Чейнстокс

Герр Майер опытным движением нащупал на его руке набухшую вену и, не тратя времени на лишние слова, вогнал иглу. Резкий, холодный укол. Рихард откинулся спиной назад, прислонившись к прохладной стенке дивана, и зажмурился. Шли минуты, но никакого, даже малейшего эффекта он не ощущал. Лишь легкое головокружение от волнения. Рих даже повернулся в сторону Карла, чтобы задать немой вопрос, но в этот самый момент мир под его ногами рухнул, и он провалился в бездну.

Это не было похоже на плавное воспоминание. Это был обвал. Калейдоскоп образов, звуков, запахов и тактильных ощущений, которые наезжали один на другой, перемешиваясь в хаотичном, безумном порядке, не позволяющем установить их хронологию. Крики и тишина. Яркий свет и кромешная тьма. Боль и оцепенение. Он видел обрывки лиц, искаженных ужасом, белые халаты, блеск металла, пятна крови на кафеле. Все это мелькало с такой скоростью, что вызывало тошноту и физическую боль в висках.

Когда Рихард смог снова нащупать реальность и вернуться в комнату Карла Майера, он понял, что громко, надрывно плачет, судорожно всхлипывая и уткнулся мокрым от слез лицом в плечо герра Майера. Тот молча сидел рядом, неподвижно, как скала.

Голова разрывалась от боли, будто кто-то собрал в ней тысячи статичных, ужасающих кадров, подобных тем, что герр Майер хранил в своем старом фотоальбоме, а потом собрал их в увесистую стопку и стал быстро, безжалостно пролистывать прямо у него в мозгу, придавая застывшим изображениям жуткий, сюрреалистичный эффект перемещения в пространстве.

Дитрих Дрезднер, один из врачей, не сдержал своего обещания. Он говорил, что «все забудется». Но Рихард вспомнил все. Каждую деталь. И эти образы, он знал это с абсолютной уверенностью, останутся с ним до конца его жизни.

Первым, слепым, юношеским порывом Рихарда было выбежать на улицу и рассказать о случившемся всему городу, выкрикивать правду на каждой площади. В силу своей юности он наивно полагал, что подобный кошмар обязательно повергнет общественность в шок, а виновные непременно получат свое наказание по всей строгости закона. Но герр Майер, оставаясь спокойным и рассудительным, категорически настоял на том, чтобы сохранить это в строжайшем секрете.

Он предложил Риху еще раз, уже трезвым, не замутненным шоком взглядом, взглянуть на произошедшее. И его хладнокровные, железные доводы заставили юношу еще раз пожалеть о тех кошмарах, что теперь хранились в его черепной коробке.

Двое врачей, один из которых являлся «гордостью и надеждой Чейнстокса», приехали не абы откуда, а из самого Института исследования человека, курируемого лично канцлером. Проводимые ими опыты, чем бы они на самом деле ни были, явно согласовывались с руководством приюта, о чем красноречиво говорили слова фрау Урслер. К тому же, у них при себе был Лимб, и не в одном экземпляре. А это вещество в свободной продаже не достать, за его распространением пристально следят сами Видящие, и ни один укол не будет поставлен без их ведома и санкции.

– Стало быть, в этом городе найдется достаточное количество высокопоставленных шишек, которые захотят закрыть наши рты навсегда, и сделают это раньше, чем делу будет придана хоть сколько-нибудь внушающая опасность огласка, – резюмировал герр Майер, после того, как спокойно и методично привел все свои неоспоримые доводы.

Карл был так убедителен и настолько запугал Рихарда реальными, а не вымышленными последствиями, что, несмотря на все жгучее, слепое желание отомстить, тот заставил себя прислушаться к голосу инстинкта самосохранения и хорошенько прикусить язык. В конце концов, герр Майер не уговаривал его обо всем забыть, он лишь предлагал выждать, затаиться, чтобы использовать имеющиеся у них опасные знания с максимальной пользой, когда придет время.

Тем не менее, Рихард не очень-то верил в то, что правосудие все же свершится. Пусть Карл Майер явно не всегда был простым завхозом, против исполинской, бездушной машины под названием Чейнстокс одинокий старик и сирота ничего не могли противопоставить.

