(Не)слуЧАЙная вдова, или Сердце в аренду

Ника Смелая

(Не)слуЧАЙная вдова, или Сердце в аренду

Глава 1 Евдокия Петровна

– У Евдокии Петровны амнезия на почве стресса из-за утраты супруга, – незнакомый старичок в сером заношенном до дыр костюме отчитывался о состоянии моего здоровья симпатичному, высокому брюнету с синими (да, да, не голубыми, а именно синими) глазами, которого я знать не знала.

И я бы, возможно, даже на него засмотрелась или попросила телефончик, если бы не надменный вид и недовольное выражение лица красавчика. И, конечно, если бы в этом месте существовали мобильные устройства связи. Но их, к моему великому сожалению, здесь ещё не изобрели.

– Это всё? Почему она упала в обморок? Больна? – голос у мужчины был настолько приятный, что я невольно прислушалась. – Нужны какие-то лекарства?

– Нет, что вы, Николай Алексеич. Ничего не требуется. У дам в её положении такое бывает, – затряс седой бородкой старик и стал при этом его похожим на козлика из детских сказок.

Выглядело это настолько забавно, что я не сдержала смешок. И только то, как синхронно и зло зыркнули на меня оба мужчины, заставило нервно сглотнуть и прикрыть рот ладошкой.

Я лежала в постели, укрытая тёплым одеялом. Комната была мне знакома: просыпалась в ней на протяжении последней недели, день за днём надеясь, что на следующее утро открою глаза где-то ещё. Где угодно, но только не здесь, но, кажется, этому моему желанию не суждено было исполниться.

Красные обои с замысловатым узором, картины с изображением рек, яблочных садов и пастбищ с коровами, тяжёлые бордовые занавески на окне – всё это было настолько безвкусным и аляпистым, что одним своим видом вызывало тошноту и головокружение. Но больше всего раздражало то, что всё это было не моим. Комната, дом, город. Даже тело, в котором я находилась, казалось мне чужим и непривычным.

Неделю назад, впервые открыв глаза в этой странной спальне, я заподозрила, что что-то не так. А стоило мне подойти к зеркалу – и вовсе чуть в обморок не хлопнулась, ведь в нём отражалась далеко не я.

Вот только сказать я никому об этом не могла, потому что, во-первых, никого здесь не знала, а во-вторых, никак не могла вспомнить, кто же я такая и как эта самая “настоящая я” когда-то выглядела.

При этом то, что совсем недавно я, наконец, накопила на новенький мобильник с пятью камерами и выплатила долг за просроченную на пару месяцев аренду, я помнила, а вот имени своего или откуда я родом – нет.

– В каком таком положении? – решила поинтересоваться у старика, который судя по всему был местным доктором.

Не просто же так он мял моё запястье целую четверть часа, нащупывая пульс, и тыкал в грудную клетку стетоскопом, проверяя дышу ли я или уже отправилась к праотцам. Хотя и так было прекрасно видно, что я жива-здорова. Подумаешь, голова закружилась! От духоты это и местного “декора под старину”.

– Николай Алексеич, голубчик, можно вас на пару слов? Тет-а-тет, так сказать-с, – последнее седовласый практически прошептал своему собеседнику.

Вопрос мой так и остался без ответа, будто меня никто и не слышал или не считал нужным удовлетворить моё любопытство.

Мужчины вышли, а вместо них вошла женщина, которая в первый день моего здесь пребывания назвалась Агриппиной и помогла мне освоиться, хотя я этого не просила и оставаться в этом странном месте не собиралась.

– Ой, барыня, напугали-то как! – запричитала моя помощница. – Всё ведь хорошо было. Да, умом немного повредились после похорон, поплакали, но опосля-то здоровая же были, розовощёкая. А стоило этому чёрту окаянному явиться, побелели вся и на пол рухнули. Я уж думала убилися и вослед за супуржником своим отправитесь. Уж так вы его любили, пылиночки сдували, дома всё сидели, нос на улицу не казали. Мы уж тут забыли, какая вы на личико. И на тебе! Как папеньки вашего не стало, мир словно рухнул. Как быть-то нам? Кто работникам платить станет? Уж не Озерову ли фабрика-то в руки перейдёт?

Говор у Агриппины тоже был своеобразный. Я будто в глухую деревню попала за тридевять земель от столицы или смотрела вживую какое-то театрализованное представление. Знала ведь, что одежду такую давно не носят, лапти не плетут, с лучинкой по вечерам пряжу не прядут и без телефонов и интернета не обходятся.

