя скамьями у окна, зарешеченного частой сеткой.

– Подождите здесь. Его сейчас приведут.

Аня села, вцепившись пальцами в край скамьи. За окном была видна внутренняя территория больницы – унылый двор с голыми деревьями и бетонной беседкой. По дорожке медленно шел мужчина в халате, ведя под руку старушку; они что-то беззвучно жевали, их лица были пусты.

Дверь открылась. Вошел он.

Сергей был в больничном халате и пижамных брюках, на ногах – не ее тапочки, а казенные, стоптанные. Лицо… лицо было чужое. Опухшее, одутловатое от лекарств, с бесцветной, дряблой кожей. Глаза – самые страшные. Они были мутными, стеклянными, как у рыбы на льду. В них не было ни мысли, ни эмоции, только глубокая, химическая подавленность. Он двигался медленно, шаркая ногами, словно под водой. Санитар, сопровождавший его, мягко подтолкнул его к скамье напротив Ани.

– Тридцать минут, – сказал санитар и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Они молча смотрели друг на друга. Аня искала в этом одутловатом лице хоть искру – насмешки, гнева, любви, узнавания. Ничего.

– Привет, – наконец выдавила она.

Он медленно моргнул.

– Как ты? – спросила она, и ее голос прозвучал дико фальшиво в этой казенной комнате.

Он пошевелил губами, словно разжевывая невидимую пищу.

– Нормально, – прошептал он хрипло. Голос был плоским, без интонаций. – Колют. Дают таблетки.

– Это… это чтобы тебе стало лучше.

Он кивнул с такой покорностью, что у Ани сжалось сердце. Потом его взгляд ожил на секунду, стал чуть острее. Он наклонился вперед и понизил голос до конспиративного шепота.

– Аня. Они и здесь.

– Кто?

– Наблюдатели. – Он кивнул в сторону двери. – Санитар в синем… который меня привел. Он главный. Он ставит на нас эксперимент. Я видел аппаратуру в подвале. Когда нас везли.

Его слова были ужасны не содержанием, а тоном. Полной, безоговорочной уверенностью. Лекарства заглушили эмоции, но не тронули бред. Они законсервировали его, сделали частью его фундамента.

– Сережа, это больница. Здесь лечат, – тихо сказала она.

Он смотрел на нее с жалостью, как на ребенка, который не может понять очевидного.

– Лечат от правды, – сказал он просто. Потом его взгляд снова поплыл, стал мутным. – Устал. Таблетки… тяжелые. Хочу спать.

Он больше почти не говорил. Сидел, сгорбившись, глядя в пол. Иногда вздрагивал от какого-то внутреннего звука. Аня пыталась говорить о пустом – о квартире, о том, что фикус живой, о том, что она поговорила с его начальником, оформила ему больничный. Он кивал, не слушая. Его руки, лежащие на коленях, слегка дрожали – побочный эффект нейролептиков.

В углу комнаты, у другого окна, сидела пожилая пара. Женщина, вся в черном, плакала беззвучно, а мужчина, ее сын, лет сорока, с красивым, но пустым лицом, внимательно разглядывал свои ладони, переворачивая их, словно видел там карту звездного неба. Из коридора донесся вдруг душераздирающий крик: «Не трогайте меня! Я ангел! Я ангел!» Потом звук бегущих ног и приглушенные успокаивающие голоса. Сергей даже не повернул головы на шум. Казалось, он был в самой глухой из всех возможных камер.

Когда санитар заглянул, чтобы сказать, что время вышло, Сергей поднялся покорно. На прощание он вдруг обернулся и взял Аню за руку. Его прикосновение было теплым, но вялым.

– Приноси поесть, – попросил он, и в этом была вся его тоска по нормальной жизни. Не по свободе, а по простой человеческой еде. – Здесь… невкусно.

– Хорошо, – кивнула она, чувствуя, как слезы подступают к горлу.

Он отпустил ее руку и поплелся за санитаром, не оглядываясь. Дверь закрылась.

Перед уходом Аня попросила встречи с лечащим врачом. Ее проводили в маленький кабинет, заваленный папками. Врач оказалась той самой усталой женщиной лет пятидесяти, что была у них дома. Ее звали Инна Витальевна. Она курила у открытой форточки, несмотря на запрет.

