Тайный этюд. История в полутонах

Я не хочу, чтобы она считала меня опасным.

Мне это не нравится — противно до оскомины.

Мы подъезжаем к дому.

Она выходит.

Я следом.

Подходим к подъезду. Я оглядываю дом — обычное серийное здание, безликое, как тысячи других. Обыкновенный спальный район, серые панели, скучные балконы. Ноона тут и это кажется нереальным, словно я попал в сон, где всё слишком ярко, слишком живо.

Прижать её к стене, впиться в губы, потом в мочку уха, покрыть шею поцелуями… Дьявол, куда меня несёт?

Мысли крутятся, как листья в вихре, и я с трудом удерживаю их в узде.

Я подхожу чуть ближе.

Внимательно разглядываю её.

Она нереально красива в свете тусклого фонаря: снежинки, словно крошечные бриллианты, осели на волосах; щёки чуть раскраснелись — то ли от холода, то ли от смущения, то ли от чего‑то ещё, неуловимого. Её профиль чёткий, почти скульптурный, а ресницы отбрасывают тонкие тени на румянец.

— Спасибо, — говорит она, опуская взгляд и пытаясь отвернуться. Её голос звучит приглушённо, как сквозь вату.

Я ей не позволяю.

Аккуратно, почти благоговейно, двумя пальцами поднимаю её лицо за подбородок. Её кожа тёплая, нежная, как шёлк, и я чувствую, как под пальцами бьётся пульс.

— Я был рад помочь. Доброй ночи, Василиса.

— И вам… доброй ночи, — почти шёпотом отвечает она. Её губы едва шевелятся, а глаза прячутся за опущенными ресницами.

Отпускаю её.

Она уходит, не оборачиваясь.

Её силуэт тает в кружащемся снеге, словно растворяется в белой метели, оставляя после себя лишь призрачный след. А я остаюсь стоять под кружащимся снегом. Хочется биться головой об стену этого грубого, холодного, безразличного кирпичного дома.

Владимир, ты не нормальный.

Ветер подхватывает мои мысли, уносит их в темноту, смешиваясь с хлопьями снега. В голове — хаос, в груди — тяжесть, как камень, который не поднять. Я смотрю на подъезд, где только что исчезла её тень, и понимаю: сегодня я переступил невидимую черту.

Или ещё нет?

Снег продолжает падать — тихий, безучастный свидетель моих внутренних метаний. Он кружится, ложится на плечи, на ресницы, на душу — холодный, чистый и такой равнодушный.

Ян Вермеер

Девушка с жемчужной серёжкой. ок. 1665

Глава 5. Василиса.

Он не показывает целое. Он даёт увидеть частицу, в которой отражается всё: капля воды, отражение в стекле, складка ткани. Так рождается чудо: самое малое становится самым важным.

Сегодня мы с девчонками наконец‑то выбрались в город. Давно планировали встречу, но Маша вышла замуж и почти пропала из нашей жизни. Она счастлива, и я искренне рада за неё. А Лида… она всегда в делах, вечно где‑то на бегу, словно вихрь, подхватывающий всё на своём пути.

Мы смеёмся, шутим, перебрасываемся воспоминаниями. Знакомы, кажется, всю жизнь — лет с трёх, наверное. Потому нам всегда легко вместе, без натяжки, без лишних слов. Жаль только, что встречи становятся всё реже… жизнь разводит нас по разным орбитам.

Лида рассказывает очередную забавную историю про своего пса Чаки — да‑да, именно Чаки, потому что он злобный, как маленький терьер с характером бульдога. Я смеюсь, но вдруг по спине пробегают знакомые, колючие мурашки, будто кто‑то провёл ледяной иглой вдоль позвоночника. Знаете это чувство, когда за тобой наблюдают? Так вот, у меня оно бывает только в одном случае — если за мной следитон.

Поднимаю глаза и точно.

Он неотрывно смотрит на меня.

Взгляд почти злой… или мне так кажется? Один взмах ресниц и вот он уже улыбается, поднимает бокал в приветствии. Я отвечаю улыбкой, лёгким движением руки.

Он не один: рядом женщина и мужчина. Это его жена?

Пожалуйста‑пожалуйста‑пожалуйста, пусть это будет не так, пусть это кто‑то другой…

Изредка поглядываю в его сторону, стараясь не «пялиться», но девчонки замечают эти взгляды.

