Филин Флако. История самой знаменитой птицы в мире

Наблюдавшие говорят, что даже эти недальние полеты, судя по всему, утомляли беглеца. Флако мог протоптаться на тротуаре целый час – несомненно, в растерянности, – и в таком виде он впервые привлек внимание, или, сразу скажем, очаровал и поразил ньюйоркцев. Обнаружив его на перекрестке Пятой авеню и 60-й улицы, орнитолог-любитель и фотограф Эдмунд Берри заподозрил, что филин не умеет летать. Флако сидел на тротуаре под взглядами собравшихся зевак. Полиция обнесла площадку желтой лентой, и спасатели попытались поймать птицу в сполохах полицейских маячков. Берри сделал один снимок птицы, настороженно глядящей на какую-то штуку вроде кошачьей переноски, поставленную рядом. Несколько минут ситуация оставалась критической: история Флако могла бы завершиться, не успев начаться. Но в итоге Флако поднялся в воздух.

Помимо иных последствий, побег Флако дал старт году неуклюжих каламбуров и плоских шуток, а одним из первых, кто неловко поупражнялся в остроумии, стало Полицейское управление Нью-Йорка, написавшее в твиттере: «Что ж, наши надежды ухнули. Мы пытались спасти этого пернатого мудреца, но его достала толпа поклонников, и он улетел»[5].

Ночь была холодная, и под гудки, клаксоны и прочие звуки общего хаоса Флако летел на юг над городскими велосипедистами и дорогими жилыми кварталами, автобусными остановками, станциями метро и вереницей конных повозок. Швейцары провожали его взглядом, покупатели поворачивали головы вслед, бурлящая толпа на миг переставала бурлить. Направляясь на юг, Флако впервые после парка увидел траву: на площади Гранд-Арми-Плаза с ее аляповатой золотой статуей ангела, ведущего генерала Уильяма Текумсе Шермана – вероятно, сжигать Атланту[6]. Флако же пустился в рейд по площади – к следующей статуе, на сей раз голой женщины с какой-то корзиной фруктов в руках (как оказалось, богиня Помона, символизирующая изобилие, – странноватое приношение газетному королю Пулитцеру[7]). Там филин сел на лириодендрон перед отелем «Плаза» и магазином «Бергдорф Гудман» с его безлицыми, одетыми как девочки-подростки манекенами в окнах-витринах размером приблизительно с вольер, который Флако недавно покинул.

Эдмунд Берри следовал за филином на юг и нашел его на этом дереве. Берри выпала честь стать первым из миллионов наблюдателей оказавшегося на свободе Флако. Он разглядывал птицу час, потом другой. И думал: «Что ж, буду сидеть здесь, не знаю, что еще можно сделать, это же просто обалдеть».

– Да, это было невероятно, – рассказывал мне Эдмунд позже – Уйти я просто не мог. Эта птица меня захватила.

Ту холодную ночь Флако провел на дереве, и ему, по словам Эдмунда Берри, постоянно досаждали лезшие в глаза ветки. На рассвете филин поднялся в воздух и полетел в сторону Центрального парка. Инстинкт ли ему подсказывал, или просто везло, но так или иначе решение оказалось критически важным: прочь от машин и зданий, к деревьям и зеркалу мутной бурой воды в обводе ледяной кромки, так называемому Пруду, и к небольшому перелеску, оказавшемуся заповедником Халлетта. Это рядом: лишь несколько кварталов отделяют «Бергдорф Гудман» от заповедника, самого небольшого из зеленых массивов Центрального парка. Он высится на фоне зданий, образующих южную границу парка: часть города, но уже отдельная. Четыре акра заповедника густо поросли деревьями, и в те первые часы свободы для Флако они и впрямь оказались настоящим убежищем. Может быть, эти относительно крутые лесистые склоны отозвались на какой-то его внутренний код: знакомый пейзаж, пусть и никогда не виданный. Хотя на прародине Флако степи и скалы обходятся без задника из небоскребов.

