Филин Флако. История самой знаменитой птицы в мире

Что до самого Флако, то к толпам зевак и разглядыванию он давно привык и держался с воистину совиной невозмутимостью. К тому же теперь посетители понимали правила, и большинство вело себя вполне корректно.

Впрочем, осмысленный обмен мнениями – это не про твиттер. Сетевые тролли осаждали Дэвида Бэррета подобно вороньим стаям, донимавшим Флако. Радикалы по обе стороны объявляли своих противников злодеями. Адептов свободы обзывали безответственными гуманитариями – «слюнявыми любителями котиков», – до которых не доходит, что одомашненный филин не может справиться с множеством опасностей, зоологических и урбанистических. Тем временем из зоопарка и Общества защиты дикой природы лепили злодеев из книг Диккенса, душителей бесценной свободы Флако.

Дэвид Лей оказался в этой перепалке голосом трезвомыслия. Он писал:

В начале недели всех обеспокоила участь Флако. Начиная с обоснованных тревог знатоков, заканчивая фальшивым негодованием хайпожоров, и все, что между.

По-моему, самые простые объяснения тому, что Флако до сих пор не отловили, и есть наиболее вероятные, и как раз поэтому зоопарк сворачивает спасательную кампанию: 1) птица в хорошей форме и быстро учится выживать в природе; и 2) ей пришлись по вкусу гигантские крысы Центрального парка.

Шестнадцатого февраля Дэвид выложил прекрасный снимок Флако, сидящего на небольшом утесе, с такой подписью:

Флако-скалако. Наш беглый филин пользуется скалами Центрального парка, точно так же, как его дикая родня привыкла пользоваться валунами и утесами в естественной среде обитания. На заднем плане – огни Верхнего Ист-Сайда.

(На мой взгляд, абсолютно разумное наблюдение, да вот беда: Дэвид употребил в начале второго предложения притяжательное местоимение и получил в ответ ядовитое замечание: «Он не „ваш“».)

Двадцать второго февраля Лей написал:

Флако, беглый филин, вечером в прошлую пятницу сидел на крыше Эстрады Наумбурга. О нем высказываются полярные суждения. Но в этом случае, да и в других, не попробовать ли нам подражать совам: терпеливо наблюдать и ждать.

Тем временем, параллельно с сюжетом «Свободу Флако!», развивался и другой: Флако – знаменитость!

Мир услышал о Флако через несколько дней после его побега, а уже через полмесяца поднялась волна флакомании. В обществе, где слава, похоже, ценится больше всего, Флако стал звездой. И Дэвид Бэррет попал в ее сияние. Он превратился в дежурный источник цитат для New York Times, Time и New Yorker. О Флако говорили все телеканалы, и программа «Доброе утро, Америка». В New Yorker вышла милая абсурдистская мини-пьеса Эвана Оллгуда, написанная от имени другой птицы, которая, навестив Флако, видит, что тот стал много о себе понимать. Флако в пьесе хвастается, что скоро вновь появится на обложке The Post, а птица-рассказчик отмечает, что он «отделался от каролинского акцента и освоил классический нью-йоркский говор, как у Райана Гослинга». Флако в пьесе любит позировать и надеется, что Дэвид Лей где-то рядом и снимает, а еще он временами посещает Бересфорд, чтобы маячить «на вершине башни, как Бэтмен, задумчиво оглядывая город внизу».

Взмыла популярность «Манхэттенской птичьей вахты». Незадолго до того аккаунт Дэвида Бэррета насчитывал 65 000 подписчиков. К концу февраля 2024 года их число выросло до 91 000. Пост о том, что Флако вернулся в Центральный парк после полета в Нижний Ист-Сайд, собрал 316 000 просмотров и 6200 лайков.

Позже, в ноябре, когда Флако покинул парк, публикация с версиями, почему он это сделал, получила 556 000 просмотров и 2500 лайков. Сообщение же о гибели Флако в конце того года набрало 1,4 миллиона просмотров и более 9900 реакций. Пожалуй, цифры не как у Тейлор Свифт, но для орнитологического канала грандиозные.

