Тайный этюд. История в полутонах

— Тебя это не пугает?

— Нет, — честно ответила я. — Не всё.

— Необходимо обязательно установить границы друг друга и обговорить правила. Ты понимаешь, о чём я? Если тебе что‑то не нравится, что‑то тебя беспокоит, что‑то для тебя табу — я должен это знать. Сразу же. В тот же миг, как возник дискомфорт.

— Я понимаю, — опять кивнула я. — Мне не пятнадцать, и я кое‑что знаю. И… я тебе доверяю.

Он наклонился ко мне ниже, взял за подбородок, подтянул к себе. Его пальцы были твёрдыми, уверенными, но не грубыми.

— Мне до безумия нравится видеть тебя так… На коленях… И не терпится тебя испытать… Дать тебе возможность показать, насколько ты хорошая девочка.

Всё.

Меня уже трясло в открытую — мелко, неудержимо, будто внутри разгорелся невидимый огонь.

Он медленно, почти невесомо гладил меня по щеке.

— Красивая. Нежная. Моя талантливая девочка…

Я сглатываю и прикрываю глаза. Он тут же отстраняется и говорит уже другим, требовательным тоном, слегка с угрозой:

— Когда ты на коленях, ты всегда смотришь мне в глаза! Не в пол, не в сторону, не закрываешь глаза. Ты! Смотришь! На! Меня! Скажи, что поняла!

— Я поняла, — выдыхаю, поднимая взгляд.

Он опять приближает своё лицо к моему. Касается щеки — легко, почти нежно.

— Умница.

И целует меня.

Кажется, я пропала.

Нет, я точно пропала.

Глава 9. Владимир.

Он пишет не людей, а их присутствие. Не действия, а состояния. Не слова, а паузы между ними. Его искусство — это язык молчания, на котором говорят все, кто умеет слушать.

Я снова целовал её. На этот раз нежно и тягуче, словно пробовал на вкус каждое мгновение. Какой же вкусный у неё язычок — лёгкий, трепетный, как пёрышко, но в то же время дерзкий, отзывающийся на каждое моё движение. Когда я оторвался от её рта и с жадностью накинулся на её шею, она издала тихий, прерывистый стон, но от этого ещё более волнующий.

О‑о‑о… Да‑а‑а… Моя девочка… Эти звуки, срывающиеся с твоих губ, мне нравятся.

Я притянул её к себе резко, но бережно, и она оказалась верхом на моих коленях. Она наверняка почувствовала, насколько твёрд мой член, как сильно я её хочу. Её губы жадно отвечали на любую мою ласку, а тело выгибалось мне навстречу, словно ища ещё большего контакта.

Моё сознание затуманилось, я точно улетал в стратосферу, где не было ни времени, ни правил, ни границ. Только она, её дыхание, её тепло, её дрожь.

И тут в кармане зажужжал телефон. Резкий, навязчивый звук, как ледяной душ. Я отстранился от Василисы, ответил на звонок, жадно пожирая её взглядом. Она тяжело дышала, её глаза были затуманены, а губы покраснели, припухшие от поцелуев.

— Да! — рявкнул я в трубку охрипшим от желания голосом.

— Где ты? Я тебя уже 20 минут жду.

Проклятье. Сколько времени? Да твою ж…

— Я скоро буду, прости. Потерял счёт времени.

— Вов, на тебя это не похоже. Всё хорошо?

— Да, я еду.

Отключился.

Смотрю на Василису.

Притянул её к себе, мягко провёл ладонью по щеке, почти извиняясь.

— Прости, малыш, у меня встреча. Я про неё забыл. Ты… ты заставляешь меня забывать обо всём.

Она расстроена, я вижу это по её глазам, по тому, как чуть дрогнули губы, как она попыталась скрыть разочарование.

И я не хочу оставлять её сейчас, вот такую, возбуждённую, разомлевшую, с этим жадным ожиданием во взгляде. Но, дьявол, меня ждут.

— Хорошо. Увидимся завтра?

— Я освобожусь и позвоню тебе.

— Лучше не надо. Увидимся завтра. Я поработаю. Хотя бы попытаюсь. Мне сдавать работу в конце недели одному строгому профессору.

— Я думаю, твой профессор поймёт, если ты задержишься, — сказал я почти смеясь, но в голосе звучала нотка горечи.

— Я так не привыкла. Сроки — значит сроки.

И в этом вся она. Всё всегда вовремя, всегда безупречно, до мельчайших деталей.

— Хорошо. Звонить не буду. Но… напишу.