– Озеров это кто? – спросила у женщины, повергая её в очередной шок.

Каждый раз, когда меня интересовали очевидные, по её мнению, вещи, она так харизматично таращила на меня глаза, что становилось смешно.

– Дак вот только ж вышел он от вас, – Агриппина указала пальцем на дверь, за которой скрылись мужчины. – Арендатор ваш, сынок купца Озерова, Николай Ляксеич. Вы ему сами на прошлой неделе перед припадком-то шипким половину помещений фабришных сдали в пользование. Неужто и это запамятовали?

Естественно, ничего подобного я знать не знала. Равно как и того, зачем это сделала, и почему именно этот человек вызвал ко мне врача и беседовал теперь с ним тет-а-тет за дверью. Зато за время пребывания в этом месте мне стало известно, что зовут меня Евдокия Щербакова, я – молодая вдова какого-то там купца и жить мне после его смерти не на что, так как оставил нынешний покойничек после себя столько долгов, что мне при всём желании не расплатиться.

Правда, сколько именно, мне так никто и не сказал. А также не назвал кредиторов и срока выплаты загадочной “неподъёмной” суммы.

– Антихрист он, точно говорю, – зашептала Агриппина, когда дверь открылась и в комнату вернулся синеглазый.

Я бы, конечно, с ней поспорила. С такой внешностью, как у этого Озерова, ему бы на обложки журналов или в актёры самое то, но никак не в антагонисты Всевышнего: чётко очерченные скулы, прямой нос, брови домиком, сложен, как хороший культурист. Хотя под старомодной рубашкой с жилетом и намотанным в три слоя шейным платком особо ничего и не видно, но широченные плечи и сильные руки даже этим тряпьём не скроешь.

– Что же, Евдокия Петровна, у меня для вас две новости. С какой начать? – поинтересовался одетый с иголочки (правда, всё по той же допотопной моде) мужчина, разглядывая собственные карманные часы на серебряной цепочке.

– Давайте с хорошей, – слегка охрипшим голосом ответила я.

– Не припомню, чтобы сказал, что таковая имеется, – скривился мой арендатор.

– Тогда с любой? – пожала плечами и только тогда удостоилась быстрого холодного взгляда исподлобья.

– Вы не умираете и на лекарства вам тратиться не придётся, – начал мужчина, глядя в окно. Судя по всему, проверял, далеко ли ушёл доктор.

– Что же в этом плохого?

Агриппина тем временем тихонько поднялась и вышла из спальни, оставив меня с “Антихристом” наедине. Хороша помощница, ничего не скажешь.

– То, что послезавтра вы выходите замуж. И это не обсуждается.

– Что-о? Как это замуж? Мне сказали, что я только овдовела. Куда мне снова замуж? И, главное, зачем?

– Затем, что вы брюхатая, Евдокия Петровна. Поверьте, в мои планы это тоже не входило, но отказываться от собственного ребенка я не планирую. Будьте добры, уж постарайтесь явиться в церковь вовремя. – Озеров громко захлопнул свои часы, нервно убрал их в карман и вышел из комнаты, ничего больше не объяснив.

– Вот те здрасьте! – на выдохе буркнула я, прикладывая ладонь к животу.

Это как они, интересно, определили? В гинекологическое кресло меня никто не сажал, кровь на ХГЧ не брал, а беременность выявили. Озеров этот тоже хорош! Нет, есть такая буква в этом слове, конечно, не спорю. Я даже телефончик у него стрельнуть хотела, но! Агриппина сказала, что Евдокия мужа любила и носа из дома не показывала. Когда успела, кхм… обрюхатиться да ещё и не от супруга?

Сдохло что-то в Датском королевстве, мусье Николай Ляксеич. Не складывается пазл-то.

Как там говорят? Поматросил и бросил? А в моём случае что же? Обрюхатил и подгадил? И да, вторую новость (которая тоже не из приятных) я так и не узнала.

Глава 2 В долгах, как в шелках

Поднялась с постели и прошлась по комнате. Ничегошеньки в ней не изменилось. Всё тот же запах сырости, те же жуткие обои, тот же унылый промозглый осенний пейзаж за окном.

Хотя новостей сегодня мне хватило с лихвой. Мало того, что заявился арендатор, при виде которого мне резко стало плохо и в глазах потемнело, так он ещё и врача пригласил, который наврал с три короба про брюхатость и стресс. Слово-то какое! Брюхатая. Аж коробит. Словно кобыла какая-то или корова. Можно же было и как-то иначе сказать. Да и быть такого не может! Не чувствую я себя беременной ну вот ни разу. Я собой-то себя не чувствую.