Возвращаясь в реальность из глубин памяти, Рихард почувствовал, как его пальцы обжигает докрасна раскалившийся бычок, дошедший почти до самой кожи. Он с силой швырнул его на землю и растер сапогом, испытывая странное удовлетворение от того, что может уничтожить хоть что-то, пусть и такую мелочь. Потушив, он почти машинально закурил вторую сигарету, но мысленно дал себе зарок – не возвращаться к тем воспоминаниям, к тому вечеру, когда ему открылась чудовищная правда. Это было опасно. Это могло сломать его здесь и сейчас.

Повернувшись лицом к своему поезду, он сквозь немного запотевшее окно вновь разглядел Магнуса. Тот, развалившись, орал очередную похабную песню, и его свита подхватывала. Пальцы свободной руки Рихарда невольно сжались в тугой, твердый кулак. В чем-то Хорст Планк был прав – людей, подобных этому верзиле, от власти надо держать настолько далеко, насколько это вообще возможно.

После таинственного исчезновения почти половины старшей группы приюта, Магнус мгновенно сориентировался и занял освободившееся место «вожака». Он делал это с жестокостью прирожденного тирана. Уже через месяц он переборщил с «воздаянием» за мелкую провинность одного из парней. Его банда, раззадоренная его криками, забила бедолагу до смерти в подсобке. Другого, Бунге, слабого и пугливого, он превратил в своего придворного шута, заставляя выполнять унизительные приказы. Бунге не дотерпел всего неделю до официального выпуска, перерезав в туалете собственные вены осколком разбитого в пылу очередной «забавы» зеркала.

Рихард сначала пытался противостоять Магнусу, вступался, пытался образумить. Но, поняв, что борется практически в одиночку и рискует повторить судьбу того парня из подсобки, отступил. Он сконцентрировался на том, чтобы выжить самому и по возможности защитить самых беззащитных, действуя из тени. Он наивно надеялся, что Уль, видя те экзекуции, что устраивает новый вожак, наконец снимет с себя маску холодного безразличия и вмешается, используя свой авторитет, но ошибался.

В конечном итоге, Рихард и сам постепенно превратился в часть этого механизма выживания. Он научился не замечать, отводить взгляд, подавлять в себе порывы. Вот только в отличие от своего старого друга Уля, для него это было куда тяжелее, чем терпеть те удары по лицу, что он получал прежде. Каждое такое предательство самого себя оставляло в душе невидимые, но кровоточащие шрамы.

Уля с ними в вагоне не было. Проявив небывалые, почти феноменальные успехи в учебе и, что важнее, в идеологической стойкости, он привлек внимание «сильных мира сего». С одобрения руководства приюта его направили в элитную академию Видящих. Если он не напортачит там, можно было считать, что Уль выиграл золотую путевку в жизнь. Возможно, уже выиграл, ведь поезд Рихарда вез его и остальных воспитанников прямиком на фронт, в окопы, а не в светлые аудитории.

Докурив вторую сигарету, Рих с силой, с каким-то остервенением, швырнул ее на рельсы. Он заставил себя отвести взгляд от ухмыляющейся рожи Магнуса. Говорят, в окопах царит настоящая неразбериха. Кто знает, может, слепая случайность окажется более справедливой, чем человеческое правосудие, и вражеская пуля сделает Чейнстоксу одолжение, найдя свою цель в этой груде мышц и злобы.

Со стороны, где вагоны цеплялись к локомотиву, послышался громкий, протяжный гудок, требовательный и нетерпеливый. Рихард моментально встрепенулся и, подавив вздох, поспешил вернуться в душный, вонючий вагон. Пусть солдатскую форму им еще не выдали, но оставление конвоя уже приравнивалось к дезертирству. И там, в военных трибуналах, никто не станет вникать в то, что ты попросту зазевался на платформе, думая о своих проблемах.

Идя вдоль вагона к своей двери, Рихард поймал на себе насмешливый, довольный взгляд лейтенанта, ответственного за их перевозку. Одетый в новую, красивую, идеально сидящую военную форму, он не скрывал своего веселья, вызванного наблюдением за той комичной, тревожной суетой, с которой Рих запрыгивал в тамбур, словно боясь, что его бросят здесь одного.

