Хозяева истории

Дальнейшие страницы в папке являли собой подробнейшую хронологию поисков – начиная от приказа начальника части начать розыск пропавшего и заканчивая его же приказом поиск прекратить.

Осмотр начали с казарм, котельной и склада. К полудню сообразили, что ситуация серьезная, и вышли за ворота. Одна группа направилась в ближайший поселок, другая – на железнодорожную станцию. Зачем-то сунулись с собаками в близлежащий лес, где и блуждали до темноты, но прочесать окрестные леса за сутки – задача заведомо невыполнимая. Добрались до трассы на Москву, там тоже по вполне понятным причинам никого и ничего не нашли: если уж мальчишка вышел на трассу, то наверняка поймал попутку и давно дома пьет чай с бубликами под причитания родителей.

Толстая пачка рапортов говорила о том, что деятельность в части была развернута немалая, но результата эта суматоха не принесла. К полуночи поисковики выдохлись и розыск прекратили.

И вот теперь продолжить поиски предлагалось мне.

Я вновь пролистала страницы папки – не упустила ли чего. Оказалось, упустила. На обратной стороне листа с медицинскими данными размашистой, плохо читаемой скорописью был начертан шестизначный номер, под которым стояла дата нынешней пятницы. Ниже красовался огромный вопросительный знак и приписанная этим же почерком ремарка «проверить». Слово «проверить» было подчеркнуто двумя жирными чертами. Человек, написавший это, явно спешил и был взволнован.

Громко лязгнула дверная защелка, и в кабинет ворвался Ганич. Спутанные черные кудри как обычно нависали на лоб, на худых плечах болтался растянутый свитер, под мышкой непременный ноутбук.

– Шеф велел отложить все дела и заняться… – известил наш компьютерный гений. – А, вот чем именно заняться не сказал, к тебе отправил.

Леонид подтянул вечно спадающие с тощего зада джинсы, подтащил свободный стул к моему столу и плюхнулся на сидение.

– Ну? В чем дело, Уманская?

Я протянула ему папку и ограничилась лаконичным «надо найти одного человека». Копи-паста с Ремезова, ну и что?

– И только-то? – хмыкнул Ганич.

Он быстро пролистал документы, ввел данные «пропажи» и, буркнув «лови инфу через пять минут», удалился.

Через секунду в дверь просунулась вихрастая голова.

– Забыл поздравить, – расплылся в улыбке Ганич. – Первое дело отметить бы надо. А?

– Непременно, – ответила я. – Но только после завершения.

– Ага, – отозвалась голова. – Тогда, скорее всего, завтра. А если повезет, то и сегодня вечером. Было бы что расследовать.

Ну что ж, сейчас Ганич зароется в соцсети и всевозможные базы данных, вскроет личную переписку, что, конечно, незаконно, но иногда очень нужно, и вся подноготная несостоявшейся боевой единицы будет вытащена наружу – друзья-родственники, звонки, контакты и многое другое. Тут можно не волноваться – вскоре я буду знать о мальчишке все.

Я вновь открыла личное дело парня. На меня по-прежнему смотрела симпатичная физиономия Андрея Валентиновича Крылова девятнадцати лет от роду.

«Уж не выполняет ли шеф чей-то левый заказ?» – пришла запоздалая мысль. Допустим, хотят замять дело по-тихому, так как парень – сын или внук кого-то влиятельного…

«И живет в такой дыре?» – тут же возразила интуиция.

Да и представить шефа, работающего на сторону, не получалось. Не тот человек полковник Ремезов, чтобы брать халтуру. К тому же я слабо представляла, кто мог отдать шефу подобный приказ. Если только это не была личная просьба близкого человека, которому по каким-либо причинам невозможно ответить отказом. Что-то не выглядел полковник сильно довольным, давая мне это задание…

На столе, рядом с локтем, неожиданно зазвонил смартфон. Я вздрогнула. Будто нервная барышня, а не следователь, работающий над делом государственной важности. Наверное.

– Готова слушать отчет, начальник?

Голос Демина был хоть и бодр, но чувствовалось некоторое разочарование. Уж не оттого ли, что должен подчиняться девице, на восемь лет младше его? Но это не мои проблемы, – рассудила я и бросила скупое «слушаю».

Пока я знакомилась с делом и размышляла о задании, Демин успел побывать у парня дома.