Она улыбнулась, легко, почти невесомо целуя меня в щёку, но этот жест пронзил меня сильнее любого страстного поцелуя.

— Хорошо, профессор.

***

Я мчался на встречу к Людмиле — Люде, моей жене.

Официальной.

Но мы уже два года не живём вместе, и уже более пяти лет наши отношения… больше дружеские, чем супружеские.

— Прости! — залетаю я в кофейню, запыхавшись.

— Я заказала тебе кофе, но он уже остыл.

— Это ничего. Ты чего хотела? Рассказывай!

— Ну ты сядь хотя бы.

Я сажусь.

Беру меню.

Мои глаза бегают по строчкам, а мысли далеко. Там, с моей малышкой. В ушах звенит её стон, её дыхание, её шёпот.

Ох… как я хочу быть там.

— Вова, ты меня вообще слушаешь?

— Да‑да. Прости.

Но только мой рот закрылся, мысли снова улетели к ней.

Дьявол. Я, кажется, схожу с ума.

— Вов! — схватила Люда меня за руку, резко, настойчиво.— Ты вообще где? Я тебе уже два раза одно и то же повторила, но ты меня не слышишь.

Я провёл руками по лицу, пытаясь собраться.

— Всё, извини. Я тут. Что случилось?

— Я беременна.

У меня слегка отвисла челюсть. Молчание повисло между нами, тяжёлое, как свинцовая туча перед грозой.

— Я тебя поздравляю, но от меня‑то ты что хочешь?

Ребёнок… Это как раз основная причина нашего с женой разрыва. Она хотела детей, я нет. И вот результат.

Она смеётся — легко, без горечи, без упрёка.

— Ничего такого, просто ставлю в известность. Ты всё‑таки мой муж, может быть, ты потребуешь развод?

— Нет, меня всё устраивает. Но я правда рад за тебя. Ты кого‑то встретила?

— Нет. Точнее, конечно, да. Но не думаю, что это серьёзно.

— Он знает?

— Да, разумеется. Он всё знает и про тебя. Он не против.

— Хорошо. Если нужна помощь, ты можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо. Так, если мы с этим разобрались… Вов, кто она?

— Кто? Ты про кого?

— Я знаю тебя семнадцать лет и знаю, когда ты чем‑то увлечён или кем‑то. Так вот, сейчас это кто‑то, а не что‑то. Ну? Кто она?

— Пока нечего рассказывать. Мы… только в начале пути. Она моя студентка.

— Нет! Вов, а как же твои принципы?

— Ты мне про мои же принципы будешь напоминать? Знаю я всё. Но не могу ничего с собой поделать.

— Пожалуйста, скажи, что она не с первого курса.

— Нет, пятый, ей двадцать два. И, Люда, я всё знаю. И я пытался взять себя в руки. Но, как видишь, не получилось. Она слишком совершенна.

— Она знает про твои пристрастия?

— О‑о‑о, да. Она знает. Но пока не всё видела.

— Не искалечь девочке психику. Ей ещё жить и жить.

— Почему я должен её калечить? Я никогда не делаю ничего насильно. Кому, как ни тебе, это не знать?

— Я знаю, знаю. Но мне понадобилось больше десяти лет, чтобы от тебя уйти. Это не просто. Ты затягиваешь, и со временем сложно отличить свои желания от твоих. Поэтому и говорю: не ломай ей психику!

Я вздохнул, задумавшись. В её словах была горькая, но неоспоримая правда.

— Я постараюсь. Она правда хорошая.

— Я тебе верю, — смеётся она, но в её глазах проскальзывает тревога.

***

Я зашёл домой, когда уже темнело. Рухнул на кровать, чувствуя, как усталость наваливается, словно тяжёлый плед. Нашёл опросник и отправил Василисе:

«Привет. Заполни. Твоё домашнее задание. В начале есть инструкция. Будь честна в первую очередь сама с собой. Если для тебя что‑то неприемлемо — отмечай это смело.»

«Также я попрошу тебя сдать анализы. Я пришлю тебе свои.»

«И, малыш, мы обязательно предохраняемся. Презервативы вещь неудобная и неприятная. Так что придётся тебе это взять на себя. Тебе всё понятно?»

Спустя несколько мгновений:

«Да, я всё поняла. Я всё сделаю. Как прошла встреча?»

«Неплохо. Хочу к тебе. Удалось поработать?»

«Да, доделываю. Хорошо получилось. Ты будешь доволен)))»

«Василиса, я вами всегда доволен»

Откидываюсь на подушку, закрывая глаза.