Рихард с трудом, извиняясь, занял свое прежнее место, под недовольное бурчание и ворчание соседей, с таким трудом нашедших идеальное положение их слившейся человеческой конструкции. Не сумев подобрать хоть сколько-нибудь удобную позу, ему так и не удалось сомкнуть глаз до самого вечера. Наблюдая через грязное окно за однообразным, серым пейзажем за окном – унылыми полями, редкими покосившимися домишками, он размышлял о том, вернется ли когда-нибудь обратно в Чейнстокс. И есть ли туда вообще дорога назад.

Достигнув совершеннолетия, почти каждый житель города мужского пола обязан был отслужить не менее десяти лет. Разумеется, два раза в год служащим полагались увольнительные, во время которых можно было увидеться с родными или позаботиться о создании собственной семьи. Но Рихарду не к кому было возвращаться. Ни дома, ни семьи, ни любимой девушки.

Хотя одна причина, одна навязчивая, почти безумная идея жить у него все же была. Его буквально преследовала мысль найти Рут, ту самую девочку из далекого, почти стершегося детства. Прошло много лет, и возможно, они теперь совсем чужие люди, но ему почему-то очень важно было знать, что она жива и с ней все в порядке. Это была его единственная призрачная нить, связывающая с тем миром, что был до приюта, с миром, где могла существовать нормальная жизнь.

Вагон погрузился во мрак, говорящий о том, что поезд оказался у подножия стен города. Они проезжали небольшой тоннель, а когда он подошел к концу, на забитые людьми лавки вновь упал тусклый серый свет. Большинство пассажиров моментально проснулось и начало с жадным любопытством разглядывать окрестности. Далеко не все из них бывали в периферийных районах, а те, кто был отсюда родом, пытались найти в мелькающем пейзаже давно забытые, но дорогие сердцу места.

Поговаривали, что Канцлер отдал распоряжение возвести такую же гигантскую стену по всему новому, расширенному периметру города. Планировалось, что ее возведение займет не меньше пятнадцати лет, но Рихард все равно не мог понять, откуда Чейнстокс достанет столько необходимых ресурсов, а самое главное – Бегерида. Ведь чтобы инкрустировать им подобную стену, исходного материала потребуется куда больше, чем для тех относительно тонких преград, что проводили границу между периферийными кварталами.

Доступные для добычи рудники были небывалой роскошью. Большинство из них находилось во власти новых хозяев планеты – тех самых Войдов. Те же месторождения, что удалось своевременно оградить от их вмешательства, превратились в места наиболее ожесточенных, беспощадных схваток между потомками прежде правящих этим миром корпораций.

Стоило одному из городов-государств захватить рудник, как другое тут же концентрировало все свои силы в этом направлении, чтобы отбить его. Уходя, проигравший непременно уничтожал свои наработки и взрывал шахты, чтобы они не достались врагу. Так повторялось до бесконечности, пока разобщенное, погрязшее в междоусобицах человечество не осознало, что выгода от подобной тактики «выжженной земли» сравнима с бессмысленным сотрясанием воздуха. Но осознать не значило остановиться.

– «Почему же мы или они не даем друг другу накопить достаточное количество Бегерида и вернуть человечеству то, что когда-то ему по праву принадлежало?» – Рихард до сих пор помнил, как его одноклассник по имени Анхельм задал этот вопрос их учительнице, фрау Дифенбах.

Помнил он и о том, как замялась, как явно смутилась их учительница с ответом. Ей вовсе не хотелось становиться той, кто развеет иллюзии юнцов в отношении человеческой природы. Фрау Дифенбах долго и аккуратно подбирала слова, но, если отбросить красивую обертку, их смысл сводился к простой и циничной истине: ни одно из выживших городов-государств не будет думать об интересах другого. И уж тем более о благе всего человечества.

Стоит Чейнстоксу завладеть чрезмерным количеством бегерида, и он тут же начнет оттеснять бесплотных врагов от своих границ, и будет делать это до тех пор, пока в конечном итоге не сделает другие города-соперники частью своей собственной, чейнстокской резервации заперев их вместе с Войдами. Война всех против всех – вот единственный закон, который человечество усвоило по-настоящему.