– Представился работником Электросбыта, попросил сверить показания счетчика, – хохотнул Александр.

Дома была мать Андрея, собиралась на работу. Но Демин не был бы Деминым, если бы тут же не расположил к себе хозяйку квартиры настолько, что оказался приглашенным на чай с вареньем.

Расположить к себе кого угодно Сашка мог на раз-два. Светло-рыжие волосы, курносый нос с веснушками, честные-пречестные голубые глаза и улыбка в тридцать два зуба – в этом весь Демин. Этакий рубаха-парень, Иванушка из русских сказок – добродушный, обаятельный и недалекий, которого никто не воспринимает всерьез, зато все готовы с ним поболтать по душам. И не подумаешь, что этот парень – отличный опер, умный и наблюдательный. А еще быстр, координирован и отличный стрелок.

Мать Андрея жила одна, с мужем давно в разводе. Последний раз видела сына пару недель назад – приезжала в часть. На службу сын не жаловался, отвечал, что все хорошо. Женщина оказалась словоохотливой и открытой, так что подозрений, что она что-то скрывает, у Демина не возникло. Она даже разрешила Александру пройтись по квартире и заглянуть в комнату Андрея.

– Не появлялся он дома. Это точно, – подытожил Александр.

Вердикту лучшего опера отдела можно верить безоговорочно.

Из тех, с кем стоило встретиться в первую очередь, Демин назвал Романа – бывшего одноклассника и давнего закадычного друга Андрея, а ныне сокурсника по университету. Имелась и девушка Вероника – первая и единственная любовь, но, по словам матери Андрея, сейчас она находилась в больнице.

Я слушала не перебивая.

– Умную мысль хочешь? – вдруг спросил Демин.

– Ну?

– Ты наверняка версию с дедовщиной сейчас в голове крутишь, но ведь парень и по подруге мог соскучиться. Проведать, так сказать, – хихикнул он. – В больницу загляни обязательно, там он. Гарантирую.

Спасибо, Капитан Очевидность. Мысль о девушке мне и самой пришла в голову. Но вслух я спросила совсем другое:

– Что дальше думаешь делать?

– Пока здесь покручусь, покурю. Тут у подъезда бабки сидят глазастые. Поболтаю с ними чуток. Да к соседям еще попозже зайду, электросчетчик проверить.

Сейчас Сашкин голос звучал тускло и апатично, как у человека, который не верил в благополучный исход дела, которым сейчас занимался. И он сам вскоре подтвердил мои подозрения.

– Как хочешь, но зря все это, пустой номер тянем. Не было его тут.

Пару мгновений Демин сопел в трубку, а затем нехотя добавил:

– Мы пока чай пили, мамаша все сетовала, что сына как-то странно в армию забрали. Говорит, у парня отсрочка была, он в университете учится. Они, конечно, так родителям и скажут, что отчислили… Но проверить стоит. И с датами какая-то путаница. По ее словам, сына забрали, когда уже призыв закончился, через пару дней. Смотри сама, конечно, но я бы проверил, – бросил он на прощание и отключился.

Вот и еще одна странность в деле нарисовалась. Проверим и ее. Но Демин-то каков – решил поопекать глупышку. Считает, что без его советов я сама ни в чем не разберусь. Ладно, Демина оставим на потом, сейчас главное – Андрей. Где он там учился?

Я уже потянулась к бумагам, но меня прервал писк компьютера: поступила первая порция информации от Ганича. В два щелчка мыши я знала и университет, и номер группы Андрея.

Послушаем, что мне скажут там.

– Секретариат! – смартфон рявкнул женским голосом.

– Здравствуйте, меня интересует ваш студент…

– Все справки в деканате! – вновь рявкнул женский голос и отключился.

И этот университет борется за звание учреждения высокой культуры! Хмыкнув, я набрала номер деканата.

– Деканат! – уже другим голосом гаркнул телефон.

Сначала я хотела вежливо поздороваться, но быстро передумала.

– Прокуратура, следователь Уманская. Согласно распоряжению Министерства образования и Приказа Генеральной Прокуратуры проводится выборочная проверка высших учебных заведений на предмет коррупции и злоупотреблений, – отчеканила я на одном дыхании.

На том конце икнули и замолчали.

– С кем я говорю?

– Заместитель декана Домогацкая Алевтина Михайловна, – запинаясь, прошептала трубка.

