Иллюзия падения

Есть не хочу. Наливаю воду в прозрачный резной стакан и делаю несколько жадных глотков. От обилия незнакомых медицинских понятий, которыми бравируют серьезные дяди, начинает болеть голова.

Зен довольно часто берет меня с собой на приемы, и в большинстве своем напичканные деньгами “мешки” не вызывают у меня ни малейшего интереса. Александр Миллер – первый, кто вызывает. Своей молодостью и ледяным безразличием. Сколько ему лет? На вид ровесник Эвана.

Впериваюсь изучающим взглядом в сидящих напротив мужчин, пытаясь распознать природу их отношений. Миллер с Лейквудом – не друзья. И совершенно точно их общение не ограничивается только работой. Нечто среднее, оттого и непонятное, потому что более полярных людей, чем эти двое, я не встречала. Это различие прослеживается во всем, даже в позах. Алекс не совершает ни одного лишнего движения, статичен как небоскрёб. Эван же, сожравший половину закусок и закатывающий глаза от блаженства каждый раз, когда в его рот попадает очередная оливка, на фоне него выглядит психически нестабильным.

– … а также браслеты для анализа данных о здоровье пользователя и предсказания вероятности возникновения различных заболеваний на основе собранной информации. Такое устройство позволит пользователям принимать превентивные меры и консультироваться с врачами до появления симптомов, – заканчивает свою пламенную речь Зенон.

– А как же этическая сторона вопроса?

Медленно моргаю, глядя на включившегося в обсуждение Лейквуда.

– Все перечисленные вами технологии, включая телемедицину и браслеты, считывающие даже недовольство пережженным утренним кофе, стоят огромных денег. Соответственно, количество людей, которые смогут себе их позволить, существенно низко, – убедительно продолжает Эван. – Средний класс – это шестьдесят процентов населения, и только треть имеет нужную нам финансовую возможность. Начинать пиар-кампанию с акцента на социальном неравенстве – невыгодно для вашей репутации, так как, чтобы понравиться обществу, нужно удовлетворить, как правило, его большую часть.

– Не думал, что Miller Health Corp. работает исключительно на средний класс, – подмечает Зен.

– Miller – это проверенная десятилетиями корпорация. Это надежный бренд, которому будут рукоплескать, даже если он выпустит дырявый носок. Вы же – неизвестность для американцев. Неизвестность вызывает страх. А страх – последнее, что нам нужно, – Эван задумчиво склоняет голову к плечу. – Если только вы не хотите добраться до Белого дома, свергнуть власть и установить свой диктаторский режим, что в целом я принял бы без особого осуждения.

Это что? Улыбка на лице Алекса? Не может быть.

– Таких радикальных планов у меня нет, – усмехается муж. – Что ты предлагаешь?

Лейквуд скрещивает пальцы в замок и чуть хмурится. Между его бровей появляется маленькая складка, которая с каждой секундой становится все менее выраженной.

– Предлагаю сначала запустить программу лояльности или специальные акции для определенных групп населения. А точнее, для больных детей: диабет, онкология, астма, эпилепсия – то, что не лечится и вызывает самые трагичные эмоции. Ограничим благотворительную кампанию по срокам и количеству мест, чтобы создать ажиотаж. Отснимем материал “до” и “после”, а также отзывы плачущих от счастья родителей. Прокрутим по всем национальным каналам – и позитивный имидж вам обеспечен.

Некоторое время стоит абсолютная тишина, а спустя мгновение веселый смех Зенона разбирает ее до кирпичика.

– Беспринципно. Мне нравится.

Бросаю взгляд на Миллера, ожидая, когда тот скажет хоть слово, но он молчит. Улыбки на его лице больше нет. Сосредоточенный и абсолютно непроницаемый.

– А если ваша технология забарахлит и ребенок умрет? – грубо интересуюсь я. – Это тоже создаст позитивный имидж компании моего мужа?

Откинувшись на спинку кресла, Эван проворно закидывает в рот оливку.

Когда он уже нажрется?

– Это вспомогательная терапия, а не чудо-пилюля. Вам без проблем продадут в аптеке Эдвил, миссис Фелдман, но фармацевт не несет ответственности, если вы вместо одной таблетки проглотите десять.