Рихард тогда не поверил ей, наивно полагая, что люди все же способны договориться и найти общий язык. Но чем больше он находился в том жестоком мире, в котором родился, тем больше начинал в этом сомневаться. Карл Майер как-то сказал ему, что стоит как можно скорее разочароваться в жизни, чтобы наконец-то начать ее жить. Сейчас, с высоты своего восемнадцатилетнего возраста, глядя на мелькающие за окном убогие поселки, Рих был с ним полностью согласен.

Через несколько часов пути поезд окончательно покинул город и его окрестности. Лейтенант объявил, что до прибытия на распределительную станцию не меньше четырех суток пути. Монотонное, укачивающее покачивание и открывающаяся за окном однообразная картина все же заставили Риха ненадолго задремать. Разбудила его суета, возникшая во время раздачи скудных дорожных пайков – сухарей и соленой рыбы.

Ночь пролетела без происшествий, а утром из кухонного вагона каждому даже принесли по жестяной чашке, на дне которой плескалось по несколько глотков жидкого, горчащего, но такого желанного горячего кофе. Рихард поднялся с места, ощущая, как его собственное тело, все мышцы и суставы, с трудом пытаются вернуться к исходной форме, после того как последние часов пятнадцать непрерывно было одним из пазлов гигантской, безвольной картины, нарисованной человеческими телами.

Весь оставшийся путь не сильно отличался от предыдущего. Сон, еда, короткие выходы в тамбур подышать, отсчитываемое с тоской количество оставшихся сигарет. Изредка за окном мелькали одинокие будки подстанций, питающих тонкую, но непрерывную линию Цепи, ограждающую железнодорожные пути от внешнего вмешательства. Несколько раз Рих видел проезжающие в противоположном направлении поезда. Они шли с зарешеченными окнами, и в них можно было разглядеть бледные лица раненых и тех, кто свое уже отслужил и возвращался домой. Лица этих людей были пусты и отрешены.

Больше всего его напугало одно серое, мрачное здание с множеством высоких труб, из которых обильно, густыми клубами валил черный, едкий дым. Оно было самым большим сооружением с тех пор, как они покинули Чейнстокс. Проносясь мимо небольшой станции при этом здании, Рихард успел разглядеть, как из только что остановившегося санитарного поезда солдаты в защитных комбинезонах и масках выгружали на носилках тела, завернутые в серую ткань. Он подумал тогда, что должно быть эта жуткая конструкция, напоминающая гигантского механического ежа, и являлась тем самым крематорием, о котором шептались еще в приюте.

К концу пути у Рихарда так сильно разболелся позвоночник, что он готов был пойти на что угодно, лишь бы поскорее выбраться из этого треклятого вагона. Свисток, еще недавно висевший на груди у того самого лейтенанта, возвестил о прибытии, пробуждая всех, кто еще был в состоянии спать. Дважды повторять не требовалось, и новобранцы, как стадо, покорно и понуро высыпали из поезда на длинную, заставленную ящиками платформу.

Дальше ехать было нельзя. Пути сворачивали широкой дугой, уходя в депо. Оказавшаяся на платформе толпа новобранцев молча, с остервенением разминала затекшие конечности, пытаясь вернуть своему телу утраченную за долгие дни эластичность. Рихард огляделся по сторонам и быстро прикинул, что таких, как он, набралось чуть меньше тысячи человек. Судя по разности возрастов и состоянию одежды, далеко не все собравшиеся были выпускниками приютов. Здесь были и люди постарше, с обветренными, усталыми лицами.

Ответственные за вагоны лейтенанты пытались построить своих людей, ограждая их от смешения с другими. Рихард занял свое место в строю и, поймав момент, закурил, с холодным интересом наблюдая за окружавшей его суетой. За последние пять дней это было самое интересное и живое зрелище, что он видел.

Призвав подопечных к покорности, облаченные в форму офицеры заставили новобранцев нестройной, сбивающейся колонной маршировать по направлению к востоку. Несколько километров постоянного спотыкания и окриков сержантов, и их маленькая, неопытная армия вышла к широкой, мутной реке, за которой на высоком холме виднелись суровые очертания настоящей, древней крепости.

Рихард никогда прежде не видел подобных сооружений вживую. Лишь в потрепанных учебниках истории можно было найти репродукции старинных гравюр утерянных эпох. Толстые, поросшие мхом каменные стены, высокие стройные башни и узкие, как щели, бойницы выглядели в точности такими, какими Рих запомнил их еще со школьных времен.