Я не сбавляла темпа.

– В данный момент мы проверяем списочный состав учеников вашего учебного заведения. Э-э-э… Начнем со второго курса. Зачитайте мне состав группы двести двенадцать.

Дождавшись фамилии Крылов, я рявкнула:

– Достаточно. Пожалуйста, полную информацию об этом студенте.

Через несколько минут я знала о студенте Крылове если не все, то очень многое. Но главным сюрпризом для меня стал тот факт, что университет считал второкурсника Крылова своим студентом и по сей день, и ни сном, ни духом не ведал, что парень уже второй месяц чеканит плац.

Следующий звонок был в военкомат.

Так как трубку снял мужчина, я представилась заместителем декана университета Домогацкой Алевтиной Михайловной и, добавив голосу легкую эротичную хрипотцу и игривость, осведомилась о судьбе студента своего вуза. Но, то ли майор мне попался тертый калач, то ли действительно был не в курсе, но стоял на своем, как кремень: забрали парня по всем правилам, ни в коей мере не нарушая ни сроков призыва, ни иной буквы закона. А если в военкомате отсутствует информация об отсрочке, то виноват в этом сам университет и лично мадам Домогацкая.

Возможно, действительно мать что-то напутала, подумала я, закончив разговор.

Пока я беседовала по телефону пришла новая порция вестей от Ганича.

Отец Крылова, как и говорил Демин, с новой семьей проживал в Америке и с сыном от первого брака не общался. Братьев-сестер у Андрея не было. Родственники – седьмая вода на киселе, да бабка по отцовской линии в Воронеже, так что и тут было глухо. Вряд ли, сбежав из части, парень отправится в Воронеж. Наиболее перспективными направлениями, по мнению Ганича, являлись девушка Вероника, которая сейчас находилась в Центральной клинической больнице, да лучший друг Роман.

Любимая девушка на больничной койке – достаточная ли это причина, чтобы сбежать из армии? Ну что ж, попробуем потянуть за эти ниточки.

* * *

Ни один нормальный человек не любит больницы, особенно старые. Покрытые клеенкой каталки в коридорах, непременная санитарка со шваброй, осунувшиеся лица пациентов, робкие посетители с пакетами апельсинов. Не самое приятное место. И запах – стойкий, въевшийся. Запах старых матрасов, тушеной капусты, антисептика, крови. Запах боли и страдания. С ним не справляются ни открытые окна, ни моющие средства. Его ненавидят все, кто хоть однажды навещал близких. Каждый раз, оказываясь перед дверью больницы, я гасила в себе нарастающую панику. И каждый раз, возвращаясь домой, сдирала с себя всю одежду и долго стояла в душе под струями воды, стараясь смыть чужую боль и ее запах.

Однако ситуация оказалась еще хуже – мне пришлось усмирять личных демонов. Вероника Иртеньева нашлась в отделении реанимации и интенсивной терапии – том самом, где четыре года назад после неудачной операции тяжело и долго умирал мой дед, а в прошлом году с большим трудом выходили двух наших ребят.

Вдохнув поглубже, я открыла дверь отделения. Но прежде чем я до нее добралась, пришлось поплутать среди корпусов – за год больничный городок сильно изменился. Одни строения исчезли, на их месте возникли другие. Между хирургическим корпусом и отделением интенсивной терапии вклинилось новое здание, бессовестно сверкающее на солнце застекленным фасадом.

В холле меня уже ждал Демин. Оставив оперативника наблюдать за домом Крыловых, он решил присоединиться ко мне в больнице. «Чую, здесь перспективнее», – сказал Александр при встрече.

Хотя фасад больницы и изменился, порядки остались прежними, как и вахтер. Бдительный до вредности, он, словно сфинкс, задавал всем один и тот же вопрос:

– К кому?

– К Иртеньевой на интенсивную терапию, – честно призналась я, собираясь пройти.

– На интенсивную не положено.

Я оглядела вывески. В корпусе помимо реанимации расположилось гинекологическое отделение.

– А если бы я сказала, что к Ивановой на гинекологию, то пропустили бы?

– Туда бы пропустил, – кивнул «сфинкс».

– Но вы же ничего не проверяете, – завелась я. – А если никакой Ивановой здесь нет, если я все придумала? Сказала на гинекологию, а сама пойду в реанимацию?