На первый взгляд все логично, все правильно. И пусть не все дети смогут получить помощь, часть – сможет. Но то, с какой развязной пренебрежительностью это было произнесено, заставляет думать, что разочарование в Эване Лейквуде не имеет дна.

– Но могут начаться массовые проверки лабораторий. До выяснений обстоятельств, – мрачно отбиваю я. – Этот нюанс вы тоже учли… мистер Мур?

Заминка. Причина которой раскрыта мгновенна, судя по хитрому прищуру ореховых глаз.

– Да.

– Процент? – требует Алекс.

– Меньше десяти, – мгновенно отвлекается на босса Эван и, получив реакцию, понятную только ему, переводит взгляд обратно на меня. – Мы про процент вероятности исхода события, – как идиотке поясняет мне. – Думаю, с таким размахом опасности не страшно рискнуть.

Ерничает. Но моему мужу импонируют смелые личности, и потому его одобрение не заставляет себя ждать.

– Так и поступим, – удовлетворенно кивает Зен. – Сколько тебе потребуется времени для разработки подробного плана кампании?

– Приблизительно через шесть недель презентация будет готова. – Очередная оливка исчезает между губ Лейквуда. Мокрых от лимонада. Холодных и мягких.

Весьма некстати всплывает факт: на моем теле нет места, не помеченного ими…

– Быстро, – одобрительно кивает муж. – Ариэль займется подготовкой документов, остальная команда приедет за два дня до встречи.

– Вы окончили юридический? – Миллер впервые обращается ко мне напрямую. – Семейное право, если не ошибаюсь.

– Все верно. К сожалению, на востоке у меня недостаточно перспектив. В Эмиратах доминирует ислам, и потому процент разводов практически в два раза ниже, чем в Америке. В шариатском суде у мужчин больше преимуществ, а брак священен. И хоть в стране за последние годы были предприняты шаги для продвижения гендерного равенства, в серьезных отраслях предпочтение отдают также мужчинам. В Америке же женщины свободнее, успешнее, богаче, а значит, могут дольше тягаться со своими мужьями. Мой план – добраться до Манхэттенского рога изобилия громких разводов, – с легкостью произношу заготовленную речь и даже испытываю некую радость из-за отсутствия горечи в голосе. Карьера адвоката для меня навсегда останется лишь мечтой.

– Прекрасное рвение, – коротко резюмирует Алекс. – Но я удивлен, что со связями вашего мужа вы не смогли пробиться в Абу-Даби.

– Ариэль отказывается от моей помощи, – перехватывает инициативу Зен. – На данный момент Ари состоит в юридической команде, курирующей практически все мои компании. И я предпочел бы, чтобы так и оставалось. Но увы, мнения в этом вопросе у нас расхожи. Моя жена слишком амбициозна и рвется в свободное плавание собственными силами. Всегда считал адвокатуру акульим загоном, но с твоим характером, милая, тебе там самое место. Ты всегда добиваешься желаемого, верно?

Он поворачивает ко мне голову, и в серой радужке, запаянной по контуру чернотой, вспыхивает знакомый испытывающий огонь. Он жадно лижет точку зрачка, а после исчезает без остатка, оставляя шлейф стужи в моих окаменевших позвонках.

– Ты мне льстишь.

Муж усмехается и, сделав тягучий глоток кислого чая, расслаблено продолжает:

– В наше время брак без договора – глупость.

– Но даже он не является гарантом безопасности, – подмечает Алекс.

– Не думаю, что ты позволишь своей жене обобрать себя.

– Не позволю. Как и не допущу развода.

– От тебя меньшего я и не ожидал. Надеюсь, Вивиан присоединиться к нам в ближайшем будущем?

– Непременно, – голосом Алекса можно лед рубить, и у меня складывается впечатление, что Миллеру не по душе разговоры о его жене. Маниакальный собственник? Внешность, поведение и манера речи очень даже вписываются в это непростое амплуа.

– Слышал об утечке в DataGuard Technologies. Насколько я знаю, они ваши конкуренты, мистер Фелдман? – закинув в рот костянку, Лейквуд замирает в ожидании ответа, который не наступает довольно длительное время.

Зенон удивлен. Даже чрезмерно.

– Я впечатлен. Источник?

– Прошу извинить, информация не для распространения. Но утолите любопытство, – в вежливой улыбке бывшего и его высокопарных фразах я улавливаю легкую насмешку. – Вы дадите им шанс или потопите окончательно?