На мой вопрос, справедливо ли будет сказать, что миллионы людей подписались на Флако, Дэвид Бэррет ответил: «История Флако появлялась на первых страницах New York Times (часто), освещалась в теленовостях и на крупных новостных сайтах многих стран мира. Только у New York Times тираж больше десяти миллионов. Наверное, можно сказать, что история Флако интересовала миллионы людей, а так или иначе слышали о ней не меньше пятидесяти миллионов».

Птицеведы старой школы клокотали от возмущения, видя такое внимание к Бэррету. Кому нужно его мнение? Он даже и бердвотчер-то не настоящий, не говоря уже о том, какой из него орнитолог. Прежде такого не бывало. Вот только они не понимали, что мир, в котором мы все живем, стал другим. Дэвид Бэррет понял это раньше всех.

Флако был далеко не первой звездной птицей. Фактически он стал самым свежим представителем гордой нью-йоркской традиции. За двадцать лет до него краснохвостый сарыч Пейл-Мейл стал героем бестселлера Мари Уинн «Влюбленные краснохвостые». Незадолго до Флако, в 2021-м, неясыть Барри была примадонной Центрального парка и магнитом для бердвотчеров. Эта общительная сова-двухлетка стала любимицей всего города. Годом позже на водохранилище Центрального парка появился белоголовый орлан Ровер, развлекавший зрителей охотой на чаек в воздухе, так что от них только перья летели. В январе 2024 года Ровер вернется в блеске славы, и несколько дней они с Флако будут делить внимание публики. Были и другие звезды, вроде селезня-мандаринки, прозванного у бердвотчеров Мандарином Пати́нкином[13], – представителя редкого вида из Юго-Восточной Азии (вероятнее всего, он сбежал у кого-то из дома, а не прилетел из-за океана), – который стал и кинозвездой (в документалке «Бердвотчеры: эффект Центрального парка»), и героем детской книжки, написанной Бетт Мидлер. Строго говоря, и «Манхэттенская птичья вахта» первую популярность набрала благодаря постам Дэвида Бэррета о Мандарине.

– Я имел дело с несколькими пернатыми знаменитостями, первым был мандаринка, – рассказал Дэвид репортеру из New Yorker.

Пожалуй, более интересна, для меня уж точно, полярная сова, появившаяся в Центральном парке в январе 2021 года. Такое случилось впервые с 1890 года, после 130-летнего перерыва. В последнее время мы наблюдали несколько «вторжений» полярных сов: зим, когда эти птицы, обычно не покидающие Арктики, в большом числе объявлялись в Штатах. Нередко причиной этому становится взрывной рост популяции арктических леммингов, который, в свою очередь, приводит к популяционному взрыву у сов, выталкивающему молодых птиц в поисках охотничьих участков на юг. Мне повезло оказаться на полуострове Кейп-Код в дни грандиозного вторжения зимой 2013/14 годов, когда несколько полярных сов добрались и до Нью-Йорка. Их появление вызвало большой ажиотаж как в соцсетях, так и в обычных медиа – своего рода орнитологическую битломанию[14]. Но сравнение с битломанией верно лишь до определенного момента. Легендарную четверку, прилетевшую в первый американский тур – почти ровно за пятьдесят лет до сов, – в аэропорту Кеннеди встречали толпы беснующихся девиц. Полярных же сов, приземлившихся в том же самом аэропорту, ждали нанятые дирекцией люди с ружьями, которые открыли стрельбу и убили трех птиц из опасения, что те помешают движению самолетов. (Аэродромы, подобно пляжам и болотам, плоские, ровные и лишены деревьев – все это слишком напоминает полярным совам родную тундру.)

Как правило, милые истории о диких животных в городе лишены хэппи-энда. Барри, пикируя с вершины дерева, врезалась в ремонтную машину с двумя служителями парка, а Ровер столкнулся с грузовиком, или, вернее сказать, грузовик сбил Ровера вскоре после его триумфального возвращения в феврале. В столкновениях с машинами погибли мать Ровера и другой ее птенец. Между тем в организме Барри после вскрытия обнаружилось потенциально смертельное количество родентицида, крысиной отравы, разбрасываемой городскими службами. Печальной участи не миновал даже Пейл-Мейл: считается, что он нечаянно отравил своих птенцов наглотавшимися яда крысами, которых таскал в гнездо. Разумеется, эти беды постигают не только знаменитых птиц. Сарычи и другие хищники без остроумных кличек постоянно погибают и от крысиного яда, и от столкновений с машинами или зданиями.