– Садитесь, – сказала она, не улыбаясь. – Как он вам?

– Он… другой. Спящий.

– Это действие аминазина. Купируем острый психоз. Бред персекуторный, систематизированный – преследования со стороны высокотехнологичной организации. Классика параноидной шизофрении.

Слово«шизофрения» прозвучало как приговор. Аня слышала его раньше, но сейчас оно обрело вес, плотность, неотвратимость.

– Это… лечится? Он будет как прежде?

Инна Витальевна тяжело вздохнула, затушила окурок.

– Лечится. Не излечивается. Мы боремся с симптомами. Цель – достижение ремиссии. Он сможет жить вне больницы, работать, но пожизненно принимать препараты. И бред… он может уйти, может притупиться, стать для него неактуальным. Но болезненная структура мышления останется. Он никогда не будет прежним. Прежний – это здоровый. Здоровым он уже не будет.

Каждое слово было как удар молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба ее надежд.

– Насколько это опасно? Для меня? – спросила Аня, вспоминая нож, его дикий взгляд.

– В состоянии психоза – потенциально опасно. Бред может диктовать любые действия. После выписки, на терапии, при соблюдении режима – риск минимизируется. Но гарантий нет. Шизофрения непредсказуема. – Врач посмотрела на нее прямо. – Вам нужно думать и о себе. У вас есть признаки эмоционального выгорания. Это тяжело. Не каждый выдерживает.

– Я его люблю, – автоматически сказала Аня, но это прозвучало как эхо из другого мира.

– Любви часто недостаточно, – безжалостно констатировала Инна Витальевна. – Нужны знания, режим, железные нервы и своя жизнь тоже. Подумайте об этом.

Она дала Ане список разрешенных передач и график посещений.

Аня вышла из больницы, и яркий дневной свет ударил ей в глаза, заставив зажмуриться. Мир снаружи был таким же – машины, люди, магазины. Но он стал чужим, плоским, как декорация. Она шла к автобусной остановке, и мысли путались, как клубок змей. «Пожизненно». «Не будет прежним». «Потенциально опасен».

В автобусе она уселась у окна и уткнулась лбом в холодное стекло. Перед глазами стояли два образа: Сергей, смеющийся, наливая ей вино в их уютной кухне, и Сергей в больничном халате, с мутными глазами, шепчущий о подвальной аппаратуре. Между этими двумя людьми лежала пропасть, имя которой – болезнь. И она, Аня, стояла на краю этой пропасти, не зная, есть ли у нее силы построить хрупкий мост, и не рухнет ли он, увлекая ее за собой.

Она закрыла глаза. Внутри росло одно-единственное, слабое, но упрямое чувство – надежда, смешанная с отчаянием. Надежда на то, что он выйдет, что они смогут как-то это пережить. Что ее любви хватит, чтобы вытянуть его из тьмы. Это чувство было ее якорем. И ее самой страшной иллюзией.

Ремиссия с трещинами

Возвращение домой было похоже на вхождение в музей, посвященный погибшей цивилизации. Все вещи остались на своих местах, но душа места испарилась. Тишина, которая раньше казалась зловещей, теперь была просто пустотой. Аня провела неделю в странном подвешенном состоянии между больницей и этой пустой скорлупой. Она наконец отмыла пятна крови с паркета. Раствор хлорки разъел их без следа, оставив лишь чуть более светлое пятно на дереве – призрак того ужаса.

Ее навестила подруга Катя, принесла еды и вина. Аня, сидя на кухне и сжимая в руках теплую кружку, впервые за долгое время выговорилась. Рассказала про голоса, про стену, про больничный халат и мутные глаза. Катя слушала, широко раскрыв глаза, и в конце обняла ее.

– Боже, Ань, какой кошмар. Но ты молодец. Справилась. А что дальше?

– Его выписывают через неделю, – сказала Аня. – Говорят, острый период купирован. Нужно будет давать ему таблетки, наблюдать, возить к врачу.