В тот день заповедник был закрыт для публики, и люди из Общества защиты дикой природы (Wildlife Conservation Society, или WCS), которое управляет зоопарками и в Бронксе, и в Центральном парке, могли бы попытаться отловить филина, но к утру у ворот Халлетта собралась целая толпа бердвотчеров, среди которых были Эдмунд Берри и Дэвид Бэррет. Бинокли и объективы камер целили в крону сухого дерева, где Флако познавал вкус первых испытаний вольной жизни: наскоки краснохвостого сарыча и ветер одного из самых холодных дней того года, практически валивший филина набок. Жужжали и щелкали камеры, Флако же хранил молчание.

Флако не охотился и не трогал приманки, оставленной людьми из WCS. Его кормили днем раньше, как и во все дни прежней жизни, поэтому его еще не мучил голод. Следующие дни, а потом и недели будут отмечены пробуждением инстинктов, но поначалу дело у Флако пойдет не быстро. Наблюдатели, число которых вскоре начнет расти в геометрической прогрессии, с тревогой будут отмечать валкий полет, неуверенность, неловкие приземления. Однако довольно скоро они примутся описывать полет Флако другими словами. Одним из них будет слово «грациозный».

2

Последователи

В Нью-Йорк я вернулся за историей филина, но сейчас мои мысли занимает койот.

Особенным, если не уникальным, койота, которого ищу я, делает клочок земли, занятый им под кормовой участок. Не в горах или пустынях запада США, с которыми это животное ассоциируется у многих, и даже не среди пригородных лужаек на востоке страны, где койоты чувствуют себя все более уверенно. Нет, наш койот прячется в кустах возле Черепашьего пруда у подножья замка Бельведер, то есть он сейчас вместе с нами в самом сердце Центрального парка. Койотов здесь видели и раньше (бывало, слышали их вой), но все же это далеко не самые привычные соседи. И вот только вчера фотограф и гид-бердвотчер Александра Ванг выложила короткое видео с койотом – видимо, нашим, – где он трусит сквозь высохшую траву и тростник у западной оконечности пруда, возле театра Делакорт.

Прошло две недели, как погиб Флако. Утром я встретил Дэвида Бэррета, дежурившего у замка. Мы немного поболтали, разглядывая на воде Черепашьего пруда крохалей и изящных широконосок с каштановыми латками на крыльях и переливающимися зелеными головами. Крохалей я узнал сам, а вот с широконосками меня познакомил мой новый друг, куда более знающий птицевед.

И вот мы – я, Дэвид и еще двое бердвотчеров – стоим на асфальтовой дорожке к замку и, прижав к глазам бинокли, всматриваемся поверх невысокой изгороди в заросли шиповника и еще каких-то кустов на берегу пруда. Среди нас есть общительная и пылко-эмоциональная дама, назовем ее Джей-Пи, которая провела здесь все утро, и у нее в руках тепловизор, похожий на небольшой телескоп. Это устройство улавливает тепловое излучение животного, и нашей даме кажется, что оно только что зафиксировало в зарослях койота. Для подтверждения она смотрит в бинокль и затем указывает мне рукой на то, что видит.

Я подстраиваю линзы и пытаюсь навести на то место, куда она указывает. Что мне показывает бинокль, лучше всего можно описать словами «картина Джексона Поллока, да еще и размытая».

– Видите? – спрашивает Джей-Пи – Ну, видите?

– Кажется, да.

Мне не хочется ее разочаровывать.

Сфокусировавшись, наконец, я вижу, что рыжее пятно, которое я было принял за хвост койота, на самом деле срез пня. И этим на сегодня мое общение с койотом исчерпывается – не совсем та встреча с дикой природой, на которую я надеялся.

Наши бинокли и жесты собирают кучку зевак, и это тревожит Джей-Пи. Причины для беспокойства у нее есть. Одно дело филин, но если узнают, что здесь бродит койот, или хуже того: кто-нибудь на него наткнется, или еще хуже: он укусит человека или собаку, зверю определенно конец. В северо-восточной части США истребление хищников вообще-то осталось в жестоком прошлом – но только пока хищник не преступает черту и не нападает на человека или его домашних питомцев.

Чтобы такого не случилось, Джей-Пи хочет отвлечь и рассеять зевак и пускается на хитрую уловку.

– Никого, – громко объявляет она. – Но на смотровой сидят красноплечие трупиалы. Верный признак весны.

Притворяться бердвотчером у нее получается неплохо.