Было заметно, что время и войны не обошли этот памятник прошлого стороной. Даже отличие в окрасе камней, темные пятна копоти и места с более свежей, современной кладкой выдавали в облике крепости ее бурную, трагическую историю. Тем не менее, ее внушающие размеры и суровый, величественный внешний вид не могли не поражать. Если Рих хорошо помнил историю, возвести ее должны были около тысячелетия назад, во времена, сильно предшествующие появлению стрелкового оружия, когда главной угрозой были тараны и стрелы.

У возведенного на берегу небольшого, видавшего виды деревянного причала их уже ждал паромщик и его немногочисленная команда. Река была весьма широкой, а течение несомненно опасным, быстрым и коварным, из-за чего решивший самостоятельно переплыть эту водную преграду человек должен был быть либо глупцом, либо находиться за гранью отчаяния.

Паром был всего один и вместить мог лишь один вагон новобранцев, отчего стоявшие в очереди подразделения вынуждены были устроить импровизированный привал. Когда большинство людей повалилось на влажную от росы траву, Рихард смог разглядеть вдалеке, на противоположном берегу, едва заметную в утренней дымке стену Цепи. Присаживаясь на корточки, он надеялся на то, что за ее питанием и целостностью следят как минимум не менее тщательно, чем в самом Чейнстоксе.

Когда очередь на пересечение реки дошла до его вагона, Рих оказался неподалеку от управляющего всем процессом паромщика. Он заметил, что большинство других пассажиров инстинктивно стараются держаться от него подальше, как от прокаженного. Краем уха он подслушал обрывки разговора двух явно не самых смышленых жителей Чейнстокса, из которого узнал, что пересекаемая ими широкая водная линия называется рекой Смерти. И что прошедший через эту черту вряд ли когда-либо вернется обратно.

Сам паромщик, судя по шепоту, был живой легендой. Говорили, что он работает здесь с двенадцати лет и лично проводил на тот свет сотни тысяч человеческих душ, в том числе и двух своих собственных сыновей. Рих внимательнее к нему пригляделся, чтобы убедиться, что внешний вид действительно соответствует созданному вокруг него зловещему образу.

Это был мужчина крупного, могучего телосложения, с густой, спутанной седой бородой и безжизненным, остекленевшим взглядом выцветших, будто выгоревших на солнце глаз. Его жилистые, покрытые шрамами руки были размером с кирпич и делали его не совсем похожим на обычного человека. Кто-то из новобранцев, явно не посвященный в витающую вокруг легенду, решил с ним заговорить, но был проигнорирован, словно пустое место.

Кто-то из стоявших рядом высказал предположение, что старик попросту немой, но Рихард в это не верил. Не верил он и в то, что старик является каким-то мистическим проводником душ в загробный мир. Скорее всего, когда-то давно он был обычным человеком. И Рих считал, что прекрасно его понял. Какой смысл заводить знакомство, привязываться к человеку, которого спустя неделю, месяц или год ты, скорее всего, повезешь обратно холодным и бездыханным и в тот раз вы уж точно будете молчать?

Вместо разговоров, паромщик монотонно, словно заводная машина, опускал длинный, отполированный руками деревянный шест в мутную воду, пытаясь нащупать дно, чтобы от него оттолкнуться. Рихарду даже показалось, что тот намеренно, специально старается не смотреть в лица своих временных пассажиров. Он просто делал свое дело, забавно перебирая пальцами по шесту после каждого отталкивания, будто отсчитывая такт. Должно быть, это была какая-то особая, приобретенная за долгие годы форма безумия, единственный способ сохранить рассудок, но Рих точно не намеревался его осуждать. Каждый выживал как мог.

Когда они наконец достигли противоположного берега, предыдущих групп на нем уже не было. Лейтенант выстроил их у небольшого, поросшего бурьяном склона и отдал короткий, ясный приказ: «Раздеться догола!». Новобранцы неохотно, стесняясь и косясь друг на друга, расстались со своей гражданской одеждой. Осенние морозы к тому времени уже начали вступать в силу, и Рихард слышал, как вокруг него постукивают зубы дрожащих от холода и страха будущих солдат.