С первых дней вольная жизнь Флако вызывала не только гул одобрения, но и опасения, очевидные многим. Мы все смотрели достаточно фильмов о звездах, которые достигли всемирной славы, но встретили трагический конец. Джим Моррисон. Джеймс Дин. Дженис Джоплин. Курт Кобейн. Флако?

Однако беглец мало-помалу обустраивался в парке, и чтобы болеть за него, уже не нужно было так уж старательно закрывать глаза на неудобные моменты. Опасения по поводу крысиного яда и других угроз блекли в свете энтузиазма: у Флако появился реальный шанс выжить на воле. Вскоре беглец уже не только охотился, но летал и подавал голос, его странствия привлекали все больше сочувствующих, и можно было без труда отмахнуться от мрачных предзнаменований.

3

Эволюция

К середине февраля, спустя две недели после побега, общественное мнение горой стояло за свободу Флако, и решимость Общества защиты природы (WCS), а значит, и зоопарка, отловить филина пошла на убыль. Не вполне понятно, было ли это ответом на прилив «освободительских» настроений, но очень похоже, что общественное мнение повлияло на позицию этих организаций.

WCS, которое на последующие двенадцать месяцев станет мальчиком для битья в интернете, имело благородное происхождение. Изначально названное Нью-Йоркским зоологическим обществом, оно было основано Тедди Рузвельтом, в тот момент – председателем Клуба Буна и Крокетта[15], с тремя целями: построить зоопарк, способствовать изучению зоологии и сохранять дикую природу. Современные зоопарки, стремясь сломать представление, будто это все те же зверинцы, где животные томятся в клетках, не замедлят напомнить вам, что, помимо развлечения и просвещения публики, в их миссию входит важнейшая работа по охране видового разнообразия и восстановлению исчезающих видов. А самый ранний и самый знаменитый пример такого служения дает нам именно Нью-Йоркское зоологическое общество, которое выпустило в заповедник Вичита пятнадцать особей американского бизона, когда этот вид оказался на грани исчезновения.

В период обширного сокращения биоразнообразия WCS по-прежнему работает над сохранением видов и ставит целью сбережение 50 % оставшихся у нас природных земель. Это все прекрасно, но в ситуации с Флако Общество угодило в репутационную ловушку. Первые две недели после побега филина оно твердо намеревалось отловить беглеца и пару раз почти преуспело в этом. Но как только Флако начал ловить и поедать крыс, общественное мнение, подогреваемое отчасти «Манхэттенской птичьей вахтой» и публикациями в Times, качнулось в сторону свободного Флако. Тогда WCS смягчило позицию, объявив, что продолжит «следить за птицей, хотя без прежней интенсивности, и искать возможности ее возвращения в подходящий момент». Спустя всего лишь пять дней работники зоопарка расставили ловушку с приманкой на Овечьем лугу и пытались заманить Флако, включая аудиозапись с голосом самки филина. «Суматошная была ночка», – вспоминает Дэвид Бэррет, который как раз наблюдал Флако в тот вечер. В интернете разразилась буря негодования – «Какая наглость, какой обман!» – и мигом воздвиглись баррикады. Дэвид написал, что, по слухам, для подманивания Флако использовали живую самку филина. Другие пользователи между тем возмущались, что толпы, которые он собирает, мешают ловцам схватить Флако и тем самым подвергают его опасности.

– В те первые дни зоопарк как будто еще колебался, – вспоминает Дэвид – Сначала они свернули операцию по отлову, но ненадолго и, думаю, лишь потому, что не располагали подходящим оборудованием. Ну Флако вроде никуда не собирался улетать. Острой необходимости его отлавливать не было. И примерно через неделю его вольной жизни стало понятно, что он способен здесь выжить.

Задним умом нетрудно оценить всю неловкость ситуации для зоопарка и WCS. Эксперты по хищным пернатым говорили мне, что Флако легко бы поймали сеткометом. Но устройство, в котором для броска сети используются взрывчатые вещества, – это потенциальная пиар-катастрофа. Работники зоопарка прекрасно понимали, что, делая свою работу, они находятся на сцене, и как раз поэтому немалую часть работы оставляли на ночь. «Что будет, если, пытаясь поймать Флако, они покалечат или, не приведи бог, убьют его? – задавался вопросом Эндрю Фернсуорт. – Так ситуация еще больше напоминает театр. И ловцы тоже оказались на сцене».