Должна признать, что стресс у меня всё же имелся и немалый. Целую неделю мыкаться неизвестно где, будучи неизвестно кем в каком-то историческом захолустье – довольно весомая причина для паники. И мой обморок, видимо, стал апогеем постоянного нервного напряжения.

В первые дни усиленно пыталась вспомнить, кто я такая и кому можно сообщить о себе, чтобы меня забрали из этого вертепа, но на ум так ничего и не пришло. Ни одного имени, ни одного адреса. Зато когда увидела местные удобства во дворе и пресловутую ночную вазу, которую мне ставили каждый вечер под кровать, как горшочек маленькому ребенку, в сознании тут же возникла картинка привычной мне ванной комнаты с раковиной и унитазом прямо в квартире. Квартире, а не деревянном, пусть и двухэтажном, доме где-то в глуши.

Но надо отдать должное Агриппине. Несмотря на моё странное, по её словам, поведение, она терпеливо отвечала на любые мои вопросы, готовила еду, ходила на базар и даже научила меня надевать чулки. Боже! Чулки! Да я в жизни такой жути не носила. Белые плотные, но несмотря на это, постоянно рвущиеся носки выше колена, которые надо было под ним подвязывать тесемкой, чтобы не свалились в самый неподходящий момент. Себя не помнила, но джинсы, кроссовки и широкие джемпера, которых в моём гардеробе было с десяток, видела перед глазами, словно наяву. Вот только в теперешней моей яви о них оставалось только мечтать.

– Евдокия Петровна, голубушка, сколько ж раз повторять вам? Не Тьмутаракань это, а Коломна. Крупный город с церквами, базарами, фабриками и даже театром. У нас и аптека своя имеется, и больница. Разве ж можно такое забыть? Ох, чую, несладко нам придётся из-за того, что вы головушкой ушиблись, – досадовала моя помощница, раскладывая по тарелкам кашу.

Именно её мы ели на завтрак, обед и ужин. В обед она сопровождалась куском масла, по вечерам – молитвой Господу нашему, как говорила Агриппина. И только по утрам к тарелке серой безвкусной жижи женщина подавала воздушную пастилу, которую, к слову, производила фабрика, располагавшаяся прямо за домом. Моя, стало быть. Но, несмотря на это, сладкое было в дефиците, так как весь товар уходил на продажу, а выручка – на зарплату рабочим и погашение долгов моего почившего супруга. От неё почти ничего не оставалось. Больше есть в доме было нечего.

Зато в избытке был чай!

– Вам какого? – поинтересовалась женщина, проверяя, закипел ли самовар. – С душком аль обычного?

– Любого, Агриппина. А это точно не постановочная площадка? Сколько же можно-то уже? Неделю меня тут валындаете. Зачем я вам сдалась? – я не теряла надежды на то, что всё вокруг ни что иное как фарс.

В какой-то момент даже предположила, что место это похоже на декорации к одному известному фильму, где избалованного мажора “закинули в прошлое”, чтобы перевоспитать. Пару суток ходила довольная, пытаясь найти камеры или какие-то зацепки, указывающие на то, что захолустье – одна большая сцена, а местные – актёры, но у меня ничего не вышло. Да и мажоркой, если честно, я себя не помнила, и то, что мне наливали чай и накладывали еду, было непривычно и странно.

Агриппина даже батюшку ко мне пригласила, чтобы тот исповедал хозяйку, которая “стала будто чумная и нелепицу какую-то мелет”. Отец Виталий, конечно, дело своё сделал, но, уходя, только покачал головой и тяжело вздохнул, давая женщине понять, что умом я действительно тронулась.

А на следующий день ко мне пришёл высокий худой мужчина, представившийся Марком Фридриховичем Шпрейном, бухгалтером моего отца и заведующим финансами фабрики, которая по завещанию перешла в моё распоряжение.

– Евдокия Петровна, я, конечно, понимаю, что вы в трауре. Шутка ли, похоронить супруга, а следом сразу и родителей! Но финансовые вопросы, связанные с фабрикой, не терпят отлагательств, – начал он, доставая какие-то бумаги из довольно пухлой папки. – Предприятие продолжает работу, а вся прибыль идёт на оплату наёмным трудящимся. Сами знаете, сезон ведь. Скоро яблок станет меньше, сократим штат и будет попроще. Но сейчас у нас просадка. Нужно как-то её компенсировать. Ваш папенька оставил распоряжения на такой случай. Ознакомьтесь и подпишите, – мужчина протянул мне лист бумаги, исписанный мелким текстом, вчитаться в который у меня никак не выходило.