– Ф-ф-ф! – фыркнул вахтер. – Мне сказано пускать – пускаю, сказано не пускать – не пускаю. А сильно умные вроде тебя вообще сейчас домой пойдут.

Ситуацию разрядил Демин, авторитетно помахавший удостоверением. Но вахтер не успокаивался:

– А девушка?

– Девушка со мной, – отрезал Сашка и туманно добавил: – В интересах следствия.

Оказалось, что отделение интенсивной терапии переехало в новое здание – то самое, вклинившееся, с застекленным фасадом.

Переход из старого корпуса в новый, казалось, перекинул нас лет на двести вперед, из века девятнадцатого в век двадцать первый. Идеально белые стены, светло-серое покрытие пола, современные светильники на потолке и шеренга стеклянных боксов вдоль всего коридора. И никакого больничного запаха. Сестринский пост с солидным пультом был пуст. Да и вообще в отделении почему-то не было ни души за исключением больных, мирно лежащих в своих боксах. Лишь ненавязчивая мелодия, раздающаяся из невидимых динамиков, говорила о том, что персонал где-то здесь. Поверить в то, что этот заунывный мотив звучит для больных, не получалось.

– Кто вас пропустил? Здесь нельзя находиться посторонним. Выйдите немедленно!

Кажется, насчет «ни души» я поторопилась: навстречу к нам спешил очень важный и очень сердитый доктор в светло-зеленой медицинской униформе. Весь его вид выражал негодование, даже куцая рыжая бороденка топорщилась от возмущения. Очки в тяжелой оправе гневно нацелились на нарушителей, то есть нас.

Но и на этот раз Сашкино удостоверение оказало поистине магическое действие: доктор как-то сразу утратил грозный вид, превратившись в молодого и сильно усталого врача. Он на секунду застыл, переваривая наше превращение из нарушителей порядка в служителей закона, и затем уже обычным голосом предложил свою помощь. По счастливой случайности этот бородач и оказался лечащим врачом Вероники.

Вероника лежала в третьем от входа боксе. Мы остались снаружи, разглядывая девушку через стекло.

– Внутрь нельзя – стерильная зона, опасность инфекции, – строго предупредил доктор.

И хотя объяснение, на мой взгляд, прозвучало несколько надуманно – ведь сам-то он туда заходил в обычной, не стерильной, одежде, но делиться своими сомнениями я не стала.

Белая простыня закрывала девушку до подмышек, тонкие исхудалые руки, еще хранившие едва заметный золотистый загар, безвольно покоились поверх нее. Я обратила внимание на изящные кисти с длинными пальцами. Не часто сейчас встретишь такие аристократические руки. Слева и справа от кровати мерно попискивали, усердно рисуя разноцветные графики, мониторы. От стойки с аппаратурой к телу шли провода, штатив с капельницами, игла в вене – типичные атрибуты реанимации. Но больше всего меня поразило плотно забинтованное до самой шеи лицо.

– Что с ней такое? – спросил Демин.

– Состояние комы. Вам знакомо такое понятие?

Мы дружно кивнули, а врач, почувствовав себя увереннее, принялся сыпать медицинскими терминами и диагнозами. При этом обращался он исключительно к Александру, считая его главным в нашей паре. Ох уж эта мужская солидарность.

Поняла я следующее. Вероника получила черепно-мозговую травму и огнестрельное ранение грудной клетки, перенесла сложную операцию. Безусловно удачную – больничный хирург постарался на славу, да и приглашенный затем из Германии нейрохирург сработал поистине виртуозно. И хотя все проблемы были устранены, из комы Вероника так и не вышла. Сердце работало нормально, дышала она сама, мозг функционировал, но в сознание девушка не приходила, несмотря на все усилия врачей. А усилия были приложены немалые – практически все, что могла предложить современная медицина, по словам доктора. Но самым необычным в этой истории было то, что в таком состоянии девушка находилась почти полтора месяца.

– А что у нее с лицом? – спросила я.

– Последствия ранения.

– Но ведь уже больше месяца прошло, неужели не зажило? Зачем так сильно бинтовать? – удивился Александр.

Врач недовольно поморщился – я тоже не люблю, когда лезут не в свое дело, да еще и дают советы, – но все же снизошел до ответа:

– Пластика, делаем постепенно.

– Пластика? – опять удивился Демин. – Больной в коме делают пластику? В обычной больнице? Я не ослышался? Вот, видишь!