– А ты… ты уверена, что готова к этому? – осторожно спросила Катя. – Он же… не здоров. Это может повториться.

– Он будет на лекарствах, – с упрямой надеждой ответила Аня. – Дома, в привычной обстановке, с моей заботой, ему будет лучше. Он должен узнать, что жизнь может быть нормальной. Что мы можем быть нормальными.

Катя не стала спорить. Она видела в глазах подруги ту самую опасную смесь – любви, вины и спасительного фанатизма, которые заставляли людей заходить слишком далеко.

День выписки был серым и дождливым. Аня приехала в больницу рано. Сергей уже ждал ее в том же кабинете, одетый в свою собственную одежду – джинсы и свитер, которые висели на нем, как на вешалке. Он похудел. Лицо было менее одутловатым, но все еще носилo следы химической спячки: замедленность движений, приглушенность реакций. Он улыбнулся ей, и это была слабая, но узнаваемая улыбка.

– Поехали домой? – спросила она, и голос ее задрожал.

– Домой, – кивнул он.

Дорогой он молчал, смотрел в окно на мелькающие улицы, будто видел их впервые. В лифте их дома он невольно вздрогнул от звука двигателя. В прихожей он остановился на пороге, окинул взглядом знакомые стены, как разведчик на вражеской территории.

– Все на месте, – тихо сказал он, и было неясно, вопрос это или утверждение.

– Все на месте, – подтвердила Аня. – Как и было.

Первые дни были похожи на выздоровление после тяжелой физической болезни. Он был слаб, апатичен. Спал по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, разбуженный, садился за стол с пустым взглядом, механически ел то, что она готовила. Таблетки он принимал покорно, запивая большим стаканом воды. Аня следила за этим ритуалом, как надзиратель, но с трепетом надежды. Каждая принятая таблетка была кирпичиком в стене, отделяющей его от безумия.

Он пытался работать удаленно. Садился за ноутбук, смотрел на экран, но пальцы замирали над клавиатурой. Через пятнадцать минут он отодвигал ноутбук и говорил: «Не могу. Мысли не собираются. Как вата в голове».

– Это таблетки, – утешала она. – Врач говорила, что пройдет. Нужно время.

– Я не чувствую ничего, Ань, – признавался он однажды вечером, глядя на свои руки. – Ни радости, ни страха, ни… желания. Как будто я – аккумулятор, который разрядили в ноль. Я как овощ.

– Ты не овощ, – горячо говорила она, садясь рядом и беря его холодную руку. – Ты выздоравливаешь. Ты мой сильный, умный мужчина. Просто дай лекарствам и своему телу время.

Он смотрел на нее, и в его глазах на секунду вспыхивало что-то теплое, благодарное. Он сжимал ее пальцы.

– Без тебя я бы не справился.

Она строила их новую жизнь как хрупкую, идеальную модель. Все было подчинено одной цели – спокойствию. Она стала мастером по устранению стресса.

Она научилась говорить шепотом, ходить на цыпочках. Резкие звуки были запрещены. Пылесос включался только когда он гулял в парке (она уговорила его на короткие прогулки). Дверь в квартиру никогда не хлопала. Она ставила телефон на беззвучный режим. Их квартира превратилась в храм тишины.

Она стала экспертом по чтению его состояния. Напряженность в уголках губ – признак назревающей тревоги. Рассеянный взгляд, блуждающий по углам – возможно, возвращаются голоса. Учащенное моргание – нужно отвлечь, переключить. Она придумывала спокойные занятия: пазлы, просмотр старых, добрых фильмов, совместное приготовление ужина по простому рецепту. Каждое действие было терапевтическим.

Она стала врать миру. Родителям Сергея, которые звонили: «Все хорошо, просто сильно устал на работе, сейчас отдыхает». Своим родителям: «У Сергея небольшой невроз, врачи говорят, нужен покой». Коллегам, которые спрашивали: «У него творческий кризис, берет тайм-аут». Катя была единственной, кто знал правду, но и с ней Аня стала говорить реже – слишком больно было выносить наружу этот клубок боли и страха. Она начала жить двойной жизнью: внешне – все нормально, внутри – осажденная крепость.