Вопрос звучит двойственно, с намеком вовсе не на оппонентов.

– Я не даю шансов. И моему окружению лучше об этом не забывать, – Зенон умеет говорить многослойно, вкладывая в идеально любезный тон и иронию, и угрозу, и дружеское предупреждение.

– Надеюсь, этот радикальный подход не распространяется на наше небольшое развлечение, – Лейквуд воодушевленно кивает в сторону корта. – Я все еще рассчитываю обыграть вас в теннис.

– У тебя будет такая возможность.

– Сразу же после нашего реванша, – самостоятельно определив игроков, Миллер поднимается с кресла и, сделав знак персоналу, переводит взгляд на Зенона. – Готов?

Муж делает неторопливый глоток чая и, отставив кружку, довольно хлопает по подлокотникам кресла.

– Я уж думал, ты не решишься.

Зенон с Алексом покидают террасу. Большая часть охраны рассеивается по периметру игровой площадки. В поле зрения остается лишь Лаи, сидящий через четыре столика от нас, и еще двое парней, мелькающих у входа.

Пять минут я молча наблюдаю за Эваном. Как он делает заказ, проверяет телефон и, усмехаясь прочитанному, довольно печатает неизвестному ответ. Или неизвестной. В целом, без разницы. Мне нет до этого дела.

Совсем.

Нью-Йорк гораздо интереснее. Когда-то я мечтала жить в этом городе. Вместе с ним. И эта мечта… Она была издевательски близка. А он… он посадил ее в клетку. Запер на замок и выкинул ключ.

– Я рад, что ты выучилась на юриста, как и хотела, – Лейквуд открывает парад учтивости, а я и дальше хочу смотреть на оранжевый диск, который множится в зеркалах небоскребов и все еще держит градус, не сдаваясь наступающей прохладе сумерек.

– Не могу ответить взаимностью. Хотя признаю, взлетел ты высоко, – осматриваю Эвана сверху донизу, не скрывая насмешки. – Что ты сделал, чтобы заслужить благосклонность Миллера?

– Отлизал фортуне умелым языком.

Непроизвольно кривлюсь, в красках представляя мифическую удачу и его голову между ее ног.

– Повода для гордости мало.

– Разве? По мне – непревзойденный талант.

– У нас разные понятия о непревзойденности.

Лейквуд пошло толкается языком в щеку.

– Очень сомневаюсь.

Ухмыльнувшись намеку, закидываю ногу на ногу.

– Нравится обмениваться любезностями?

– А ты хочешь обменяться чем-то другим?

Совсем не к месту на ум приходят поцелуи. Вязкие, с ароматом мятных леденцов, которые всегда лежали в бардачке его машины.

– Я хочу, чтобы ты прекратил лицемерить.

– А разве мы тут не для этого собрались? – в поддельном изумлении округляет глаза. – Ты будешь изображать неприязнь, я – любезность, а Зенон с Алексом закадычных друзей. Бомонт – синоним лицемерия, Ариэль. Не ты ли мне твердила об этом весь год? Но ты всегда была двулична, а я не злорадный. Добро пожаловать.

– Может, я все-таки прислушалась к тебе? Ты часто говорил о возможностях. Свою я не упустила.

– Приятно знать, что наша любовь оставила след.

Любовь. Хочется воткнуть ему вилку в глотку, и я даже беру ее в руку. Веду подушечкой по зубцам, надавливаю, оставляя глубокие отпечатки на коже, и, пронзив Лейквуда острым взглядом, откладываю оружие в сторону. Жеманно улыбаюсь и четко высекаю каждое слово.

– Скорее, маленькое. Очень короткое. И совсем незначительное воспоминание.

Эван не задет. Он конкретно забавляется и отказывается выходить из образа обходительного дуэлянта.

– Так ты успокаиваешь свою совесть ночами?

– Ночами я предпочитаю сон или секс.

– Раньше ты предпочитала его днем.

Раньше я предпочитала тебя. Вне зависимости от времени суток.

– Тебе пора перестать ностальгировать, Лейквуд.

