Чейнстокс

Чейнстокс

Константин Лебедев

© Константин Лебедев, 2025

ISBN 978-5-0068-7652-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Раздавшийся в нескольких кварталах к северу взрыв заставил задребезжать обрамленные деревянными рамами окна. Сточенный почти наполовину, карандаш лениво покатился по зеленому сукну стола, уступая всеобщему стремлению сдвинуться с места. Достигнув края, он на мгновение замер, а затем сорвался вниз, чтобы через секунду отстучать по паркету короткий, сухой щелчок.

Скованная в стоящем на ближайшей тумбе хрустальном графине вода начала свой разбег. Волны метались от стенки к стенке, бессильные найти выход и передать наружу полученный импульс.

Сидящий за столом мужчина не вздрогнул. Напротив, казалось, он ждал этого мгновения. Того самого, когда привычный мир придет в движение, а сигналом послужит озарившая утренний рассвет вспышка. Сторонний наблюдатель вряд ли смог бы определить, выражало ли его лицо нечеловеческую выдержку или спокойствие того, кто заранее знал о грядущем.

Проведя рукой по волосам, тронутым преждевременной сединой, он терпеливо отсчитывал секунды. Он ждал, когда за дверью послышится топот. Его предчувствие не обмануло и стук торопливых, но не переходящих в бег шагов, приближающихся по длинному коридору, не заставил себя ждать. Судя по частоте, обладатель этих надежных ботинок спешил, но все еще цеплялся за правила приличия.

Легкая усмешка тронула губы седовласого мужчины, когда массивная двустворчатая дверь содрогнулась от резкого стука. На улицах уже начинался хаос, пахнущий кровью, а его адъютант все еще стучался, веря в нерушимость этикета.

– Войдите, – прохрипел хозяин кабинета и тут же откашлялся, возвращая голосу привычную мягкость.

Двери распахнулись, и в кабинет вошел мужчина в коричневом мундире. Его шаг был отточенным и быстрым. На руке, чуть ниже плеча, красовалась широкая лента с вышитым символом – распахнутым глазом, знаком, внушавшим равный трепет и простому рабочему, и представителю высших эшелонов власти. Нарушитель спокойствия был всего на несколько лет младше хозяина кабинета, но выглядел моложе на целое десятилетие.

– Взрыв в правительственном квартале. Они добрались до арсенала крепости. Скоро будут здесь, – голос адъютанта, пребывающего в чине полковника, был удивительно спокоен, в нем не было и тени страха.

– Вы находите это удивительным? Этот котел рано или поздно просто обязан был взорваться. Теперь, у людей подобных нам есть лишь одна возможность спастись – притвориться частью кипящей внутри этого котла массы, скрывая, что все это время мы на самом деле были фрагментом покрывающей его крышки.

– Вы хотите сказать, что все кончено? Из верховной канцелярии пришел приказ усмирить бунт любыми средствами! Неужели мы не будем действовать? – адъютант не выдержал и, подойдя к графину, налил себе полный стакан едва утихшей воды.

– Идите домой, Вольфганг. Снимите форму, прежде чем покинете здание. Это даст вам хоть призрачный шанс. Поспешите к семье, обнимите жену и детей. И молитесь, чтобы никто из тех, кто сейчас заполняет улицы, не вспомнил ваше лицо, – глаза Штейна смотрели прямо на него, без гнева, но и без жалости.

Сам Штейн был облачен в строгий черный костюм. Шею стягивал тугой галстук, скрытый под жилетом, контрастирующим с белизной рубашки. Завязывая его несколько часов назад, он размышлял, что вскоре эту петлю, скорее всего, заменит другая. Оставалось лишь гадать, будет ли то веревка или струна от рояля.

– А вы? – прежде чем задать вопрос, адъютант залпом выпил воду до дна.

– В Чейнстоксе вряд ли найдется собака, не знающая моего лица. Слишком часто мое ненавистное им лицо красовалось на первых полосах. Не тратьте время, Вольфганг. Секунды, которые вы уделяете мне, могут стоить вам жизни.

Адъютант смутился. Штейн много лет не называл его по полному имени, а за последние минуты сделал это уже дважды. В его голову наконец пришло осознание, что это действительно конец.

– Для меня было честью, – он подошел к столу и склонился в низком, почтительном поклоне.