Неужели я это делаю? Неужели я готов быть с ней? Подчинять? Хвалить?

Кого я обманываю…

Я уже пять лет это с ней делаю, только не в постели.

Подчиняю, руковожу, хвалю…

Как она любит мою похвалу…

Всё делает, чтобы услышать от меня слова поощрения.

У меня опять встал.

Я застонал.

Сегодня будет только холодный душ… жёсткий, отрезвляющий, как реальность, которая всё ещё пытается меня поймать.

Глава 10. Василиса.

В его композициях нет ощущения покоя: даже самые статичные фигуры кажутся готовыми сорваться с места. Это мир, где равновесие — лишь иллюзия, а под поверхностью сдержанности таится хаос. Каждый элемент картины работает на создание тревожного напряжения — от изломанных линий до контрастных цветовых пятен.

Сегодня у нас лекция. Сажусь, как всегда, в первый ряд, ближе к центру. Сердце чуть учащённо бьётся, но я стараюсь держать лицо спокойным, невозмутимым. Внутри меня вихрь. Каждое приближение к нему похоже на прыжок в ледяную воду — страшно, пронзительно, но после этого будто оживаешь.

Пока я располагаюсь, он занимает своё место. В мастерской сразу становится как‑то теснее, воздух сгущается от его присутствия, наполняется едва уловимым электрическим гулом. Я ловлю его мимолетный взгляд, но от него по спине пробегает жаркая волна.

Наши лекции никогда не проходят, как по другим предметам. Мы не сидим за столами, он не стоит за кафедрой. Просто садимся полукругом в нашей мастерской, он в центре, и это больше беседа, чем монолог. Здесь нет формальности, нет сухой академичности, только живой диалог, обмен мыслями, искрящийся энергией. Каждый его вопрос как крючок, который вытаскивает из тебя что‑то настоящее, невысказанное.

Он показывает нам материалы, примеры, рассказывает случаи из практики. Задаёт нам вопросы, и мы в ответ задаём вопросы ему. Каждый раз это как маленькое открытие. Он умеет развернуть любую тему так, что она оживает, дышит, пульсирует. Его голос низкий, чуть хрипловатый проникает под кожу, заставляет прислушиваться не только разумом, но и всем телом. И эта лекция не исключение.

Я практически не общаюсь с группой: они меня недолюбливают за мой комплекс отличницы.

Всегда всё должно быть безупречно.

Всегда вовремя.

Они просто не понимают,КАК мне важно получить похвалу, ЕГОпохвалу.

Поэтому я в первом ряду.

Поэтому я прямо напротив него.

Поэтому ловлю каждое его слово, каждое движение губ, каждый взгляд. Поэтому у меня в сумке притаился заполненный опросник, который я перечитывала ночью, чувствуя, как от одних только слов внутри всё сжимается в тугой узел вожделения. Вчера, когда он мне его прислал, я бросилась изучать. Половина слов была мне неизвестна и пришлось искать в интернете, вникать, разбираться. Особенно меня заинтересовала техника связывания «шибари».

Это было… красиво.

И будоражило непонятным образом.

Я представила, как его пальцы, держащие верёвку, то нежно, то настойчиво скользят по моему телу, завязывая эти причудливые узлы. Как линии верёвок ложатся на кожу, подчёркивая изгибы, создавая узор, который одновременно и пленяет, и освобождает. В воображении, его руки, его дыхание, его взгляд, следящий за тем, как я реагирую. От этих мыслей становилось то жарко, то холодно, а внизу живота агония.

Отправила ему особенно понравившееся изображение. Подписала:

«Это так красиво… Хочешь меня так связать?»

Сообщение было прочитано моментально. Но он не отвечает — минуту, две, пять. Я уже перестаю ждать, когда на экране загружается видеофайл.

Смотрю и у меня взлетают брови. Всё моё женское естество вдруг сжимается в одной точке. Хочется зажмуриться, но я не могу оторваться.

На экране он.

Его рука.

Его возбуждённый член.

Он ласкает себя, движения размеренные, уверенные. Спустя несколько секунд раздается глухой стон, и потоки спермы ложатся на его живот.

И сообщение после:

«Достаточно красноречивый ответ?»

Я чувствую, как краснеют щёки, как учащается дыхание. Это слишком откровенно, слишком смело, но в то же время это именно то, чего я хотела. Чтобы он показал, что чувствует. Чтобы дал понять: я не одна сгораю от нетерпения.