– Ностальгия – слишком романтичное слово. По большей части вспоминаю с дрожью. Если вспоминаю, – вкрадчиво жалит он. – И моя фамилия Мур. Советую использовать ее. Иначе при следующей осечке твой муж решит, что мы ближе, чем должны. Хотя, – слишком радостно тянет Эван, – уверен, он уже знает, какое священное место я занимал в твоей жизни.

Казалось, я поехала рассудком, когда в обычном вечернем разговоре Зенон сообщил о новой сделке с американцами, упомянув знакомую фамилию. Не знаю, каким чудом мне удалось сохранить невозмутимое лицо и дослушать его до конца, но следующие полчаса, которые я, закрывшись в ванне, истерично орала в подушку, напоминали операцию без анестезии. После того дня муж ничего не комментировал, а я не решалась спросить напрямую. Наивно хранила веру в то, что Зену нет нужды глубоко копать под обычного пиар-агента. Хотя от обычного в Эване разве что имя. И даже оно обжигает язык.

– Мур, – пробую на вкус и нарочито морщусь. – Знаешь, ей не хватает жесткости. Какая-то безвольная, слабая. – Почему ты выбрал ее?

Хочу задеть. На самом деле она подходит ему больше, чем фамилия его ублюдка отца.

– Это девичья фамилия моей матери.

Насмешка слетает. Сглатываю собственную язвительность, ощущая в горле огромный ком. По инерции намереваюсь извиниться и резко одергиваю себя, вспомнив, почему перед этим человеком я никогда не произнесу это сильное слово.

– Ваш заказ, мистер Мур, – возле стола появляется официантка. Она осторожно расставляет перед нами тарелки, и одну из них Эван незамедлительно двигает ближе ко мне.

– Попробуй.

Скептически смотрю на зеленое пирожное, прикидывая, каким цветом бывает яд.

– Обещанный цианид?

– Чистейший, – подыгрывает Эван. – Но без крови девственниц. Нынче это раритет. Последний раз такой ценный экземпляр я встречал года три назад.

– На месте невинных крошек я объединилась бы и переехала на другой континент, чтобы максимально уменьшить вероятность встречи с тобой.

– Мне приятен масштаб опасности.

– Не стоит, это всего…

– Достаточно льда, мистер Мур?

Не сразу понимаю, чей мышиный писк посмел меня перебить и, оторвавшись от нахальной физиономии Лейквуда, в упор смотрю на девушку, все еще разбавляющую своим присутствием наш маленький дуэт.

Весьма живописная особа, сбежавшая с рекламного щита немецкого паба. Высокая, круглолицая, с грудью номер пять, запиханной в лифчик на три размера меньше. Для полноты образа не хватает пива и жареных сарделек. Блондинка учащенно хлопает глазами, словно ей в слизистую воткнулась одна из ее толстенных ресниц, и манерно покусывает нижнюю губу, которую не мешало бы смазать увлажняющим бальзамом.

Эван заверяет, что все в порядке, и номер пять вспыхивает. Кожа у корней ее обесцвеченных волос краснеет, а лоб покрывается блеском волнения.

– Обычно вы предпочитаете цитрусовые напитки, и я не подумала вам предложить наш новый малиновый хайбол. Хотите попробовать?

– Нет, спасибо, – вежливо отказывается Лейквуд.

– Как скажете, – болванчиком кивает блондинка. – На следующих выходных состоится матч между членами клуба, будем рады видеть вас…

Молча наблюдаю за бездарным флиртом и прихожу к выводу, что до кровати у них дело не дошло. От девки надо избавиться, но опускаться до битья посуды – не уважать себя. Несмотря на годы роскоши, я все еще помню, какой это тяжкий труд.

– Не трать времени, он по мальчикам, – участливо сообщаю я.

Ее шарообразные глупые глаза и беззвучно трепыхающийся рот, наверное, означают возмущение.

– Я не имела ввиду ничего такого, просто…

Просто хотела нанести мне псих травму, задавив Эвана сиськами прямо на моих глазах.

– Простите, я…

– Все в порядке, Элиза, я попробую ваш новый лимонад, – благородно переобувается Лейквуд.

Намек огромный и, слава богу, усваиваемый. А то к обесцвеченным волосам я бы смело приплюсовала обесцвеченный мозг. Бесшумно раздувая ноздри, девка дергано собирает грязную посуду и, задрав повыше подбородок, гордо удаляется.