Они проработали бок о бок десятилетия, но Вольф так и не смог до конца понять сущность истинных замыслов своего начальника. Уже стоя на пороге, полковник бросил на него прощальный взгляд.

Терпеливо дождавшись, когда дверь закроется, седовласый мужчина откинулся на спинку кресла, позволив себе на мгновение расслабиться. Он знал, что больше его не потревожат. Со стороны улицы донеслись отголоски выстрелов, но они все еще были далеки, словно предгрозовой гул.

Потянувшись вперед, он взял со стола небольшой канцелярский нож для вскрытия писем. Острие лезвия поддело зеленое сукно, и он принялся методично, с почти хирургической точностью, отдирать ткань от полированной древесины. Работа заняла не больше пары минут, но за это время стрельба успела стать ощутимо ближе.

Сорвав полотно, он небрежно отшвырнул его на пол. Взору открылась поверхность стола, усеянная хаотичными линиями. Казалось, талантливый мастер, создавший этот шедевр, в последний момент безумия изуродовал собственное творение. Тем не менее, в хаосе вырезанных борозд угадывалась своя логика, недоступная постороннему взгляду.

Рука мужчины скользнула под пиджак, нащупав привычный вес в наплечной кобуре. Сухие пальцы отстегнули замок и коснулись прохладной рукояти револьвера. Он выхватил оружие, сдвинул скобу и откинул барабан. Пули, высвобожденные резким поворотом кисти, звонко посыпались на паркет. Не закрывая барабан, он положил револьвер на стол и отодвинул его от себя.

Это был осознанный шаг в попытке избежать двух соблазнов. Первый – пустить себе пулю в висок, уклонившись от суда толпы. Второй – рефлекторно оказать сопротивление, когда за ним придут. Он не знал, как поведет себя в решающий миг, и не хотел рисковать.

Стрельба гремела уже у самых стен. В общем хаосе теперь ясно различались отдельные крики. Горстка верных ему до последнего офицеров тщетно пыталась оборонять штаб-квартиру Видящих. Двор огласил первый стон раненого.

Штейн выдвинул ящик стола и достал оттуда прямоугольную картонную пачку. В этом картонном «гробу» оставалась одна-единственная сигарета. Он не курил много лет, с того дня, как врач озвучил ему смертельный приговор. Если бы не необходимость завершить начатое, он никогда не расстался бы с этой губительной привычкой. Теперь же он был уверен, что в гонке за право стать его убийцей пуля наверняка обгонит любой яд из табачного арсенала.

Щелчок зажигалки. Серебряный колпачок откинут, и пламя коснулось кончика сигареты. Тлеющий табак начал отсчет последних мгновений до появления бунтовщиков. С первой же затяжкой легкие ответили знакомым спазмом, заставив его закашляться. Ему почудилось, будто с них сходит омертвевшая кожа.

Поборов приступ, он уставился на открытую зажигалку. Затягиваясь, он несколько раз прокрутил барабан, призывая и изгоняя огонь. Абстрагировавшись от доносящихся из коридора звуков боя, он размышлял, как общество похоже на это нехитрое устройство. Можно сколько угодно крутить барабан, меняя скорость и нажим, но стоит единожды провернуть его против заданной траектории, и вся конструкция моментально полетит к чертям.

В коридоре послышались приглушенные голоса, а следом выстрел. Пуля пробила дверь, оставив в дереве аккуратное отверстие. Штейн резко крутанул барабан зажигалки против часовой стрелки, и хрупкий механизм сломался с тихим хрустом. Сделав последнюю затяжку, он совершил кощунство, придавив окурок о широко распахнутый глаз Видящих на корочке лежавшей на столе папки.

Двери с грохотом распахнулись, и кабинет мгновенно заполнился людьми. Их движения были резкими, а дыхание сдавленным от ярости. Штейн судорожно скользнул взглядом по их лицам и, не найдя того, кого надеялся увидеть, не смог сдержать горькой гримасы разочарования. Оценив обстановку и убедившись в отсутствии угрозы, стволы, направленные на него, нерешительно опустились.

– Время пришло, герр Штейн, – вышедший вперед командир отряда произнес это с презрительным пренебрежением, в котором одновременно сквозила и робость.