Джей-Пи, естественно, волнует возможная встреча с койотом. Как и всех нас, включая Дэвида Бэррета. Сам поиск зверя активизирует что-то, безусловно заложенное в природе Homo sapiens, и нас охватывает трепет от близкого контакта с диким существом, причем прямо в городе. И хотя трепет наш самый настоящий, мне кажется, что по крайней мере сегодня причина этой дрожи – не только наблюдение Canis latrans в Центральном парке.

По-моему, в этом чувстве есть своего рода компенсация. Оно отчасти порождено брешью, отсутствием.

Последний год у троих моих спутников была важная цель в жизни – а именно этого недостает большинству людей. Более того, это была первобытная цель – из тех, с которыми наш вид эволюционировал, из тех, загораться которыми нас научили миллионы лет проб и ошибок. Двенадцать месяцев жизнь этих людей вращалась вокруг азартной погони за животным. И вот две недели назад эта погоня оборвалась. Да, увидеть койота в Центральном парке – бесспорное чудо, но и этим не восполнишь то, чего лишились эти люди. Может, поэтому я чувствую в их возбуждении привкус отчаяния.

Чего-то не хватает.

Первое время после бегства полеты Флако были недальними и нерешительными. Он держался близ заповедника Халлетта на южном краю парка, сидел на верхушке дерева в этом миниатюрном лесу среди берез, ясеней, робиний, вишен, черных дубов и сассафрасов, еще по-февральски голых, да редких вечнозеленых – остролиста и падуба. Пока кроны оставались прозрачными, первая волна бескрылых свидетелей Флако могла ясно разглядеть не только саму птицу, но и здания позади нее, вроде исторического Эссекс-хауса. Эссекс-хаус кажется коротышкой на фоне более современных небоскребов, возносящихся высоко над деревьями, где сиживал Флако. Красноплечие трупиалы, герольды весны, еще не вернулись, но те первые дни уже свели Флако с другими свободными птицами: звонкими воробьями и нахальным краснохвостым сарычем, который сразу принялся ему досаждать. Жизнь пошла явно иная, чем в клетке.

Но в одном она осталась прежней: на Флако постоянно смотрели чужие глаза. И теперь их стало много больше, чем в годы неволи. Хоть первое утро свободы для Флако выдалось морозным, слух о его бегстве собрал целую толпу бердвотчеров – в том числе немало завсегдатаев Центрального парка, – наставивших на птицу бинокли. И это было лишь начало. В следующие двенадцать месяцев свидетели Флако будут сопровождать каждый его шаг.

С этого момента Флако будет существовать в двух мирах: в Парке и в интернете. Как живая птица и как виртуальная, в центре внимания и на земле, и на экранах. В этом он отразил нас, людей, и его дикую жизнь хронировали и популяризировали решительно не дикими способами. Но даже если преследователи вооружились вместо луков и копий смартфонами и камерами, ими владел неподдельный первобытный азарт погони.

В первую же неделю стали рождаться и смешиваться интерпретации и оценки. Кто-то тревожился из-за небывалых холодов, но эксперты возражали, что некоторые филины обитают и в Арктике. На второй день куда больше всех беспокоило, что Флако не предпринимает никаких попыток кормиться и даже не реагирует на пищу, которую разбросали по парку представители Общества защиты диких животных. Зоопарк еще не назначили в злодеи. Первые твиты, в том числе Дэвида Бэррета, отражали тревогу за благополучие птицы, и все надеялись, что филина в ближайшее время вернут в клетку, однако достаточно скоро в диалоги стало просачиваться слово «свобода».

Последовали три напряженных недели, подробно запротоколированные Дэвидом Бэрретом на странице Manhattan Bird Alert («Манхэттенская птичья вахта»). Шестого февраля Дэвид и его подписчики отметили момент, когда уханье Флако было слышно в уличном шуме, 7-го – перелет беглеца к южному концу писательской тропы, вязовой аллеи со статуями Шекспира и сэра Вальтера Скотта. В тот же день Флако безуспешно спикировал за крысой, а 8 февраля полетел обратно в зоопарк и на время задержался в журавлином вольере.