– И с каких пор я из небесной лиги? – вот теперь глаза Эвана смеются.

– С тех самых, как я услышала ее истекающий смазкой голос.

– Элиза – не шлюха. Она студентка, а здесь платят хорошие чаевые.

Почему мы все еще говорим о номере пять?

– И можно снять папика.

– У тебя всегда было плохо с построением логических цепочек. Но все мы судим по себе, верно?

В наигранном возмущении выгибаю бровью.

– Намекаешь на эскорт?

– Как я могу? – картинно вздыхает Лейквуд. – Ты ведь достопочтенная англичанка из графства Суррей, встретившая своего мужа в Лондоне на премьере спектакля “Гамлет”. Изобретательная легенда.

Да, Зенон неплохо переписал мое досье.

– Удачно приобщилась к искусству.

– Я даже восхищен! – Лейквуд берет вилку и, потянувшись к моей тарелке, отламывает кусочек пирожного. Медленно пережевывает, на кой-то черт глядя мне прямо в глаза, и лениво слизывает остатки крема с уголков губ. Меня клинит. На такого растрепано-сексуального, как с разворота порножурнала. – Видишь? Никакого яда.

– К моему огромному сожалению, – мой голос хрипит, а улыбка по ту сторону стола становится невыносимой.

Впиваюсь ногтями себе в ногу. Боль отрезвляет, дает собраться с мыслями, в которых клеймом засело: “Не забывай, кто он”.

За эти годы Эван приобрел еще больше магнетических противоречий. Он то заносчивый и невозмутимый, то наглый и дерзкий, то обходительный и до тошноты вежливый. Актер с массой ролей. Талантливый и все еще сумасшедше красивый.

Он как персонаж, сошедший со страниц культового романа Оскара Уайльда. Изысканный фасад, манящий, собирающий завистливые шепотки и жадные взгляды. Но никто не знает, что спрятано на его чердаке под потертой завесой – портрет, обглоданный червями, гниющий, источающий смрад. Это полотно похороненных тайн, которые легко забылись им. Но не мной.

Номер пять приносит обещанный хайбол и, получив благодарную улыбку Лейквуда, снова краснеет как невинная школьница.

– Я в Эмиратах за девять лет не видела столько шлюх, сколько вокруг тебя за три дня. Боюсь представить, что будет дальше. – Вероятно, я – мазохистка, раз снова и снова возвращаюсь к проклятой теме.

– Ты еще ничего не видела, – расслабленная улыбка и издевательские нотки никак не вяжутся с серьезностью его потемневших глаз.

– И насколько велик список?

– Думаешь, я его веду?

– Уверена.

Эван вздыхает и, прикрыв глаза, трет пальцами переносицу, а следом виски́. Болит голова? Или все проще, и разговор со мной – самое утомительное занятие в его жизни?

– Перестал считать после юбилейных трехсот. Устал.

Крепко сжимаю пальцами стакан. До хруста, до вздутых вен и треска стекла. Я ни с чем не спутаю это чувство. Ревность. Она яростно хлещет плетью по спине, до кровавых борозд. Уговаривает станцевать на костях человека. Недостойного, все еще способного вызывать во мне уязвимые эмоции, которые я должна тщательно упаковать и навсегда спрятать в самом укромном уголке своей души.

– Так сильно обиделся?

Бью в ответ, и весь налет снисходительного веселья исчезает. На красивое лицо Лейквуда наползает маска поразительного равнодушия. Ледяного. Я даже не думала, что он умеет так смотреть. Бесстрастно и в то же время до трясучки въедливо.

– Нет. Я заслужил.

От покаяния становится промозгло. Солнце прячется, накрывая тенью корт. Со спины тянет ветром, разбавленным редкими каплями и чужим раскаянием.

Раскаянием за что? Ведь он не знает… что знаю я.

– Ответишь честно на один вопрос?

Осторожный и чуть задушенный тон Эвана натягивает в моем теле каждый нерв.

– Смотря какой.

– У тебя ко мне было хоть что-то настоящее?

Моя рука, тянущаяся к лимонаду, зависает на полпути.

От шока. От прямоты. Когда-то давно Эван подкупил меня именно ею. Но в самый переломный момент он доказал, что эта черта его характера – вымысел. Заплесневелый занавес.