Ульрих Штейн знал его. В личном сейфе даже пылилось досье на этого человека. Когда-то, строя свою сложную игру, он размышлял, стоит ли устранить его заранее или еще можно использовать. Теперь эта, не стоившая внимания пешка, ставила точку в его великой игре.

– Я безоружен и готов следовать за вами. Прежде чем приговор будет исполнен, у меня есть последняя просьба. Мне необходимо встретиться с герром Хартманом, – пленник произнес эти слова с таким чувством внутреннего достоинства, что даже пропитанные ненавистью бунтовщики прониклись к нему легким уважением.

Отклонено, – отрезал лидер группы мятежников, после нескольких секунд замешательства.

Уверяю вас, это в наших общих интересах, – мягко, но настойчиво повторил Штейн.

С таким палачом, как ты, у нас нет и не может быть общих интересов! – в голосе зазвенел легкий намек на истерику.

Ульрих позволил себе слабую, печальную улыбку. Он поднялся и протянул руку к столу. Привычным, почти церемонным жестом он взял шляпу и так же плавно водрузил ее на седые волосы.

– Что ж, идем, – тихо прошептал он и уверенным шагом вышел из кабинета, не оглядываясь на конвоиров.

Спиной он ощущал их ненависть, тяжелую, как свинец. Осуждать их он не мог. Слишком долго они были свидетелями того, как Ульрих Штейн калечил их судьбы. Во дворе все еще слышались выстрелы, но их стройный хор говорил о том, что бой закончен и пришло время суда над теми, кто сегодня оказался в числе побежденных.

На повороте к лестнице один из конвоиров, молодой парень с перекошенным от гнева лицом, не выдержал и ударил его прикладом под лопатку. Штейн покачнулся, но удержался на ногах. Никто из конвоиров не сделал замечания, осуждающего импульсивность товарища.

Шестьдесят четыре ступени вниз. Он сосчитал каждую. Распахнутые двери впустили свежий утренний воздух, пахнущий дымом и порохом. Высокая арка, еще восемь ступеней, и их маленький отряд оказался во внутреннем дворе. Ульрих понимал, что следующая арка, ведущая в город, для него закрыта навсегда.

Его грубо развернули и прижали спиной к потрескавшейся кирпичной стене. Всего несколько часов назад она была безупречна. Рядом громоздилась груда тел. Среди мундиров выделялось одно, в гражданском. Распахнутые, невидящие глаза Вольфганга Зауэра смотрели в небо и говорили о том, что их прежний хозяин теперь где-то далеко.

Ульриха с силой прижали к кладке, заставив осыпаться кирпичную крошку из свежих пулевых отверстий. Расстрельная команда состояла всего из четырех человек, но этого было достаточно. Когда сегодняшние палачи и подсудимые занимали противоположные стороны, милосердия было куда меньше.

Он снял шляпу и отбросил ее в сторону. Его взгляд холодно оценил оружие в их руках – винтовки из арсенала внутренних сил. Качество хорошее, осечек быть не должно. Штейн видел, как дрожат их руки. Они еще не привыкли быть палачами. Для его убийства хватило бы и одного. Четверо были отобраны не для верности выстрела, а чтобы разделить груз вины за убийство.

– Зарядить оружие! – скомандовал руководитель карательного отряда.

Ульрих расправил плечи. В теле чувствовалась лишь невероятная, копившаяся десятилетиями усталость. Он сделал все, что мог и теперь заслуживал того, чтобы обрести покой.

– Приклад к плечу! – вспотевшие от напряжения подушечки пальцев легли на курки, готовясь отправить стоявшего у стены мужчину в самый глубокий из возможных снов.

В последние секунды Ульрих Штейн думал о том, что если чудо есть и все пойдет по его плану, то этот выстрел станет концом не только для него, но и для всего старого мира. Единственный фонарь, освещавший двор, заставлял его отбрасывать длинную тень, кончик которой почти касался ботинок его убийц.

– Огонь! – услышал он прозвучавший приказ.

– Не стрелять! – новый, властный и запыхавшийся голос ворвался во двор, едва опередив залп.

Знакомый голос и появление в арке постороннего человека заставили вздрогнуть стрелков, нервы которых были натянуты до предела. Эхо двух выстрелов, сорвавшихся все же с курков, пронеслось под сводами арки и растаяло в городе.

