Тайный этюд. История в полутонах

Мне это не нравится – противно до оскомины.

Мы подъезжаем к дому.

Она выходит.

Я следом.

Подходим к подъезду. Я оглядываю дом – обычное серийное здание, безликое, как тысячи других. Обыкновенный спальный район, серые панели, скучные балконы. Но онатут и это кажется нереальным, словно я попал в сон, где всё слишком ярко, слишком живо.

Прижать её к стене, впиться в губы, потом в мочку уха, покрыть шею поцелуями… Дьявол, куда меня несёт?

Мысли крутятся, как листья в вихре, и я с трудом удерживаю их в узде.

Я подхожу чуть ближе.

Внимательно разглядываю её.

Она нереально красива в свете тусклого фонаря: снежинки, словно крошечные бриллианты, осели на волосах; щёки чуть раскраснелись – то ли от холода, то ли от смущения, то ли от чего‑то ещё, неуловимого. Её профиль чёткий, почти скульптурный, а ресницы отбрасывают тонкие тени на румянец.

– Спасибо, – говорит она, опуская взгляд и пытаясь отвернуться. Её голос звучит приглушённо, как сквозь вату.

Я ей не позволяю.

Аккуратно, почти благоговейно, двумя пальцами поднимаю её лицо за подбородок. Её кожа тёплая, нежная, как шёлк, и я чувствую, как под пальцами бьётся пульс.

– Я был рад помочь. Доброй ночи, Василиса.

– И вам… доброй ночи, – почти шёпотом отвечает она. Её губы едва шевелятся, а глаза прячутся за опущенными ресницами.

Отпускаю её.

Она уходит, не оборачиваясь.

Её силуэт тает в кружащемся снеге, словно растворяется в белой метели, оставляя после себя лишь призрачный след. А я остаюсь стоять под кружащимся снегом. Хочется биться головой об стену этого грубого, холодного, безразличного кирпичного дома.

Владимир, ты не нормальный.

Ветер подхватывает мои мысли, уносит их в темноту, смешиваясь с хлопьями снега. В голове – хаос, в груди – тяжесть, как камень, который не поднять. Я смотрю на подъезд, где только что исчезла её тень, и понимаю: сегодня я переступил невидимую черту.

Или ещё нет?

Снег продолжает падать – тихий, безучастный свидетель моих внутренних метаний. Он кружится, ложится на плечи, на ресницы, на душу – холодный, чистый и такой равнодушный.

Ян Вермеер

Девушка с жемчужной серёжкой. ок. 1665

Глава 5. Василиса.

Он не показывает целое. Он даёт увидеть частицу, в которой отражается всё: капля воды, отражение в стекле, складка ткани. Так рождается чудо: самое малое становится самым важным.

Сегодня мы с девчонками наконец‑то выбрались в город. Давно планировали встречу, но Маша вышла замуж и почти пропала из нашей жизни. Она счастлива, и я искренне рада за неё. А Лида… она всегда в делах, вечно где‑то на бегу, словно вихрь, подхватывающий всё на своём пути.

Мы смеёмся, шутим, перебрасываемся воспоминаниями. Знакомы, кажется, всю жизнь – лет с трёх, наверное. Потому нам всегда легко вместе, без натяжки, без лишних слов. Жаль только, что встречи становятся всё реже… жизнь разводит нас по разным орбитам.

Лида рассказывает очередную забавную историю про своего пса Чаки – да‑да, именно Чаки, потому что он злобный, как маленький терьер с характером бульдога. Я смеюсь, но вдруг по спине пробегают знакомые, колючие мурашки, будто кто‑то провёл ледяной иглой вдоль позвоночника. Знаете это чувство, когда за тобой наблюдают? Так вот, у меня оно бывает только в одном случае – если за мной следит он.

Поднимаю глаза и точно.

Он неотрывно смотрит на меня.

Взгляд почти злой… или мне так кажется? Один взмах ресниц и вот он уже улыбается, поднимает бокал в приветствии. Я отвечаю улыбкой, лёгким движением руки.

Он не один: рядом женщина и мужчина. Это его жена?

Пожалуйста‑пожалуйста‑пожалуйста, пусть это будет не так, пусть это кто‑то другой…

Изредка поглядываю в его сторону, стараясь не «пялиться», но девчонки замечают эти взгляды.

– Та‑а‑ак, – протягивает Лида, прищуриваясь. – И кто это у нас тут? Ну‑ка, быстро рассказывай!

– Да нечего рассказывать. Это мой препод. Ведёт живопись и рисунок. Всё, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– А я вижу, что не всё, – хихикает Лида, её глаза блестят от любопытства.

– Ну что ты пристала? Не хочешь, Васька, его с нами делить? Или поделишься? – заговорщицки подмигивает Маша, и в её голосе звучит лёгкая насмешка.