Выстроив своих подопечных в одну длинную очередь, лейтенант пригласил кивком парикмахеров – нескольких угрюмых мужчин в заляпанных фартуках. Пара десятков выверенных, быстрых движений тупыми ножницами и Рих лишился большинства своих непослушных, темных волос. Все происходящее напоминало ему некоторое подобие промышленного конвейера на заводах, которые он видел на картинках.

Сперва они оказались в цеху, очищающем их от старой, «гражданской» упаковки. Их одежда без разбора сгребалась и складывалась в объемные деревянные ящики, и Рихард был практически уверен, что больше своей поношенной куртки он никогда не увидит.

Затем их тела подвергались санитарной обработке, в ходе которой их лишали большинства волос на теле, в надежде избавиться от возможных паразитов из разряда блох или вшей. В самом конце новобранцев ждало полное, финальное очищение. Продрогшего Риха сержант грубо подтолкнул к деревянному ведру, наполненному кусками мыла, и взглядом дал понять, что ванной ему на ближайшее время послужит ледяная вода реки. Несколько военных врачей внимательно следили за тем, чтобы никто из новоприбывших не позволял себе халтурить и хорошенько, с мылом, отмыл все участки тела.

Вода показалась Рихарду просто ледяной, обжигающей кожу. Не тратя время на бессмысленные споры и протесты, он покорно, сжав зубы, смыл с себя всю дорожную грязь последней недели. Оказавшись на берегу лишь в одних тонких трусах, удерживая в посиневших от холода руках скопленные сигареты и коробок спичек, он с трудом удерживал свою челюсть от бешеного, неконтролируемого танца. Окружающие его люди с синими губами и мурашками на коже казались ему похожими на оживших мертвецов, и он прекрасно осознавал, что сам выглядит не лучше.

Благо, ждать их полного окоченения никто не собирался, и едва им стоило покинуть ледяную воду, как местный офицер тут же, отдавая команды, повел их быстрым шагом в сторону крепости. Рихарду стало страшно от мысли о том, как должно быть холодно и сыро в этом состоявшем практически полностью из камня древнем замке, но он был приятно удивлен, переступив порог огромных дубовых ворот.

Пограничный форпост оказался необычайно теплым и даже, в какой-то степени, уютным. Пройдя по покрытой крупной брусчаткой внутренней площади, они оказались в просторном, высоком зале с стрельчатыми сводами. Когда-то давно это сооружение, судя по архитектуре, должно быть представляло из себя место религиозного поклонения, но все эти теологические учения давно остались в далеком прошлом, канув в Лету вместе со старым миром.

Их вновь выстроили в длинные шеренги, направленные в сторону стоящих в конце зала простых деревянных столов. Облаченные в красивые, хорошо сшитые мундиры, младшие офицеры сверяли новоприбывших с имеющимися у них длинными списками. За спиной каждого из них суетилось несколько женщин из вспомогательного состава, быстро разбирающих заранее приготовленные стопки солдатской формы.

Когда очередь дошла до Рихарда, он успел немного согреться и, назвав свое имя уже без дрожи в голосе, получил небольшую тканевую нашивку, на которой нитями было аккуратно вышито «Р. Хартман». Фельдфебель, не глядя на него, махнул рукой назад, призывая Риха не отнимать его время и не задерживать остальных.

Очутившись среди женщин, он не сразу понял, чего от него хотят. Им пришлось повторить дважды, прежде чем Рихард смог объяснить, что не знает своего точного размера и роста. Та, что была постарше, с усталым, но опытным лицом, тут же окинула его оценивающим, быстрым взглядом и резко протянула руку.

– Нашивку, – командным, не терпящим возражений голосом пояснила она в ответ на его недоумевающий взгляд.

Смущенно извиняясь за свою непроницательность, Рихард протянул кусок материи. К этому времени девушка помоложе, стоявшая рядом, уже выудила из высокой стопки подходящий, на ее профессиональный взгляд, комплект формы и, приняв из рук наставницы нашивку, с невероятной, отточенной скоростью пришила ее к плечу кителя. Зажав иголку в зубах, она протянула Рихарду его комплект и, кивнув головой в сторону следующего зала, пригласила его пройти через единственную дверь.