Демин картинно развернулся ко мне:

– А говорят, что у нас плохая медицина и денег в бюджете совсем нет.

Врач опять поморщился всем своим видом говоря «а не пошел бы ты», но сдержался и сквозь зубы буркнул:

– Тут особый случай.

– И когда она очнется? – встряла в разговор я.

– Мы родственникам не говорим, но шансов с каждым днем становится все меньше.

– А вот, кстати, насчет родственников, – подхватил тему Демин. – Кто ее навещает?

– Мать почти каждый день приходит. Стоит здесь, смотрит, плачет.

– И пускаете?

– А что делать? Несчастная женщина. Внутрь бокса, конечно, нет, но пусть хоть из-за стекла посмотрит на дочку.

– Вчера и сегодня утром кто-нибудь приходил кроме нее?

Доктор решительно помотал головой – ни вчера, ни сегодня никого не было, в этом он был абсолютно уверен. По нашей просьбе врач вызвал медсестру, которая дежурила в боксе Вероники в то время, когда врача не было на месте. Она тоже никого не видела. По телефону тоже никто не интересовался состоянием Вероники.

В кармане доктора пискнул смартфон. Прочитав сообщение, он засуетился:

– Простите, срочно вызывают в приемный покой. Попытка суицида. Три дурехи наглотались какой-то дряни.

– Опять?! – медсестра всплеснула руками.

– Часто у вас такое? – сочувственно поинтересовался Демин.

– В последний месяц прямо беда, – прозвучал ответ.

Они уже были готовы разбежаться в разные стороны, но я ухватила доктора за рукав и показала фотографию Андрея. Мельком взглянув на экран, он категорически покачал головой. Впрочем, если Андрей здесь не объявился до сих пор, это не значит, что он и дальше не появится. Поэтому мы с Александром разделились. Демин остался на отделении, а я, представившись журналисткой, договорилась о встрече с Романом, другом Андрея.

– Только выключите эту шарманку, – услышала я за спиной недовольное ворчание Александра. – А то у вас скоро будет еще один пациент. В психиатрии.

Больничный корпус я покинула через приемный покой – не хотелось встречаться со «сфинксом». В отличие от сонного отделения реанимации здесь царила суматоха. Пришлось пробираться к выходу, уворачиваясь от каталок и родственников больных.

Доктор не обманул – во дворе стояли три машины «скорой». Их водители – пожилые, степенные – курили в сторонке.

– Представляешь, – рассказывал один, – они там настоящий алтарь устроили – фотку этого певца поставили, свечи зажгли, цветы…

– Ага, – подхватил второй, – не просто фотку, они ее в оклад вставили, как икону.

– Не понимаю я нашу молодежь, – первый прицелился и бросил окурок в урну. – Нравится тебе артист, ну так купи билеты на концерт, дома слушай сколько влезет. Убили его – пожалей, но травиться-то зачем?

– И не говорите, – посетовал третий, – в наше время такого не было.

Видимо, обсуждали «трех дурех», о которых говорил врач, догадалась я.

Обратный путь я срезала через больничный сквер. Густая тень, отбрасываемая кронами старых деревьев, плела причудливые узоры на дорожках, покрывала серой ажурной шалью белые скамейки. Где-то вверху чирикали невидимые воробьи. Внизу, около скамеек, в поисках крошек суетились голуби. К ним по траве осторожно пробиралась черная кошка.

Навстречу мне попадались больные в пестрых халатах и тренировочных костюмах. Кто-то брел под руку с пришедшими навестить родственниками, другие ковыляли сами, разминая затекшие от долгого лежания ноги, третьи грелись на лавочке под теплыми лучами августовского солнца.

Я и сама не поняла, почему обратила внимание на молодого парня, почти мальчика, с забинтованной головой. Наверное, потому, что он был босиком. Зато легкие хлопчатобумажные брюки и темно-зеленая толстовка выглядели вполне неуместными в больничном дворе. Он сидел на скамейке, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Сначала мне показалось, что он дремлет, пригревшись на солнце, но когда я поравнялась с парнем, меня поразил контраст расслабленной позы и плотно сжатых в напряжении губ. С таким лицом только на бой выходить, а не загорать в сквере.

Я прошла мимо, незаметно поглядывая на него, но парень так и не открыл глаз. Уж не знаю, с какими демонами он боролся, но они были куда сильнее моих собственных.