– Я сдаюсь… Он больше чем мой препод. Он мой любимый препод, – выдыхаю, чувствуя, как краснеют щёки.

– В смысле «любимый»? У вас отношения? – Лида наклоняется ближе, словно боится упустить малейшую интонацию.

– Нет, что ты! – ахаю я. – Просто он отличается от всех, и я люблю его предмет.

– Ну всё с тобой ясно. Ой, он пересел!

Оглядываюсь: действительно, поменялся местами с мужчиной из своей компании. Что ж, это к лучшему.

Так проще, не видеть его.

Не ловить на себе этот взгляд, от которого внутри всё переворачивается.

Весь вечер я возвращаюсь к мысли: как бы я хотела, чтобы он подошёл, поздоровался, сказал своё коронное: «Добрый вечер, Василиса»…

Но он не подходит.

Да и ладно.

Его присутствие не испортит мне вечер. Оно его наполняет, как тонкий аромат, который нельзя уловить, но который всё меняет.

Уже поздно, и мы решаем расходиться. Все мы живём в одном районе, и, я точно знаю, дорога домой будет весёлой. Это же мои девочки.

Выхожу на улицу и глубоко вдыхаю морозный воздух.

Снег… красивый, чистый, искрящийся под фонарями.

Наконец‑то зима, а не та серая грязь, что царила последние два месяца.

И тут сзади раздаётся:

– Василиса.

Оборачиваюсь.

Он стоит в дверях, как всегда прекрасен: в строгом пальто, с кашне, со снежинками, осевшими на чёлке. И я лечу, в прямом смысле: поскальзываюсь, теряю равновесие, но он успевает поймать меня. Он так близко, что я чувствую его тёплое дыхание, лёгкий запах одеколона – свежий, с нотками цитруса и древесины.

Он предлагает нас подвезти. Я сопротивляюсь, как могу. Но девчонки вроде не против, и тело мое тоже… разум сдаётся, и я соглашаюсь.

– Васёк у нас талантище! – смеётся Лида, её голос звенит, как бубенчик.

– Да, это так, – отвечает он, и я пропадаю. Я так люблю, когда он меня хвалит, всегда любила, всегда стремилась, всегда боялась разочаровать. Его мнение для меня важнее моего собственного… возможно.

Когда девчонки подлейшим образом бросают меня на растерзание моим чувствам, оставляя наедине с ним, я уже готова бежать.

Но остаюсь.

Только сжимаю край куртки, словно это может удержать меня от глупостей.

Это просто вежливый жест. Что ты себе уже придумала? Ну‑ка успокойся, Василиса!– проносится в голове.

Когда мы подъезжаем, я пулей вылетаю из салона. Он выходит следом, но его движения не порывистые, а плавные, уверенные, аристократичные.

– Спасибо, – шепчу я, отворачиваясь.

А он берёт меня за подбородок, поднимает лицо вверх. Он возвышается надо мной, и я смотрю ему в глаза.

Мысль проносится, как молния: «А если я встану на колени, ему понравится? Он захочет коснуться меня, как тогда, два месяца назад? А мне это понравится так же?»

Стоп, стоп, стоп и стоп.

Он женат. Ему на двадцать лет больше, чем тебе. И он твой преподаватель. Василиса, какие колени?

Но образ не отпускает – это было бы красиво. Очень красиво.

– Доброй ночи, Василиса.

– И вам… доброй ночи.

И я трусливо убегаю. Взлетаю на этаж, прижимаюсь лбом к двери. Опьянение от алкоголя сменилось тянущим чувством желания – желания невозможного, запретного, как сладкий яд.

Лежу в постели, прокручивая сегодняшний день. Постоянно возвращаюсь мыслями к нашему прощанию.

Как это случилось? Как вообще это стало возможным? Почему из миллионов людей я встретила в баре именно его? Мир нас сталкивает? Или это роковая случайность?

Беру телефон с тумбочки, смотрю на время: 3:06.

Боже, как уснуть?

Открываю мессенджер, нахожу его контакт в списке и отправляю короткое сообщение:

«Я не могу уснуть.»

И сразу же жалею о сделанном.

Удалить, удалить срочно!

Но поздно – сообщение прочитано.

«Почему?»

«Из‑за нашей встречи.»

«Мне жаль».

«А мне нет».

Я реально это сейчас пишу? Я пишу ЕМУ, в три!!! часа!!! ночи!!!

«Мне не жаль, что мы встретились, но мне жаль, что это доставляет дискомфорт.»

«Я прошу прощения, зря я потревожила. Спокойной ночи.»

Вот так вот просто? Я желаю ему «спокойной ночи»? Может, ещё «сладких снов» пожелаю? У него под боком жена, спит, наверное. А тут я… дура.

«Доброй ночи, Василиса.»

Всё. Теперь я точно не усну.

Глава 6. Василиса.

Движения на его полотнах лишены плавности реалистической живописи –