И вот сейчас я сижу напротив него и передо мной эта картинка. Его рука, семя, вопрос: «Достаточно ли мне?»

О‑о‑о‑о, ещё как достаточно.

Когда он задерживает взгляд на мне, мне кажется, каждый волосок на моём теле наэлектризовывается и встаёт дыбом. Между нами — невидимый ток, напряжение, которое можно резать ножом. Я чувствую, как пульсирует кровь в висках, как сжимаются пальцы держащие ручку. Хочется встать, подойти, коснуться, но нельзя. Здесь и сейчас мы — преподаватель и студентка. Только после…

— Кто‑то готов сдать работу по голландцам? — спрашивает он. Голос ровный, но в нём — едва уловимая хрипотца, которая заставляет меня вздрогнуть.

— Да, — говорю я. И ещё несколько студентов поднимают руки.

Мы по очереди подсаживаемся к нему. Презентуем свою работу, разбираем плюсы и минусы. Я обычно бегу первая, но сейчас не тороплюсь. Разглядываю его. Как он смотрит на других, как произносит слова, как ведёт рукой по бумаге, подчёркивая детали. Каждое его движение, как удар тока. Я ловлю себя на том, что слежу за его губами, за тем, как он облизывает их, когда задумывается.

Он само совершенство.

И моя тайна.

Когда всё же подходит моя очередь, присаживаюсь рядом и протягиваю свой набросок. Сердце стучит так сильно что кажется сейчас выпрыгнет, но я держу спину прямо, а взгляд твёрдо. Внутри ураган и я хочу, чтобы он увидел не просто работу, а меня, мою страсть, моё желание угодить.

Он внимательно изучает рисунок. Я знаю: он любит эту тему. Я видела, как горели его глаза всякий раз, когда мы говорили про Вермеера. Ян Вермеер был великим живописцем, сценаристом, осветителем и драматургом. Я заразилась этой одержимостью от него.

Я могу его удивить.

Ядолжна его удивить.

Он переводит на меня взгляд.

Да!

Вот она та реакция, к которой я стремилась. Я вижу, как его взгляд падает на мои губы. Как он сглатывает, облизывает свои губы, прочищает горло и хрипло говорит:

— Василиса, это великолепно.

Я чувствую, как внутри всё вспыхивает. Он сдерживает себя, чтобы не впиться мне в губы при всех, я это вижу, ощущаю кожей. Его глаза, тёмные и жадные, говорят больше, чем слова. Я знала, что ему понравится.

Он задаёт мне ряд вопросов: чем я вдохновлялась, какие приёмы использовала, к какому результату стремилась. Я послушно отвечаю, но мне кажется, он не слушает. Взгляд его витает где‑то. В какой‑то момент мне дико хочется, чтобы он сейчас думал про шибари.

Ох…

У меня краснеют щёки.

А это только начало дня.

После этой лекции ещё три предмета. Это будет нескончаемо длинный день, наполненный ожиданием, напряжением и сладким предчувствием вечера.

После обеда мне приходит от него сообщение. Я вижу извещение, но боюсь открыть. Вдруг он опять напишет что‑то, что выбьет меня из колеи до конца дня?

Решаюсь. Читаю:

«Сколько у тебя сегодня пар?»

И всё. Я с облегчением выдыхаю. Просто вопрос. Ничего провокационного. Но даже эта нейтральность заставляет меня улыбнуться.

«Ещё две.»

«У меня ещё три. Доедешь домой сама? Я приеду, как освобожусь.»

«Конечно, не беспокойся.»

«Хорошо. До вечера, Василиса.»

Одно слово. Одно слово — моё имя. И я опять поплыла. Я точно где‑то сломана. Потому что от простого «Василиса» у меня подкашиваются колени, а в голове туман, сладкий и густой.

Глава 11. Владимир.

Он останавливает время не драматичными жестами, а тихими мгновениями: вот рука замерла над бумагой, вот взгляд задержался на окне, вот луч лег на пол. Так рождается поэзия, которую нельзя пересказать — только почувствовать.

Когда звенит звонок, я буквально на иголках. Этот день тянулся бесконечно, каждая минута будто растягивалась в час, издеваясь над моим терпением, выматывая душу тонкими иглами ожидания. Время стало вязким, как расплавленный мёд, и каждое движение давалось с мучительным усилием.

Но вот она дома. Она написала, что доехала. Она ждёт меня.

А готов ли я? В голове крутится одна и та же мысль: если я сейчас поеду к ней, всё случится. И дороги назад уже не будет.