Наблюдавшие за Флако сняли немало прекрасных фото и видео, на которых вы могли (и по-прежнему можете) посмотреть в огромные и идеально круглые оранжевые глаза филина или разглядеть перья на его гордой чернокрапчатой груди и кисточки ушей, трепещущие на ледяном февральском ветру, пока он поднимает крылья, потягиваясь на высоком суку, перебирает лапами с внушительными когтями и наконец кричит: звук вылетает из его груди, шея вытягивается, белое оперение под клювом раздувается. Наблюдателей впечатляла красота птицы и ее размер (а будь Флако самкой, они бы впечатлились еще больше, так как у этого диморфного вида женские особи крупнее).

Свидетелей филина тревожило, что он не ловит крыс. И тревожило, как бы он не соблазнился одной из тех, что разбросали служители зоопарка как приманку для беглеца, хотя в тот момент большинство участников, включая Дэвида Бэррета, еще верило, что Флако лучше вернуться под надежный кров. Девятого февраля сага о филине едва не оборвалась, не успев толком начаться: Флако взобрался на клетку с живой крысой внутри, выставленную ловцами, и на мгновение угодил лапой в силок, где должен был запутаться. В те первые дни его свобода часто повисала на волоске.

А затем кое-что произошло.

Конечно, Times об этом не написала, но в мире Флако это стало большим событием. Совиные во многих смыслах весьма изящные существа, но не за обеденным столом. Добычу они торопливо заглатывают целиком – быстро и энергично. Все усваиваемое продолжит путь по пищеварительному тракту, а все, что не переваривается – шерсть, кости, зубы, – отрыгивается в виде плотного шарика, погадки.

Это и стало великой новостью и причиной всеобщего воодушевления среди свидетелей Флако в середине февраля.

Флако отрыгнул погадку!

Появилось доказательство, что он ест, а значит, охотится. Потрясающая весть мгновенно облетела растущее сообщество поклонников беглого филина в городе и в интернете.

События во Флаколенде развивались стремительно. «Флако в считаные дни стал самой известной птицей в мире», – говорит Дэвид Бэррет, скромно умалчивая о том, что в те же самые дни он сам стал самым известным в мире бердвотчером.

– Мои подписчики тут же стали постить о Флако, – сообщил он мне в первом нашем телефонном разговоре.

Еще он использует забавное слово «последователи». Так Дэвид называет тех, кто присоединился к странице @BirdCentralPark и писал туда посты. В принципе, это верное обозначение, поскольку такой же термин[8] использует сам твиттер, но в том, как это произносит Дэвид, слышится какая-то царственная нота. Еще он то и дело ссылается на какой-нибудь из своих «знаменитых постов».

Во многих смыслах Дэвид не совсем обычный бердвотчер. Увлекся птицами он относительно поздно, но недостающий опыт компенсировал энергией и концентрацией. Для приобщения к бердвотчингу он разработал и неукоснительно исполнял особую программу, которая напомнила мне рекламы Чарльза Атласа[9], где тот предлагал читателю «сделать из себя мужчину». Подобным путем Дэвид Бэррет выстроил из себя бердвотчера.

Происхождение Дэвида туманно, и, наверное, так ему и нужно. Он любит замечать, что редко покидал Манхэттен надолго, если не считать учебы в Бостоне и Чикаго, но ни разу не назвал места, где родился. В Гарварде на выпускном курсе он специализировался в математике и в жизни привык опираться на цифры и подсчеты.

Выпустившись в 1986 году, Дэвид продолжил изучать математику в аспирантуре Массачусетского технологического института, предполагая стать преподавателем, но затем сменил курс, получил MBA в Чикагском университете и вернулся в Нью-Йорк и на Уолл-стрит, где знание математики можно обращать в золото. До того как стать авторитетным бердвотчером, открыл собственную трейдерскую контору, изучал оперный вокал и тренировался в беге на одну милю[10], показывая результат в пять минут с небольшим – выдающийся в его возрастной группе. Где-то между всем этим он приобрел выговор, который люди обычно считают британским акцентом. На вопрос корреспондентки журнала Harvard Magazine Нелл Портер Браун об этом акценте Дэвид ответил, что это «британское нормативное произношение». Я о таком раньше не слышал, а потом нашел, что это «общепринятая форма произношения в британском английском, основанная на речи образованных людей юга Англии». В общем, загадка осталась нерешенной, поскольку Дэвид тогда же сообщил репортерам, что в Англии был лишь однажды и недолго.