А ещё я наконец поняла, что ничегошеньки про фабрику, яблоки, сезон и расходы не знаю, равно как и про всё остальное. И мне даже стало любопытно, как тут всё устроено, и могу ли я чем-то помочь в сложившейся ситуации, раз уж всё равно тут застряла. Неизвестно насколько.

Именно тогда в кабинет, где мы беседовали с бухгалтером, совершенно по-хозяйки, без стука, вошёл тот самый Озеров, при виде которого мне резко поплохело. Хотя я всё-таки считаю, что виной тому спёртый воздух в доме и нервное напряжение не одного дня, а целой недели.

– Ой, батюшки! Куда это вы, хозяюшка, собрались? – заметив, что я вышла из комнаты, всплеснула руками Агриппина. – Вам бы полежать, отдохнуть.

– Я тут уже неделю баклуши бью. Ем, сплю и силюсь хоть что-то вспомнить. Хватит. Належалась, наплакалась. При доме только фабрика? – зачем-то уточнила я.

– Нет, ещё лавка есть. Ну как, имеется, но как батюшка ваш почили, так народу в неё стало наведываться меньше. Раньше там две девки работали наёмные, а теперь одна осталась, и та баклуши целыми днями бьёт. Не приходит никто ведь. Простите уж за прямоту, но люди шепчутся, что с вами что-то неладно. Боятся, что неудача на них перейдёт, если станут у вас товар покупать, – честно призналась женщина.

– Это я уже поняла. И что продаём мы не только пастилу, но ещё и чай – тоже. Заходила же на днях туда, – вспомнила, а про себя подумала: “Камеры искала, но так и не нашла”.

– Верно. Индийский сортовой, – ответила женщина.

– А Озеров этот для каких нужд помещения снял? – поинтересовалась как бы невзначай.

– Ох, Евдокия Петровна, знамо дело для каких. Прибрать он решил к рукам вашу фабрику и лавку заодно. Бесится, окаянный. Горем вашим упивается да только и ждёт, чтобы на больное надавить или унизить, – едва поспевая за мной, просветила меня Агриппина.

– Погоди-ка. Ты же говорила, что богатый он. Зачем ему фабрика и лавка, от которых одни убытки? – я резко остановилась у входа в небольшую пристройку к дому, над которой красовалась вывеска: “Местные и иноземныя сласти, чай и прочие”.

– Так вы ж его перед всем честным народом опозорили. Вот он и взъелся на вас да, видать, отомстить удумал. Зря вы ему помещения сдали, ох, зря!

Хотела было уточнить, чем именно насолила синеглазому, но мне вдруг стало нехорошо. Такая накатила слабость, что еле на ногах удержалась. А затем меня кто-то подхватил под руки и обнял со спины. Стало тепло и спокойно. Как дома.

– Ну здравствуй, красавица, – услышала знакомый голос. – Как же я соскучился!

Резко обернулась и застыла. Передо мной стоял высокий симпатичный блондин в военной форме. Я определëнно его знала. Встречала прежде. Там… откуда я родом.

Глава 3 Друг детства

– Удивлена? Я и сам не верил, что доберусь до дома раньше нового года, а оно вон как вышло, – молодой человек улыбнулся так открыто, что я невольно прониклась. – Мои соболезнования, Дуняш. Отец твой был человеком с большой буквы, чего, к сожалению, не могу сказать о супруге.

– Константин Иассоныч, невовремя вы, – обратилась к нему Агриппина. – Нездоровится хозяйке. Доктор сказал, от горя память ей отшибло. Гляньте, как смотрит на вас. Поди не узнала.

Настал его черёд удивляться. Зеленоглазый блондин посмотрел на меня с явным сомнением.

– Даже так? Не узнала, стало быть? – разочарование в голосе молодого офицера было таким неподдельным, что мне даже стало жаль его.

– Не совсем, – поспешила немного успокоить парня.

На вид ему было не больше двадцати. Матёрым военным я бы его не назвала ни за какие коврижки. Скорее курсантом, недавно закончившим обучение.