Глава 1

«Жертвы собственной беспечности:халатность привела к трагическим последствиям.Система защиты города доказала свою надежность, оперативно локализовав угрозу.»⠀Заголовок газеты «Чейнстокский вестник»187 день 264 года Э.Б.

Летнее полуденное солнце, пробивавшееся сквозь пыльные окна, было беспощадно. Оно выжигало последние остатки энтузиазма у учеников, запертых в душном классе. Сшитая из остаточных материалов форма липла к вспотевшим телам, вызывая раздражение. Подтяжки, удерживающие сшитые на вырост штаны, оставляли на пожелтевших рубашках влажные полосы.

Несмотря на все недостатки казенной одежды, сидевший за одной из задних парт Рихард очень ее любил. Форма выдавалась городом и была куда лучше тех обносков, что могли позволить себе жители периферийных кварталов Чейнстокса.

Фрау Дифенбах за учительским столом увлеченно о чем-то рассказывала, но мальчик ее не слушал. Все его мысли поглотила предстоящая авантюра, от которой живот нервно скручивало от смеси страха и нетерпения. Боязнь первым признаться в своем испуге решила исход дела – все молчаливо делали вид, что горизонт событий манит их куда сильнее, чем пугает.

Вылазку планировали на вчера, но Вил настоял на переносе. Его отец, инженер внешней Цепи, сегодня вместе со всеми коллегами должен был праздновать годовщину ее постройки. Это означало, что бутылки окажутся в руках рабочих раньше инструментов, и к полудню большинство обслуживающего персонала будет не в состоянии столь же бдительно исполнять свои обязанности.

По случаю праздника обычные уроки заменили часами, посвященными главной святыне Чейнстокса. Именно о Бегериде так оживленно вела свою речь фрау Дифенбах, покинув свой стол и расхаживая вдоль плохо вымытой доски. Несмотря на приятный тембр голоса и искреннее стремление донести знания, учительница славилась жестким характером. Рихард, как и многие другие, хорошо помнил каждую полосу, оставленную на теле ее розгами.

Впрочем, к физическому наказанию она никогда не прибегала без очевидных предпосылок. Каждый в классе считывал первое предупреждение, едва в ее голосе появлялись холодные нотки. В этот миг провинившийся ученик еще мог отступить, но разве хоть в какие-то времена это было в характере строптивых детей?

Рихард перевел взгляд на сидящего, а вернее, спящего рядом Уля. Его поражало спокойствие соседа по парте, положившего голову на сложенные руки. Рихард не мог уснуть всю ночь и был уверен, что не в состоянии сделать это и сейчас. Предвкушение прикосновения к запретному плоду заставляло время двигаться со скоростью улитки. Живой иллюстрацией этого эффекта служили настенные часы, безупречно работавшие все годы учебы Риха. Теперь их стрелки безвольно упали вниз и вот уже несколько часов неподвижно указывали на плавные линии цифры шесть.

Привыкшая держать класс в ежовых рукавицах, фрау Дифенбах в последнее время делала для Уля исключение. Причиной необычной мягкости была его мать. Полгода назад в поведении Гретхен начали проявляться первые признаки душевной болезни. Соседи и очевидцы шептались, что виной тому влияние запрещенного в Чейнстоксе культа «Освобождения».

Едва переступившая третий десяток женщина вдруг начала тихо, а затем и во всеуслышание утверждать, что все жители города являются пленниками. Муж тщетно пытался вразумить ее, но Гретхен была непреклонна. На все уточняющие вопросы она не давала внятных ответов. Улю было невыносимо больно смотреть, как еще недавно полная жизни мама увядала на его глазах. Грязные растрепанные волосы, запавшие глаза, исхудавшие щеки были совсем не тем портретом, к которому он привык.

Распространяемая ересь не могла остаться без внимания Видящих. Месяц спустя машина, полная людей в коричневых мундирах, появилась на улицах 267-го квартала. Вся окрестная детвора, включая Рихарда, сбежалась поглазеть на высоких гостей из самого центра. Первое, что отметил про себя Рих, было качество ткани, из которой была сшита форма Видящих. Хватало одного взгляда, чтобы понять, что эту одежду приятно ощущать на теле.

Молодые Видящие остались у машины, а двое старших поднялись в квартиру Уля. Несколько отчаянных мальчишек осмелились приблизиться к охранявшим транспорт офицерам. Те доброжелательно улыбнулись и даже разрешили потрогать капот столь редкой для окраин техники.