— Та‑а‑ак, — протягивает Лида, прищуриваясь. — И кто это у нас тут? Ну‑ка, быстро рассказывай!

— Да нечего рассказывать. Это мой препод. Ведёт живопись и рисунок. Всё, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А я вижу, что не всё, — хихикает Лида, её глаза блестят от любопытства.

— Ну что ты пристала? Не хочешь, Васька, его с нами делить? Или поделишься? — заговорщицки подмигивает Маша, и в её голосе звучит лёгкая насмешка.

— Я сдаюсь… Он больше чем мой препод. Он мой любимый препод, — выдыхаю, чувствуя, как краснеют щёки.

— В смысле «любимый»? У вас отношения? — Лида наклоняется ближе, словно боится упустить малейшую интонацию.

— Нет, что ты! — ахаю я. — Просто он отличается от всех, и я люблю его предмет.

— Ну всё с тобой ясно. Ой, он пересел!

Оглядываюсь: действительно, поменялся местами с мужчиной из своей компании. Что ж, это к лучшему.

Так проще, не видеть его.

Не ловить на себе этот взгляд, от которого внутри всё переворачивается.

Весь вечер я возвращаюсь к мысли:как бы я хотела, чтобы он подошёл, поздоровался, сказал своё коронное: «Добрый вечер, Василиса»…

Но он не подходит.

Да и ладно.

Его присутствие не испортит мне вечер. Оно его наполняет, как тонкий аромат, который нельзя уловить, но который всё меняет.

Уже поздно, и мы решаем расходиться. Все мы живём в одном районе, и, я точно знаю, дорога домой будет весёлой. Это же мои девочки.

Выхожу на улицу и глубоко вдыхаю морозный воздух.

Снег… красивый, чистый, искрящийся под фонарями.

Наконец‑то зима, а не та серая грязь, что царила последние два месяца.

И тут сзади раздаётся:

— Василиса.

Оборачиваюсь.

Он стоит в дверях, как всегда прекрасен: в строгом пальто, с кашне, со снежинками, осевшими на чёлке. И я лечу, в прямом смысле: поскальзываюсь, теряю равновесие, но он успевает поймать меня. Он так близко, что я чувствую его тёплое дыхание, лёгкий запах одеколона — свежий, с нотками цитруса и древесины.

Он предлагает нас подвезти. Я сопротивляюсь, как могу. Но девчонки вроде не против, и тело мое тоже… разум сдаётся, и я соглашаюсь.

— Васёк у нас талантище! — смеётся Лида, её голос звенит, как бубенчик.

— Да, это так, — отвечает он, и я пропадаю. Я так люблю, когда он меня хвалит, всегда любила, всегда стремилась, всегда боялась разочаровать. Его мнение для меня важнее моего собственного… возможно.

Когда девчонки подлейшим образом бросают меня на растерзание моим чувствам, оставляя наедине с ним, я уже готова бежать.

Но остаюсь.

Только сжимаю край куртки, словно это может удержать меня от глупостей.

Это просто вежливый жест. Что ты себе уже придумала? Ну‑ка успокойся, Василиса! — проносится в голове.

Когда мы подъезжаем, я пулей вылетаю из салона. Он выходит следом, но его движения не порывистые, а плавные, уверенные, аристократичные.

— Спасибо, — шепчу я, отворачиваясь.

А он берёт меня за подбородок, поднимает лицо вверх. Он возвышается надо мной, и я смотрю ему в глаза.

Мысль проносится, как молния: «А если я встану на колени, ему понравится? Он захочет коснуться меня, как тогда, два месяца назад? А мне это понравится так же?»

Стоп, стоп, стоп и стоп.

Он женат. Ему на двадцать лет больше, чем тебе. И он твой преподаватель. Василиса, какие колени?

Но образ не отпускает — это было бы красиво. Очень красиво.

— Доброй ночи, Василиса.

— И вам… доброй ночи.

И я трусливо убегаю. Взлетаю на этаж, прижимаюсь лбом к двери. Опьянение от алкоголя сменилось тянущим чувством желания — желания невозможного, запретного, как сладкий яд.

Лежу в постели, прокручивая сегодняшний день. Постоянно возвращаюсь мыслями к нашему прощанию.

Как это случилось? Как вообще это стало возможным? Почему из миллионов людей я встретила в баре именно его? Мир нас сталкивает? Или это роковая случайность?

Беру телефон с тумбочки, смотрю на время: 3:06.