– От вас приятно пахнет. Знакомо, – призналась я, укутываясь в шаль, которую протянула мне Агриппина. На улице было довольно зябко.

– От тебя. Мы с детства знакомы. Никакого официоза, я тебя умоляю. Не похоже, чтобы ты шутила. Такая умная женщина, как ты, таким бы заниматься не стала. Холодно тут. Давай-ка зайдём внутрь, – блондин по-хозяйски толкнул дверь лавки, пропуская меня вперёд.

Внутри было тепло и очень уютно. Пахло специями и яблоками. А ещё, конечно же, чаем, которого на полках имелось великое множество. Просторное светлое помещение являлось образцом торговой лавки того времени: на прилавке большие стеклянные сосуды с листовым чаем, по полочкам аккуратно расставлены жестяные разноцветные баночки, заполненные им же. Справа стеллаж с различными видами конфет и пастилы, ящички со специями, от запаха которых голова идёт кругом.

Слева – дверь в небольшую комнату, где можно отдохнуть, попросить принести на пробу того или иного напитка, почитать свежую прессу и угоститься фабричной продукцией. Всё сделано очень грамотно и со вкусом. Будь я случайной прохожей, непременно бы тут задержалась. Но сейчас в лавке посетителей не было. Одна лишь работница скучала за прилавком.

– Доброго дня, Евдокия Петровна, – приветливо улыбнулась мне молоденькая миловидная брюнетка.

Я только кивнула в ответ, всё ещё разглядывая внутреннюю обстановку.

– Ой, да вы с гостями. Проходите, я вам сейчас угощение организую и кипяточка принесу, – предложила работница, имени которой я не знала, кокетливо стреляя глазками в адрес моего нового…(не)знакомого.

Препираться я не стала. Прошла в соседнюю комнату и с удовольствием присела на небольшой диванчик, а мой гость устроился на стуле напротив. Разделял нас небольшой чайный столик, который спешно сервировала работница.

– Раз так, то разреши представиться, – прервал затянувшуюся паузу блондин, когда мы наконец остались наедине. – Унтер-офицер, прапорщик запаса кавалерии Константин Иассонович Шевлягин. Друг детства, соученик и сторонник всех твоих даже самых сумасшедших начинаний. Окончил военное училище, получил звание и вернулся в родной город служить в запасе. Соскучился жутко. Думал, приеду и сразу к родителям твоим в гости, а уж отсюда тебя записочкой повидаться от супруга бы выспросил. Не знал, что такая беда приключилась. Вчера только сообщили мне. Понял, что дело плохо, а тут, оказывается, в разы всё хуже. Что с тобой приключилось, Дуняша?

Константин осторожно взял меня за руку и принялся гладить тыльную сторону ладони. Это не было неприятно или странно. Я не стала его отталкивать, а наоборот наслаждалась теплом, которое исходило от этого человека. Когда он был рядом, у меня создавалось впечатление, что я дома. Будто он был как-то связан со мной настоящей или знал что-то ещё. Что-то, о чём не говорил.

– Я не помню. Говорят, что у меня случился какой-то припадок после нескольких дней стенаний. А потом я проснулась сама не своя. Неделю не нахожу себе места. Мне всё кажется, что я – это не я и тут всё какое-то чужое. Только ты вот оказался мне знаком, хотя, скажу честно, имя твоё мне ни о чём не говорит, – разоткровенничалась я, млея от прикосновений молодого офицера.

Тепло лавки, аромат чая, который принесла работница, дымок, медленно поднимающийся с поверхности чашки, располагали к спокойной беседе. Мысли упорядочивались, на душе становилось легче.

– Доктор был? Что говорит? – неотрывно глядя мне в глаза, поинтересовался Константин.

– Что это временно и скоро пройдёт, – ответила я.

Сама же почему-то вспомнила глупую песенку, из которой, как говорится, слов не выкинешь.

“Я беременна. Это временно!” – на репите зазвучало у меня в голове, но я отмахнулась от этой мысли, потому как “брюхатой”, как назвал меня Озеров, себя не ощущала.

– Хорошо. Если нужна помощь, ты только скажи. Я для тебя всё сделаю, ты же знаешь, – заверил меня блондин. – Ты, главное, никаких бумаг не подписывай, пока в таком состоянии. Мало ли кому взбредёт в голову этим воспользоваться. Всё же наследство тебе досталось немалое.

– Были уже такие, да, – буркнула я, вспоминая бухгалтера с ворохом документов.