Было видно, что носителям эмблемы с глазом на повязке льстило внимание провинциальной детворы. Молодые люди недавно надели почетную форму и с удовольствием вкушали первые лавры своего положения.

Рихард был свидетелем приезда Видящих не в первый раз и, несмотря на их приветливость, знал, что ничего хорошего их визит не сулит. Скорее всего, через полчаса те же улыбающиеся люди выведут маму Уля, деликатно поддерживая под руки. Лицо Гретхен не будет выражать страха. Возможно, она тоже будет улыбаться не свойственной ей прежде, застывшей улыбкой. Шум мотора исчезнет за поворотом и Гретхен даже не обернется в последний раз взглянуть на близких сквозь заднее стекло автомобиля. Больше ее никто никогда не увидит.

Заплаканный Уль будет порываться броситься за ней, но крепкая хватка отца не позволит ему это сделать. Для них двоих все произойдет точно так же, как для любого другого наблюдателя этой картины. Встречи с Видящими всегда происходят один на один. Все время, что займет беседа, отец и сын будут молча стоять на улице у четырехэтажного дома и следить за каждым бликом окон своей квартиры, в которую им нельзя войти.

Но в тот раз все произошло иначе. Видящие покинули дом без своего трофея и усевшись в машину поспешили покинуть двор. Такое тоже случалось, но это вовсе не значило, что Гретхен может чувствовать себя в безопасности. Несмотря на свой юный возраст, Рихард готов был поспорить, что не пройдет и недели, как она исчезнет при загадочных обстоятельствах.

Привлеченные зрелищем зеваки тут же утратили интерес к происходящему и начали расходиться по своим делам, а через неделю, когда Уль вернулся из школы он обнаружил свою мать зависшей под потолком. Грубая простынь обвивала ее шею и закреплялась на чугунном крюке, прежде служащим в качестве держателя для люстры. Покачивающиеся ноги изредка касались ножек перевернутого табурета.

На стене позади было вырезано одно-единственное слово: «Освобождение». Надпись выглядела крайне небрежной, словно оставивший скупую предсмертную записку человек находился в состоянии истерии. Для ее создания Гретхен использовала кухонный нож, а когда тот пришел в негодность завершила дело при помощи обычных вилок. Помятые металлические «кисти» так и остались лежать у стены.

После случившегося фрау Дифенбах попросила Рихарда приглядеть за Улем. Мальчик и правда замкнулся в себе, и, не обладай он унаследованной от матери красотой и врожденным талантом к наукам, рисковал стать изгоем. Рихард, не будучи черствым, с готовностью взялся за порученное учителем дело. Он торжественно принял Уля в свою компанию, где до того состояли лишь Виланд и Рут. Прежде все трое воспринимали нового члена своего братства исключительно как неприятного зазнайку.

Прошло два месяца, и Рихард добился первой улыбки на лице своего подопечного. Он радовался прогрессу, но чем больше Уль возвращался к жизни, тем чаще Рихарду приходилось переживать из-за самого неожиданного повода. Дело было в Рут и ее увеличивающейся с каждым днем симпатии к новичку.

Рихарду было стыдно за чувство, боровшееся в нем с добродетелью. С одной стороны, он был по-детски счастлив, что смог вернуть Уля к жизни, несмотря на всю пережитую тем боль. С другой – юношеская ревность сжигала изнутри. Настигшая его в одиннадцать лет первая влюбленность вызвала небывалую сейсмическую активность в области сердца.

Покачиваясь на стуле и размышляя обо всем сразу, Рихард не заметил, как стал объектом пристального наблюдения фрау Дифенбах. Те послабления, что были введены для Уля, вовсе не распространялись на его соседа.

– Назови главные уникальные свойства Бегерида, – учительница не обратилась к Рихарду по фамилии, но весь класс мгновенно понял, к кому адресован вопрос.

– Анизотропия и электропроводность, – сразу же ответил ученик.

Он слегка расслабился, осознав, что фрау Дифенбах лишь хотела вернуть его с облаков на землю, а не устраивать показательную порку. Эти термины знал каждый житель Чейнстокса еще до того, как постигал их смысл.

– Верно! Несмотря на внешнее отличие от кристаллических форм, он обладает частью их свойств. Именно анизотропия – разный результат при изменении направления воздействия позволяет нам существовать в безопасности. Как именно, Анхельм?