Боже, как уснуть?

Открываю мессенджер, нахожу его контакт в списке и отправляю короткое сообщение:

«Я не могу уснуть.»

И сразу же жалею о сделанном.

Удалить, удалить срочно!

Но поздно — сообщение прочитано.

«Почему?»

«Из‑за нашей встречи.»

«Мне жаль».

«А мне нет».

Я реально это сейчас пишу? Я пишу ЕМУ, в три!!! часа!!! ночи!!!

«Мне не жаль, что мы встретились, но мне жаль, что это доставляет дискомфорт.»

«Я прошу прощения, зря я потревожила. Спокойной ночи.»

Вот так вот просто? Я желаю ему «спокойной ночи»? Может, ещё «сладких снов» пожелаю? У него под боком жена, спит, наверное. А тут я… дура.

«Доброй ночи, Василиса.»

Всё. Теперь я точно не усну.

Глава 6. Василиса.

Движения на его полотнах лишены плавности реалистической живописи — они остановлены в кульминационный миг, словно замершее дыхание перед криком. Это не бытовые жесты, а символические позы, передающие не внешнюю динамику, а внутреннюю бурю. Каждая линия подчёркивает напряжение, каждая тень усиливает ощущение надлома.

Уснув только под утро, я проснулась уже ближе к обеду. Хорошо, что сегодня воскресенье, можно никуда не спешить, не ловить на бегу автобус, не вслушиваться в тревожный, назойливый звон будильника.

Сползла с кровати.

Голова тяжёлая, словно после настоящей вечеринки, хотя вчера было всего пару бокалов. В висках постукивало, а мысли плавали, как мутные рыбки в аквариуме. Сварила кофе… Блаженство… аромат обжаренных зёрен, густой и тёплый, немного прояснил сознание. Взяла телефон в руки… и замерла, будто наткнувшись на невидимую преграду.

От него сообщение:

«Я думаю о тебе.»

Что это значит? Что мне ответить?

Руки начали подрагивать, как от лёгкого озноба, а в груди затрепетало что‑то неуловимое, как мотылёк у лампы. Отложила телефон.

Дыши. Просто дыши.

Я не знаю, что ему ответить. Надо отвлечься. И я принялась за уборку. Механически протирала пыль, переставляла вещи, мыла чашки. Движения были ровными, почти гипнотическими, но из головы не шло это«я думаю о тебе». Короткие слова, а в них целый мир недосказанного, как зашифрованное послание.

Так и не ответила.

Я увижу его завтра… И что? Что будет? Как мне реагировать? Что говорить, как смотреть в глаза?.. Всё, хватит себя накручивать. Завтра будет завтра. Завтра всё встанет на свои места и будет как раньше.

Но завтра всё на места не встало.

Он явно был не в духе. Меня просто игнорировал, обходил стороной, да и других одногруппников не баловал вниманием. Все это заметили.

Владимир Семёнович ведёт у нас три профильных предмета — живопись, рисунок и композицию. Мы проводим вместе каждый день по несколько часов. Такое тесное общение просто не оставляет шанса на приватность: мы знаем друг о друге почти всё. Любой его поступок тут же становится предметом обсуждений. У нас преимущественно женский коллектив, а сплетни… что ж, это наш маленький ритуал, как чаепитие с печеньем. И этот раз не стал исключением.

— Чего‑то Вальдемар сегодня не в духе, — шепчет Соня, косясь на дверь мастерской. Её голос звучит тихо, но в нём сквозит неподдельное любопытство.

— Может, с женой поругался? — предполагает Аня, приподнимая бровь.

— Ой, да ладно, что сразу жена? У человека других проблем не может быть? — вступается за него Лиза, слегка хмурясь.

— Я не помню, чтобы он хоть раз на нас так срывался, — качает головой Саша, её пальцы машинально перебирают карандаш.

— Да, не было такого…

— Может, что‑то серьёзное?

Я не комментирую, но наблюдаю за ним. Как он ходит от студента к студенту. Его движения не привычные и плавные, а резкие, порывистые, словно его изнутри что‑то подстёгивает. Голос звучит жёстче, чем обычно, точно скребёт по нервам.

Беру телефон и быстро печатаю:

«Ты злишься.»

Именно так. Утвердительно, не вопрос. Пальцы чуть дрожат над экраном.

Смотрю, как он достаёт телефон, читает, хмурится, прикрывает глаза, потом печатает:

«Да.»