Мир смотрел во все глаза.

Представьте, как Флако после заката летит сквозь Центральный парк.

Мы знаем, что совы – повелители ночи, но в полной мере они царят именно в сумерках. Флако летит бесшумно, его крылья – секретный патент эволюции. Люди долго не могли разгадать этот секрет. Маховые перья у филина, в отличие от других птиц, гасят турбулентность и сопровождающий ее шум, и они покрыты пеннулюмом – звукоизолирующим ворсом. Во время пролета канадских казарок или даже лебедей мы слышим громкий шелест и хлопанье крыльев. Но не у сов (хотя если сова пролетает достаточно близко, можно расслышать посвист рассекаемого воздуха).

И пусть в парке все было для него новым, глаза Флако – огромные, круглые, обращенные вперед подобно человеческим и занимающие поразительные 5 % в общей массе тела – стали еще одним великим преимуществом беглеца. Их сила в особом слое световозвращающей ткани под названием tapetum lucidum, своего рода внутреннем зеркале, отражающем видимый свет обратно на сетчатку, – а еще в необыкновенно высоком содержании колбочек.

Наверное, глаза были самой заметной и яркой чертой Флако, но орган, с которым они работали в тандеме, уши, устроен еще хитрее. Не те щегольские пучки перьев, что придают птице рогатый вид, а настоящие уши. Они у филина несколько асимметричны, и звук достигает одного на миллисекунду-другую раньше, чем второго, что позволяет птице точно нацелиться на объект охоты и – с помощью волшебных глаз – схватить добычу почти в полной темноте. Вот такими инструментами эволюция одарила Флако.

Беда в том, что он не умел их как следует использовать.

Как сказал об этом один из бердвотчеров Центрального парка: «Это все равно что иметь „мазерати“ и не уметь водить».

После двенадцати лет, когда он каждый день получал еду из рук человека и был лишен возможности пролететь дальше, чем на несколько метров от стены до стены, Флако утратил свои природные способности.

В первые недели после побега свидетелей Флако захватывала именно история роста и эволюции, наблюдение за тем, как филин восстанавливает врожденные умения.

В начале марта, спустя месяц после побега Флако, я сам оказался в Нью-Йорке, вдали от дома. Оказался потому, что моя дочь Хедли, став первокурсницей Нью-Йоркского университета, переехала в этот город, прямо как Флако. Утром 9 марта с женой Ниной мы доехали на метро от Юнион-сквер до Центрального парка и провели большую часть дня в поисках филина. Хедли, не захваченную первыми волнами флакомании, наше желание потратить день в Нью-Йорке на охоту за птицей лишь позабавило. Ее решение учиться в Нью-Йорке стало неожиданностью, если не сказать – встряской, для родителей, которые воображали девочку резвящейся на зеленых лужайках какого-нибудь Миддлбери[16]. Но она мечтала снимать фильмы и решила, не советуясь ни с кем, что лучшим местом для этого будет Школа искусств Тиша при Нью-Йоркском университете. Несколькими годами раньше я изучал жизнь скоп[17] и узнал, что птенцы покидают гнездо – какими бы заботливыми и любящими ни были родители, – в сущности, внезапно, вот и отъезд из дома единственного ребенка после пятнадцати лет под одной крышей выбил нас из колеи, особенно Нину.

Целый день мы исследовали парк, преимущественно холмы и лощины Северного леса, где Флако недавно видели и где располагалось одно из его любимых деревьев. Флако повезло найти местность, близко схожую с той, где филины эволюционировали на протяжении эонов: лес со скальными останцами и вода в виде озер, ручьев и небольшого водопада – как в евразийской лесостепи, которая помогла природе создать Флако таким, каков он был. Конечно, Северный лес Центрального парка самую малость не так обширен, как те просторы, где эволюционировали предки Флако, – его площадь пятьсот на семьсот метров, – но в городе с населением в 7,93 миллиона человек приходится довольствоваться тем, что есть.