* * *

– Ваша статья поможет Андрюхе? – спрашивал Роман, заглядывая мне в глаза.

Он вцепился в свой стакан с кока-колой так, будто тот норовил сбежать со стола, костяшки пальцев аж побелели. Нервничает.

Любой на моем месте сразу бы спросил: «В чем поможет?», но я лишь помешивала ложечкой остывший кофе, стараясь не встречаться с Романом глазами.

Как же я не люблю такие вопросы! Приходится либо врать, либо отделываться полуправдой и умолчанием. Вот и сейчас я представилась журналисткой, где-то через кого-то что-то узнавшей об Андрее. И этот кто-то посоветовал мне встретиться с Романом – лучшим другом Крылова. Врать я умею – работа обязывает – но не люблю. Особенно детям. Но именно так, по-детски, и выглядел Роман – доверчивый взгляд, круглые щеки, пушок над верхней губой.

– Не знаю, Рома, сейчас я собираю материал, дальше – что редактор решит.

Плохо. Пришлось балансировать на грани полуправды и лжи.

– А с мамой Андрюхи вы встречались?

– Нет. Понимаешь…

– Да-да, конечно, вы не хотите ее зря обнадеживать. – Роман схватил свой стакан с кока-колой и сделал большой глоток.

Умница, сам себе все и объяснил.

О встрече с Романом я договорилась через ВКонтактик. Узнав, что я из газеты и собираюсь писать об Андрее, он согласился немедленно, не думая ни секунды. И теперь мы сидели в маленьком кафе. Несколько столиков, витрина с пирожными, огромный экран на стене с беззвучно крутящимися клипами.

Роман оказался таким, каким я себе его и представляла: очки с сильными диоптриями, джинсы с модными дырками на коленях, футболка с дурацким слоганом. Хотя, это мне слоган казался дурацким, а в девятнадцать лет – остроумным и креативным.

Едва переступив порог кафе, Роман быстро выцепил меня взглядом и бодро направился к моему столику. Задвинув рюкзак ногой под стол, он с шумом уселся и, заглянув мне в глаза, прямо спросил: «Вы поможете?»

Понукать и вытягивать информацию из парня мне не пришлось. Навалившись грудью на столик, чтобы быть ближе ко мне, он был готов рассказывать, убеждать и добиваться справедливости.

Я слушала и незаметно посматривала по сторонам – занятие, ставшее привычным за четыре года работы в отделе. «Никогда не забывай оценивать обстановку и окружающих тебя людей», – говорил шеф. Вот я и оценивала. Посетителей в кафе было немного, но мне казалось, что все искоса поглядывают на наш столик, гадая, что за странная парочка занята выяснением отношений. Думаю, именно так они расценивали эмоциональный, сопровождаемый сильной жестикуляцией монолог Романа. «Кто он ей? И что ему от нее нужно?» – недоумевали окружающие. Я же смотрела на Романа и видела перед собой смышленого, доброго, честного парнишку, искренне переживающего за друга.

…Они дружили с первого класса, можно сказать, с самого первого дня. Непривычный ранец за спиной, в руках букет длиннющих гладиолусов, вокруг толпа незнакомых ребят. Он тогда совсем потерялся и уже готов был заплакать, но вдруг незнакомый мальчик взял его за руку. «Я тоже тут никого не знаю и мне тоже страшновато, – просто сказал он. – Давай дружить». Это был Андрей.

В пятом классе они вместе записались в секцию вольной борьбы. Вернее, способности и желание заниматься были у Андрея, но тот уговорил пухлого и неуклюжего Романа пойти вместе с ним, а затем долго увещевал друга потерпеть и не бросать занятия. И лишь спустя пару лет, когда тройка по физкультуре превратилась в твердую пятерку, а на животе обнаружились первые «кубики», Роман понял, что Андрюха был прав. Он всегда был прав.

Дрались? Конечно. Всякое бывало. Но не друг с другом, а спина к спине. Из-за чего? Сейчас уже и не вспомнишь. То с пацанами из соседней школы не могли поделить футбольное поле, то местной гопоте не нравился слишком уж независимый Андрюхин вид. Вообще много чего было. Летом ездили купаться на озера. Подкладывали монетки на рельсы в ожидании проходящего поезда. Спасали бездомную собаку. Враждовали с местным дворником…