«Есть причина?»

Он прочитал и отложил телефон. Принялся объяснять нашему единственному парнишке, Вите, что за инструментом надо следить. Витя хороший парень, но немного несобранный. Однако Владимир никогда прежде не позволял себе говорить с нами в таком тоне.

Да что случилось‑то?

Я смешивала охру с белилами, замешивая цвет, погружённая в эти мысли. Кисть скользила по палитре, а в голове крутились вопросы, как листья на осеннем ветру. И тут —«дилинь».

«Ты мне не ответила.»

Поднимаю взгляд на него — он прожигает меня глазами. Взгляд как огненный смерч, от которого не спрятаться, от которого мурашки бегут по всему телу.

Он бесится из‑за этого? Из‑за моего молчания?

«А что я должна была ответить?»

«Правду.»

И тут уже меня понесло. Пальцы сами быстро, без раздумий набирают слова:

«Правду? Какую правду? Что я тоже о тебе думаю? Постоянно. 24/7. Да, Владимир, это так. Стало легче? Мне вот нет! Не от этого признания, ни тем более от твоего!»

Отправляю.

Смотрю на него.

Щеки пылают, как два раскалённых угля, сердце стучит так, точно хочет вырваться наружу.

Он читает.

Поднимает на меня взгляд.

Мы смотрим друг на друга через всю мастерскую и он дышит так же, как и я, словно мы только что пробежали кросс. Воздух между нами густеет, становится почти осязаемым.

Он прерывает контакт и практически выбегает из мастерской.

«Вот и ему, видимо, легче не стало».

Глава 7. Владимир.

Его краски говорят на языке, которого никто не учил, но все понимают. Это язык полутонов, теней, пауз, взглядов. Это язык, на котором разговаривает душа с миром.

Действительно легче не стало.

Я вылетел из мастерской как пробка из бутылки. Это был стремительный, почти панический рывок, будто за мной гнались призраки собственных мыслей.

Залетел в уборную, с размаху включил холодную воду, плеснул в лицо. Вода стекала по щекам, капала за воротник, а я смотрел на себя в зеркало — на этого чужого, взвинченного человека с лихорадочно блестящими глазами.

«Что же ты творишь?» — шептал внутренний голос, холодный и трезвый.

«Не порти ей жизнь. У вас нет будущего».

«Тем более с твоими наклонностями. Не тащи её туда», — уговаривал я сам себя, сжимая край раковины так, что побелели пальцы.

Но сердце не слушало голос разума.

Оно билось о рёбра как сумасшедшее — глухо, упрямо, в каком‑то диком, первобытном ритме.

Она думает.

Она думает.

Она, сука, думает обо мне.

Эта мысль пульсировала в висках, обжигала изнутри.

Холодная вода постепенно, капля за каплей, делала своё дело, она смывала налёт паники. Я глубоко вдохнул, выдохнул, снова вдохнул.

Нет.

Я сказал «нет»!

Ты не испортишь ей жизнь.

Ты оставишь все эти мысли при себе. И больше не полезешь к ней.

Ты взрослый самодостаточный мужчина.

Угомонись.

Но было проще сказать, чем сделать.

Я постарался вернуться к прежнему ровному, профессиональному, слегка отстранённому общению. А внутри всё клокотало, в груди бушевал невидимый шторм, но внешне я никак не проявлял своих чувств. По крайней мере, я на это надеялся.

Я был ей благодарен, она, видимо, сделала подобные выводы. Потому что вела себя соответственно: как ничего и не было. Но иногда я чувствовал на себе её лёгкий, мимолетный взгляд, но от этого не менее ощутимый. Он прокалывал броню моего самоконтроля, как тонкая игла.

Хотелось обернуться, улыбнуться ей, сказать что‑то тёплое, личное. Но вместо этого я хмурился ещё сильнее, отворачивался, смотрел в другую сторону. В этой напряжённой, наэлектризованной атмосфере прошла зимняя сессия.

Она, как обычно, блистала, моя талантливая девочка, её работы сияли, словно маленькие солнца на фоне серых студенческих эскизов.

Стоп. Не начинай.

В каникулы стало полегче, мы хотя бы не виделись каждый день. Расстояние, пусть и вынужденное, работало как анестезия. Так промчался февраль, март закончился, почти пролетел апрель.

До конца курса осталось пара месяцев. Потом они пишут диплом.