– И ещё. Я, конечно, забегаю вперёд, но ты теперь завидная невеста. Многие станут уделять тебе внимание. Знай, что это неискренне. Позарятся на фабрику отца твоего, как пить дать. Замуж звать будут, – при этом Константин отвёл взгляд и тяжело вздохнул.

– Не будут, не переживай. У меня же не только фабрика теперь за душой, но и долги покойного супруга. Никто в своём уме не захочет такого приданого за невестой брать, – попыталась улыбнуться, но вышло, прямо скажем, больше похоже на нервный тик.

– Долги? Вот же! Так и знал, что Щербаков твой доиграется. Карточные? – почему-то приободрился Шевлягин.

Я только плечами пожала. За неделю пребывания здесь у меня не возникло желания с кем-то поговорить. Открыться. А тут будто прорвало. Я совершенно не следила за своими словами, а следовало бы. Странно это было, вот так взять и разоткровенничаться с тем, кого видишь впервые в жизни.

Тот же факт, что Шевлягин смотрел на меня далеко не как на подругу детства, только подливал масла в огонь. Если между нами…то есть Евдокией и этим парнем что-то было, то почему он назвался просто другом?

Что за человек вообще эта Щербакова? Замуж вышла за одного, а шашни крутила с другим? Или вообще с несколькими? Боже, куда я попала? За что? Верните меня назад! Куда? Да хоть куда, только подальше отсюда.

– Не знаю. Сколько – тоже не скажу. Нужно разбираться со всем этим. Что-то устала я от постоянных попыток вспомнить. Решила заняться делами, может, по ходу пьесы что-то всплывёт, – я высвободила свою конечность из плена тёплых пальцев Константина и аккуратно взяла чашку с ещё горячим чаем за ручку.

– Евдокия Петровна, вам тут передали, – к нам подошла Агриппина, которая всё это время помогала работнице раскладывать товар по полкам. – От Николая Ляксеича.

– Озерова? – Константин вскочил с места, едва не опрокинув чайный столик. – Какого чёрта ему тут понадобилось?

Блондин бесцеремонно выхватил конверт из рук женщины и принялся читать записку.

– Что? Это правда?

Он так внезапно и громко это выкрикнул, что я аж подпрыгнула на месте от неожиданности и, конечно же, опрокинула чай из чашки, которую держала, прямо себе на подол.

Глава 4 Витька, Катюха и… подолА

– Батюшки святы! Обварилася! Караул! – завопила Агриппина, пугая и меня и Константина одновременно.

По подолу юбки расползлось горячее, но не обжигающее тёмное пятно.

– Подымайтесь скорее! – скомандовала женщина, и я послушалась.

Агриппина резко рванула ткань юбки. Послышался треск, и простой хлопковый подъюбник упал на пол. Сердобольная помощница задрала мне подол по самое не балуйся и принялась обтирать мои ноги скатертью прямо со стола. Рядом суетилась работница лавки, ахая и охая из-за чашки, которая разбилась, упав на пол.

Только по тому, как густо покраснел Константин, наблюдая за этим балаганом, я поняла, что выставленные на показ женские ножкин (пусть и в допотопных чулках) – не самое частое зрелище в его жизни. А может, дело было в том, что увидел он именно мои лодыжки и колени, обтянутые белой атласной тканью, а не чьи-то ещё.

Для себя отметила, что мне стыдно не было ни капельки, значит, я к такому привычная. Вспомнились короткие летние юбки и любимые кожаные босоножки, которые я заносила настолько, что подошва истёрлась.

– Я… Мне… Прости, Дуняша. Не следовало мне личное послание читать, – спешно отворачиваясь и заслоняя глаза ладонью, затараторил мужчина. – Я в другой раз загляну. Извини за несдержанность, – добавил и практически выбежал прочь из лавки, оставляя меня в полнейшем недоумении.

– Чего это он? – решилась всё-таки спросить.

– Дык знамо чего. Константин Иассоныч же вас с самого отрочества… Ой, – осеклась Агриппина. – Это я виновата, барыня. Не подумала. Не принято ведь у богатеев-то друг перед дружкой подолА задирать. Не обожглись, хоть? Вон как ножки-то зарозовелись, – продолжила женщина.

– Не такой уж он был и горячий, – сказала, а сама почему-то сразу подумала, о том, как двусмысленно это прозвучало, и вспомнила Озерова, при одном только взгляде на которого меня в жар бросало. – Оставь юбку, Агриппина. Подай лучше записку, – попросила, озираясь по сторонам.