Машинально беру стакан. Таким же автоматом делаю глоток. Вкуса нет. Во рту лишь горечь.

– Я все сказала тебе в нашу последнюю встречу.

Не только сказала. Показала. С хрустом и болью.

На периферии Лаи подает знак, указывая на поле, на котором окончен реванш. Мужчины жмут друг другу руки, что-то говорят и смеются. А мне хочется исчезнуть, раствориться без остатка, как тот крохотный огонек надежды на дне теплых глаз, который я только что затушила, чтобы порадовать свою мстительную сущность.

Поднимаюсь. Эван – тоже. Уже собранный, с полным штилем во взгляде. Крепкой ладонью коротко и учтиво сжимает мою, за секунду прожигая до костей кожу.

– Спасибо за честность, Рио.

Не поправляю его. Не могу. В легких дымящееся пепелище от родного обращения.

Не сказав ни слова, направляюсь к выходу. Ступаю по отполированному дереву в кроссовках с одним красиво завязанным бантиком и желаю взорвать к чертям весь этот гребаный мир.

“Не за что, золотой мальчик Хартфорда. И мне не стыдно. Ты не заслужил правды даже на один вопрос.”

Глава 6

Одиннадцать лет назад. Штат Коннектикут. Хартфорд

Ариэль

– Сколько можно терпеть грязные руки на своей заднице?! – слышу в трубке возмущенный голос Руби, параллельно роясь в своей рабочей сумке. Раздраженно кидаю ее на пол и злобно пинаю ногой. Где эта чертова юбка?!

– Ты преувеличиваешь, – усмехаюсь я и наконец-то вижу торчащий из-под кровати кусочек клетчатой ткани. – Такие случаи редки, к тому же это не продлится долго.

– По-твоему, год – это недолго? – недовольно восклицает подруга. – Целых двенадцать месяцев ты будешь тереть слюнявые бокалы и таскать вонючий картофель озабоченным ублюдкам, пытающимся поиметь тебя за бутылку Budweiser.

– Не старайся, Руб. Я все равно останусь. – Захожу в ванную и, загрузив свою сменную униформу в стиральную машину, включаю самый долгий режим, чтобы выполоскать из нее въевшийся запах пригоревшей еды и сигарет. – Буду работать, помогать маме и готовится к экзаменам. Я наберу нужный бал! – делюсь с ней планами, особо не надеясь на поддержку. После собственного взлета Руб стала видеть в высшем образовании лишь потерю времени.

– Юридический? – в ее голосе предвиденная тонна критичности.

– Да.

– Может, стоить попробовать что-нибудь полегче?

Показываю средний палец в спину брату, успевшему прошмыгнуть в душевую быстрее меня и, вернувшись в комнату, падаю на кровать.

– Я хочу стать адвокатом.

А если точнее, адвокатом по бракоразводным процессам. Ничто не принесёт мне большего наслаждения, чем лицезреть тупые физиономии недомужчин, не въезжающих, почему им не удалось оставить своих жен без цента в кармане.

– Солидно, – цокает Найт. – И полезно. Поможешь отобрать имущество у моего будущего мужа-миллионера. Я не представляю, как можно добровольно учить всю эту правовую чушь, но если тебе надоест, я готова помочь. У нас пока мест нет, но у Френка есть связи в закрытом сигарном клубе…

С Руби Найт я дружу с начальных классов. И ее жизнь никогда не была легкой: пьющие родители, непомерные долги и отсутствие перспектив. Живя в Хартфорде, подруга не впадала в крайности: много работала и, как могла, училась.

Пока один случай не перевернул все.

Жестокое событие, произошедшее полгода назад, слишком глубоко вонзилось в доску ее израненной психики, сбило все настройки. Руби изменилась. Стала жестче и циничнее. Потеряв интерес к учебе, она ушла из школы, а затем и вовсе покинула город. Переехала в Нью-Йорк и устроилась официанткой в элитный ресторан. Спустя несколько недель удачно закрутила роман с Френком Мартином и попала в крупное рекламное агентство. Всего за каких-то два месяца жизни в другом штате с подругой произошли колоссальные изменения. Она стала по-другому одеваться, размышлять и говорить. У нее появились новые увлечения и друзья, о которых я практически ничего не знала. Но Найт была счастлива, и на фоне ее радостного голоса все остальное теряло значение.