Календарь утверждал, что еще март, почти зима, но стоял прелестный весенний день. Вишневые деревья взрывались розовым, и пышные бутоны распускались на ветвях, пока мы шли через парк, мимо Пруда и под мостом Глен-Спан-Арч в клочок бореального леса, где самый знаменитый в мире филин завел обыкновение ночевать. К тому моменту Флако прожил на воле чуть больше месяца. У небольшого водопадика мы задержали шаг: вокруг нас были камни, покрытые зеленым мхом; нависшая над водой толстая узловатая шелковица со сломанным суком, поникшим, но не касающимся воды, напоминала покалеченную руку человека. Воробьи и синицы собирались стайками в вереске: прикормленные, очевидно привыкшие к подачкам от гуляющих. Над водой высились робинии и пеканы.

Сами того не зная, мы прошли в двух шагах от дерева, которое Флако облюбует для отдыха, – черного дуба, что растет прямо вверх на семь метров и лишь затем разбрасывает сучья в виде ладони с растопыренными пальцами. Через год я вернусь к этому дереву, где за два дня до этого пройдет мемориальное собрание, и увижу его обложенным цветами: хризантемами, альстромериями, нарциссами, тюльпанами, гвоздиками и гипсофилой. Трансляцию самого собрания я смотрел в интернете, и хотя, на мой вкус, вышло немного чересчур нью-эйджево, меня тронуло, что так много людей отозвалось на гибель животного.

Несколько часов мы рыскали по лесу и по соседним участкам парка, включая бейсбольные поля в Норт-Мидоу и у Гарлем-Меер, гдe Флако видели отдыхающим на строительных машинах. С тех пор как Хедли переехала в Нью-Йорк, меня неизменно удивляет, какой физической нагрузки требует здесь каждый день. Бывает, что, глянув вечером в телефон, я обнаруживаю, что прошел за день двадцать пять километров. В те дни я сохранял неплохую форму, готовясь к походу по Аризонской тропе, и легко взбежал трусцой на Грейт-Хилл. Мной овладел азарт преследователя, я не сомневался, что мы найдем нашего филина, который, скорее всего, затаился где-то в ветвях, чтобы проспать до заката.

Самое похожее, что мы нашли – массивный силуэт в кроне дерева, трудно различимый в листве, и я позвонил Нине, чтобы она поспешила ко мне на вершину Грейт-Хиллa. Пристально разглядывая силуэт, я все больше убеждался, что вижу очертания филина, пока наконец птица не спорхнула, оказавшись молодым краснохвостым сарычем. Мы продолжили поиск, спрашивая каждого встречного, не попадался ли ему филин, и, наконец, сдавшись, написали в твиттер, надеясь, что кто-нибудь передаст точные координаты Флако.

Если птицевед я довольно незадачливый – по природе нетерпеливый и с оттоптанным медведями ухом, – то блогер из меня совсем никудышный. Аккаунт, с которого твитил в тот день, я потом удалил и не могу ни восстановить переписку, ни вспомнить, какие же советы нам дали в той погоне за птицей. Определенно нам пригодилась бы в тот день наводка от Дэвида Бэррета, но вот, насколько я помню, именно Дэвид ответил нам в твиттере, что Флако исчез, и в тот день его никто не видел. Разумеется, я был бы счастлив встретить Флако, но, хотя мы и не достигли цели, день все же вышел на свой лад удачным. Мы все сделали правильно. Провели его на воздухе, за выслеживанием добычи. Благодаря миллионам лет эволюции Флако чувствовал себя в в Северном лесу как дома. Но и с нами эти миллионы лет сделали что-то подобное.

В год, последовавший за той нашей мартовской прогулкой, Нина, как и тысячи людей по всему миру, продолжала следить за Флако в интернете. Я не следил. Жена сообщала мне, что происходит у Флако, но я лишь изредка заглядывал в твиттер. А разыскания того дня я продолжу лишь почти через год, вскоре после гибели Флако, и не онлайн, а на своих двоих.

Кстати, Флако оказался не единственным ньюйоркцем, за кем Нина следила через интернет. Благодаря приложению Life360 в телефоне она имела возможность мониторить Хедли, наблюдать день за днем, как дочь спешит на занятия в Тиш из общежития на Пятой авеню, и – куда более пристально – присматривать за ней ночью, на веселых сборищах в Ист-Виллидже и Бруклине. Как и Флако, Хедли вела преимущественно ночной образ жизни и, подобно нашему филину, исследовала новую территорию, привыкая ездить на метро и избегать смертоносных электровеликов, что носятся по велодорожкам, но не всегда по своей полосе. Как и множество ньюйоркцев до нее, Хедли усвоила снисходительно-насмешливое отношение к иногородним, например к своим дремучим родителям из северокаролинской глухомани.