– Цепи, – не менее уверенно, чем Рихард, ответил рыжеволосый мальчик.

– Да, Цепи защищают нас от того, что находится за стенами. Кому мы обязаны этой безопасностью? Рут?

– Исследователю Фридриху Кнеллеру, – тут же откликнулась девочка.

Рут была одной из лучших учениц, уступая лишь Улю. Если сосед Рихарда был обязан успехами врожденному таланту, то Рут достигала высот за счет невероятного упорства и усидчивости. Больше всего ей нравилась биология. Ее мама возглавляла группу по озеленению четырех ближайших кварталов и с детства привила дочери любовь к ботанике.

– Ученый-физик, он первым догадался, как обратить во благо то, что едва не поставило человечество на грань вымирания. Дом, в котором он жил, расположен к северу от Чейнстокской бухты и сейчас является музеем. Если повезет, в следующем году я постараюсь устроить для вас экскурсию. Вильгельм, расскажи, с чего он начал?

– Он предположил, что раз прежде Войды не выходили на поверхность, значит, их что-то сдерживало. Находясь далеко от эпицентра катастрофы, Кнеллер располагал временем, которого не было у других. Имея на руках образцы Бегерида, он начал эксперименты с использованием электрического тока.

– Продолжай, Рихард, – переключилась фрау Дифенбах.

– Он быстро выяснил, что Бегерид обладает потрясающей электропроводностью. Позднее убедился, что при воздействии тока с разных направлений эффект различен. При поперечном методе Фридрих подтверждал электропроводность, но настоящее открытие ждало его, когда он изменил подход.

– Именно! Продольный метод показал, что Бегерид не только пропускает ток, но и удерживает его часть, превращаясь в подобие излучателя. Бег-излучение стало тем щитом, что укрыл нас от охватившей мир напасти.

Рихард позволил себе едва заметно хмыкнуть. Слово «напасть» было последним, что стоило подобрать для описания апокалипсиса, случившегося более двух веков назад. В Чейнстоксе ещё жили люди, чьи предки помнили рассказы очевидцев той, прежней жизни.

Говорили, раньше люди были свободны в своём передвижении, а вся планета принадлежала наиболее приспособленному для выживания виду. Миром правили корпорации – гигантские конгломераты, сравнимые с государствами. У них были свои города, дороги, даже частные армии. Но истинными звёздами коммерческого небосклона стали компании по добыче полезных ископаемых. Допотопные буровые машины за каких-то полвека превратились в настоящие чудеса техники.

Открытие Бегерида полностью перевернуло игру. Лёгкий, невероятно прочный, он мгновенно обесценил все прочие руды. Но главная его тайна крылась не в этом. Геологи обнаружили на образцах микроскопические частицы иного вещества – того, что могло многократно ускорить ход человеческого прогресса. Учёные лихорадочно строили гипотезы о новых видах энергии, источнике бессмертия, ключе к звёздам.

Одержимые грядущим открытием, люди стали относиться к самому Бегериду как к побочному продукту, красивой безделушке. Минерал расползся по всей планете, став материалом для домов, статуй и сувениров.

Оставалось лишь одно – создать бур, способный преодолеть не только земную кору и мантию, но и сам Бегеридовый слой. Началась технологическая гонка. Четыре корпорации вступили в схватку за право первыми добраться до сокровища. Рихард видел в учебнике истории выцветшие вырезки из газет того времени. Соперничество превратилось в грандиозное шоу с невиданной прежде ставкой.

В ход пошло оружие. Армии одной компании громили рудники другой. Изначально корпорации старались вести разработки вдали от густонаселённых районов. Но, потеряв ключевую шахту, компания «Рандголд» отчаялась и начала буровые работы прямо в своей столице.

Несмотря на потерю времени, учёные «Рандголда» первыми создали бур, способный пробить Бегеридовый слой. Они обогнали восточного гиганта «Дайхайку» на считанные часы, и эта победа стоила им всего.

Момент преодоления слоя должен был стать величайшим событием века. Всё руководство «Рандголда» в своих лучших костюмах собралось у пробуренной шахты, надменно позируя фотографам. В те времена фотоаппараты были громоздкими и неудобными, а снимки получались смутными и зернистыми, но войти в историю хотелось всем.