Я откажусь от кураторства.

Я это сейчас серьёзно?

Я откажусь от лучшей своей ученицы?

Я так её предам.

Нет. Не стоит себя обманывать.

Что бы я ни хотел с ней сделать, как бы ни желал её близости, я не смогу отречься от неё. Хотя это бы всё существенно упростило.

Пребывая в очередном тяжёлом, задумчивом состоянии, я выруливал с парковки. Лупил дождь, не мелкий, назойливый, а настоящий ливень, стеной, будто небо прорвало. И тут взгляд выдернул из фона одинокую фигурку.

Она шла под этим ливнем — маленькая, хрупкая, сгорбившаяся под струями воды. Плащ прилип к спине, волосы свисали мокрыми прядями.

Я остановился, резко, с визгом тормозов, открыл окно:

— Садись.

Она смотрит, не решаясь, а у самой глаза как два тёмных озера растерянности.

— Василиса, садись! — мой тон не терпит возражений, жёсткий, командирский.

Она садится на переднее сидение. Дрожит не только телом, но и взглядом, голосом, каждым движением. Я смотрю на неё и включаю печку на максимум. Воздух начинает прогреваться, и вместе с ним медленно оттаивает её напряжённая поза.

Как бы я ни хотел, я просто не могу забыть путь к её дому. Везу её сквозь ненастную стихию, а в голове крутится одна мысль:почему я опять это делаю?

Она постепенно согревается, расслабляется, перестаёт дрожать.

Мы не говорим.

Молчание тяжёлое, мучительное, как переполненный стакан, готовый пролиться. Она не смотрит на меня, сидит, отвернувшись к окну, где водяные струи рисуют на стекле хаотичные узоры.

Я паркуюсь. Дождь почти закончился, оставались лишь редкие капли, стучащие по крыше, как приглушённый барабанный ритм.

Но мы сидим, молча, в полной тишине, без движения. Время тянется, словно резина, секунды растягиваются в минуты. Спустя несколько минут она коротко бросает:

— Спасибо.

И порывисто выходит.

Я смотрю ей вслед.

Нет.

Я не пойду за ней.

Нет.

Не пойду.

И тут же бросаюсь вдогонку.

Догоняю её, хватаю за руку, рывком разворачиваю к себе. Её глаза широко раскрыты, удивлённые, но в них нет страха, только ожидание. И я впиваюсь в её губы резким, грубым поцелуем — не нежным, не осторожным, а отчаянным.

Она медлит, но лишь пару мгновений. А потом её руки уже в моих волосах, она прижимает меня к себе, сама прижимаясь всем телом ко мне. Её тепло проникает сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей. Я чувствую, как её сердце бьётся в унисон с моим, два диких, неукротимых ритма, слившихся в один.

Дождь окончательно стих, но воздух остался тяжёлым, насыщенным влагой.

Глава 8. Василиса.

Взгляд на его персонажей — это не контакт со зрителем, а погружение вглубь себя, в бездну собственных переживаний. Они не смотрят на нас, а смотрят сквозь нас, пытаясь разглядеть что-то за гранью видимого мира. В их глазах — не любопытство, а знание, не интерес, а обречённость.

Он целовал меня. Этот поцелуй сжигал всё изнутри, стирал все границы, превращал реальность в невесомую дымку. Его губы были требовательными и нежными одновременно, а прикосновения обжигающими.

Каждый его вздох, каждое движение языка прожигало меня насквозь, заставляя забыть обо всём на свете. Этот поцелуй был не просто касанием губ, он проникал глубже, затрагивая самые потаённые струны души.

Я растворялась в нём, теряла себя, уплывала в бездну наслаждения, где не существовало ни времени, ни пространства, ни страха. Только он и его губы, творящие со мной что-то невероятное, запретное, но такое необходимое.

Когда он наконец отстранился, казалось, прошла вечность.

Дождь закончился.

Редкие лучи пробивались сквозь низкие, тяжёлые облака, рисуя на мокром асфальте призрачные блики.

Он уткнулся лбом в мой лоб.

Его дыхание смешивалось с моим, горячее и прерывистое. Ноздри щекотал знакомый аромат сандала, а его пальцы трепетно касались моей щеки. В этом безмолвном прикосновении было больше нежности, чем в самых страстных словах.

— Василиса, — выдохнул он мне в губы, и от этого шёпота по спине пробежала волна мурашек.