Возник некоторый конфликт, по крайней мере для нас, между свободой Хедли и ее безопасностью. Девочка наслаждалась своим новым городом, и мы радовались за нее. Но при этом и боялись.

В момент, когда мы отправились в парк, я уже знал, что Флако научился охотиться. И, вполне естественно, воображал, как это происходит. Мысленно я видел, как он сидит на суку в наползающих сумерках, двигает головой вверх-вниз, чтобы спутниковой тарелкой лица направить звуки к своим чутким ушам, и сверкает оранжевыми глазищами. И вот он слышит: допустим, еле уловимый шорох оленьего хомячка под сухой опалью. Зрение и слух, работая сообща, точно указывают ему местонахождение добычи. Огромная птица вмиг бесшумно слетает с дерева, широко и неспешно взмахивая крыльями и мощно вскидывая их над собой. В парящем полете снижается к обреченному грызуну, пикирует головой вперед, а потом выбрасывает перед собой страшные когти, с силой стискивая добычу. Хомячок ничего не слышит до последнего мгновения.

Но Флако на самом деле охотился не так – по крайней мере, поначалу. В те первые дни он и правда несколько раз пикировал на жертву, но безуспешно, и на первой известной нам успешной охоте он поймал серую крысу после преследования пешком по земле. Погоня выглядела скорее комично, чем грозно. В первые несколько месяцев пешая охота по большей части и оставалась его modus operandi.

Но если охотничьи навыки поначалу оставались в зачатке, то полет у Флако выходил все лучше и лучше. Он больше не выдыхался после коротких бросков, наращивал выносливость. К концу февраля, по словам Дэвида Лея, филин «расширил свой ареал и забирался далеко на север, в иные дни даже оставаясь незамеченным, и его летные навыки стремительно улучшались».

С «Манхэттенской птичьей вахты» Дэвиду Лею вторил Дэвид Бэррет. Позже он резюмировал свои рассуждения в статье под названием «Вест-Сайдский ковер»: «Он не только научился летать по парку не уставая; в полете он еще и грациозно выглядит. И это после того, что всю жизнь он был вынужден в основном сидеть. И он подает голос! Видимо, сразу и для того, чтобы обозначить свою территорию, и чтобы привлечь подругу».

«Отдохнув пару дней возле своей прежней обители в зоопарке, – продолжал Бэррет, – Флако двинулся исследовать Центральный парк дальше. Похоже, он наслаждается свободой, делая все, что приличествует настоящему дикому филину».

Как во многих хороших книгах о природе, включая «Уолден» Генри Торо, сюжет Флако целиком вписывается в границы одного года. Торо на самом деле прожил на Уолденском пруду больше двух лет, но события книги уместил в год. Историю Флако не пришлось подгонять под календарь, так как его жизнь за стенами зоопарка продлилась почти точно один год, от февраля до февраля. В книгах о природе повествование зачастую движется сквозь год с помощью смены сезонов: листья распускаются и опадают, птенцы вылупляются из яиц и собираются в отлет, жизнь сменяется смертью. Так же все происходило и в истории Флако.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Во время описываемых в книге событий эта платформа подверглась ребрендингу и теперь называется X, но мы продолжим до конца книги использовать ее оригинальное название. – Здесь и далее примечания переводчика и редактора.

2

В США вид филинов, к которому принадлежит Флако, носит название Eurasian eagle-owl, «евразийский филин». В России этот же вид известен как «обыкновенный филин» (хотя для восточного побережья США этот вид как раз не обыкновенный, в отличие от виргинского филина), поэтому в ряде случаев, когда не требуется подчеркнуть видовую принадлежность Флако, в переводе он упомянут просто в качестве филина.

3

«Глубокая глотка» – псевдоним информанта прессы по Уотергейтскому скандалу, который привел к отставке президента США Ричарда Никсона в 1974 году. Здесь автор имеет в виду, что упомянутый сотрудник стал его единственным источником информации в зоопарке.