«А да пошло всё в бездну! Я хочу её. Я никогда и никого так не хотел, до ломоты в костях, до сухости во рту, до бешеного стука сердца, от которого темнеет в глазах».

Возможно, это из‑за запретов, ограничений, опасности. А возможно, я просто всю жизнь искал её — ту единственную, от прикосновения которой внутри взрываются сверхновые, а разум тонет в горячей волне первобытного желания.

Не хочу думать.

Не могу.

Мысли рассыпаются, как сухие листья под порывом ветра.

Я практически сбегаю из академии, ноги сами несут к машине, точно за спиной выросли невидимые крылья, готовые сорвать меня в полёт. Прыгаю за руль, бросаю взгляд в зеркало заднего вида.

Так, стоп.

Надо заехать домой, принять душ, переодеться. Выгляжу как… зомби с горящим от желания взглядом. Глаза горят, как угли, а в висках пульсирует один-единственный ритм:она, она, она.

Быстро залетаю в душ. Струи воды бьют по плечам, но даже это прикосновение отзывается покалыванием во всём теле, как тысячи крошечных молний пронзают кожу. И этомои прикосновения к самому себе. Что будет, когда она коснётся меня? От этой мысли низ живота сводит судорожным спазмом, а дыхание становится рваным и поверхностным.

Переодеваюсь в свежую одежду — джинсы, рубашка.

Провожу рукой по волосам, оглядываю бороду.

Пойдёт.

Пора подровнять, но не сейчас… сейчас каждая секунда на счету, каждая лишняя минута кажется вечностью.

Мчусь обратно за руль.

Руки дрожат от перенапряжения, от бешеной энергии, рвущейся наружу.

Пытаюсь выдохнуть, но дыхание рваное, напряжённое, словно кто-то невидимый сжимает мои рёбра стальной хваткой.

Пишу ей, а мои пальцы едва слушаются, буквы прыгают перед глазами:

«Я еду. Буду через 20 минут. Открой дверь. Я хочу, чтобы ты взяла подушку, положила на пол, опустилась на неё коленями, руки перед собой.

Хочу увидеть тебя сразу, как зайду. Ты всё поняла?»

С места в карьер. Не слишком? А если напугал её? Может, стоило сначала поговорить, подготовить, смягчить удар? Но нет. Я уже не могу ждать. Желание рвёт изнутри, как дикий зверь, бьющийся о стенки клетки.

Не успеваю додумать, как приходит короткий, как удар сердца, ответ:

«Да, профессор.»

Я застонал. Этот звук вырвался сам, низкий, гортанный, полный первобытной жажды.

Она совершенна.

В этой покорности, в этом мгновенном согласии.

Вся она совершенна: умная, чуткая, готовая идти за мной в бездну.

Превышаю скорость.

Не могу остановиться, притормозить.

Внутри всё клокочет, как лава в жерле вулкана, готовая хлынуть потоком, сметая все преграды.

Каждая мышца напряжена до предела, нервы натянуты как тетива перед выстрелом — одно неосторожное движение, и я потеряю контроль.

Звоню в домофон — голос хриплый, почти неузнаваемый:

— Это я.

Без ответа, только звуковой сигнал, дверь открывается.

Залетаю в лифт, в нетерпении стучу ногой, словно пытаясь выбить ритм, совпадающий с пульсом крови в венах.

Перед её дверью глубоко вздыхаю, медленно выдыхаю, пытаюсь унять бешеный стук сердца, но оно болезненно бьётся о рёбра, и не собирается останавливаться.

Открываю дверь.

Вижу её.

Идеально.

Тихо прохожу в сумрак прихожей, воздух здесь пропитан её запахом, тонким, манящим, сводящим с ума. Она поднимает свои прекрасные глаза, в них нет ни тени сомнения, только доверие и ожидание, от которого внутри всё переворачивается.

Умница, помнит: смотреть нужно на меня.

Медленно разуваюсь, не прерывая зрительного контакта. Походкой хищника, крадущегося к своей жертве, подхожу к ней и каждый шаг отдается в теле электрическим разрядом, каждая секунда растягивается в вечность.

Она выглядит потрясающе. Слегка влажные волосы рассыпаны по плечам, они бликуют в свете закатного солнца, словно посыпаны золотой пыльцой, переливаются всеми оттенками янтаря. На щеках, лёгкий естественный румянец, как отблеск заката. Глаза слегка подведены, но макияж выглядит натурально, подчёркивая природную красоту, а не маскируя её. Мне это нравится, никакой фальши, только чистая, первозданная женственность.