— Поднимешься? — вылетело у меня.

Слова сорвались с языка прежде, чем я успела их осмыслить. Кажется, я забыла, что такое думать, что существует здравый смысл, что есть границы, которые нельзя переступать.

Он посмотрел внимательно, пристально, словно взвешивая каждое возможное последствие, решаясь. Затем коротко кивнул — едва уловимое движение, от которого у меня внутри всё перевернулось.

Я взяла его за руку. Его ладонь была тёплой, твёрдой, и эта твёрдость вдруг показалась мне спасительной. Потянула за собой, чувствуя, как сердце колотится где‑то в висках.

Он не сводил с меня взгляда, ни когда мы поднимались в лифте, ни когда я судорожно искала ключи, ни когда наконец распахнула дверь. Его глаза следили за каждым моим движением, будто пытались прочесть то, что я сама ещё не могла сформулировать.

Я пропустила его вперёд лёгким, непринуждённым движением.

Он вошёл.

Он у меня дома? Да ладно, быть этого не может.

И тут до меня только доходит ЧТО я натворила. Сейчас он увидит, как я живу: весь мой беспорядок, грязные чашки из‑под кофе, разбросанные вещи, не застланную кровать. Я чуть не застонала в голос — стыдно, неловко, нелепо.

Он повернулся ко мне, уловив моё настроение. Вопросительный спокойный, но внимательный взгляд.

— Что?

— У меня беспорядок… — пробормотала я, опуская глаза.

— Не это сейчас важно. Нам нужно поговорить. Мне необходимо предупредить тебя… обо всех последствиях и дать тебе выбор. Это важно.

Я кивнула.

Указала на диван.

Он сел, я рядом — близко, но не слишком, сохраняя тонкую грань, за которую ещё можно было отступить.

— Если мы переступаем ЭТУ черту, я хочу, чтобы ты чётко понимала, кто Я. И ЧТО мне нужно от отношений. ЧТО мне нужно от близости.

Я медленно кивнула.

Воздух между нами сгустился, стал почти осязаемым.

— Для меня важно доминировать. Ты понимаешь, о чём я? Моя женщина должна подчиняться.

Я опять кивнула. Он слегка задумался, потом продолжил:

— Когда я говорю «БДСМ», что возникает у тебя в голове?

Мои глаза полезли на лоб, но я быстро взяла себя в руки. Да, я думала об этом. С того самого мига, как стояла перед ним на коленях, сжимая ластик. Ему это понравилось. И… мне тоже.

По этому я провела исследование. И поняла: мне нравится подчиняться.

Ему.

Только ему.

И да, я понимала, о чём его вопрос. Как, наверное, и большинство ещё полгода назад, я бы представила женщину в латексе и с плетью. Но сейчас… Покопавшись в себе, проведя своё маленькое расследование…

Он ждал ответа, напряжённо. Волнуется?

— Честно? Не плети и боль, — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— А что? — он слегка расслабился, угол губ дрогнул.

— Я знаю, о чём ты. Про доминирование.

Я медленно спустилась с дивана на пол, становясь перед ним на колени. Движение вышло естественным, точно я репетировала его сотни раз.

Взгляд его потемнел, руки напряглись, пальцы сжали край дивана.

— Я хочу этого. Я хочу подчиняться тебе. Я доверяю тебе. Я хочу… Нет! Я нуждаюсь в твоей похвале. Я хочу быть хорошей и послушной.

Он облизал губы и наклонился ко мне.

— Моя хорошая девочка.

От этих слов по всему телу прокатилась дрожь, тёплая, почти болезненная. Это не укрылось от его взгляда, он заметил и оценил, улыбнулся.

— Я… Я рад, что ты не представляешь клетки и плети. Потому что это не про боль и унижение. Это про доверие. Да, признаюсь, перспектива тебя связать меня соблазняет. Но только если этого хочется и ТЕБЕ. Только если и ТЕБЕ это доставит такое же удовольствие, как и мне.

Меня тихо затрясло.

Я ощутила просто неодержимое желание, даже потребность, доставить ему удовольствие.

Быть связанной, да!

Видеть этот его тёмный, жадный взгляд!

Да!

— Тебе нравится? — спросил он, наклоняясь ко мне, шёпотом, почти касаясь губами моей щеки.

— Да, — прошептала я, мой голос дрожал, но не от страха, а от чего‑то острого, сладкого, почти невыносимого.