Пожалуй, более красноречива другая деталь: Дэвид сообщил Нелл, что, хотя ведет спартанскую жизнь и почти не смотрит телевизор, ему нравится сериал «Шерлок». Отличный штрих к портрету. Как написала Браун, «подобно великому сыщику, Бэррет исключительно рационален и предельно сконцентрирован на задаче». Этот подход Дэвид применяет ко всему, включая занятия бегом, во время которых он педантично контролирует время и пульс. По возвращении из Чикаго Бэррет практически не покидал Манхэттена, купил квартиру в Верхнем Ист-Сайде, и почти все его тренировки по бегу проходили в расположенном поблизости Центральном парке. Именно бег и подвел Дэвида к наблюдению за птицами, пусть и кружным путем.

На пятом десятке Дэвид стал участвовать в забегах для своей возрастной группы. После того как он ушел из компании, где был одним из основателей, и стал сам торговать ценными бумагами, он подумал, что теперь результаты его забегов улучшатся, ведь ему больше не нужно ездить в офис и тратить немалое время на дорогу. Но результаты не улучшились, время, наоборот, выросло, так что Дэвид со свойственной ему холмсианской математичностью заключил, что на самом деле дорога помогала ему. Каким образом? Дело в том, что ему приходилось идти до метро, идти до электрички и потом идти до офиса, а в этой ходьбе и заключался фокус. На страницах изданной за свой счет книги о том, как он стал бердвотчером, «Большой год на Манхэттене», Дэвид поясняет: «Я лишил себя изрядного объема ходьбы, и – критически важного для бегуна – роста митохондрий, который дает ходьба». Ходьба позволяет увеличить километраж без микроразрывов в мышцах, которыми иногда оборачивается излишек бега.

Но беда в том, что ходить просто так скучно. Для такого целеустремленного человека, как Дэвид, пробежки в парке имели смысл, но вот гулять? Скучно. Ум Дэвида того типа, что постоянно нуждается в целях: математические задачи, оперный вокал, спорт. Поэтому во время прогулок мысли Дэвида все время где-то блуждали, и пока они блуждали, Дэвид стал примечать в парке людей, примечающих птиц. Сам он о птицах в те дни не знал ровно ничего – ну, разве что отличал знакомые всем виды: сойку и дрозда, голубей, чаек и гусей. Так он решил, что наблюдение за птицами – хороший способ провести время и задача, которой удобно заняться, наматывая шаги. Работать над ней Дэвид начал, как всегда, с изучения вопроса и, видимо, загорелся, узнав, что бердвотчеры ведут «пожизненные списки», куда заносят каждый вид птиц, какой только встречали на своем веку. Списки Дэвид любил. Первый полноценный выход в поле он провел 28 ноября 2010 года. И так написал о той воскресной прогулке: «Я уже слышал о птичьих списках, это было похоже на мою систему записи успехов в беге, так что я зафиксировал, каких птиц видел в тот день, и потом внес данные в сводную таблицу: кряква, широконоска, канадская казарка и домовый воробей». Скоро список Дэвида убежал далеко от воробьев и уток. Новому хобби он предавался ревностно и достиг заметных успехов: «Я всегда стремился к таким занятиям, где можно объективно измерить свой прогресс. Таким была математика с ее конкурсными задачами, которой я увлекался в юности; то же самое в спорте, хоть в беге, хоть в гольфе, и то же в торговле ценными бумагами. Увидев, что успехи в бердвотчинге вполне исчислимы, я решил продолжить изучение предмета. Я рассматривал фотографии и читал описания птиц, которых никогда не видел, чтобы узнать их при встрече».

Дэвид всегда был способным студентом, и первую зиму он прилежно учился, составив мини-справочник «Весенние птицы». К возвращению теплых дней и певчих птиц он был во всеоружии. Двенадцатого апреля его «пожизненный список» насчитывал шестьдесят один пункт. Внушительно для новичка, чей стаж бердвотчинга четыре с половиной месяца, но далеко не рекорд для Дэвида: «Пора было отмечать столько за один день». Посты в соцсетях подсказывали ему, что у Черепашьего пруда замечен неуловимый луизианский водный дрозд или зеленоспинная цапля, и Дэвид тут же спешил в парк, чтобы добавить этих птиц в свой список.

Список рос. А в Дэвиде креп дух состязательности, и прежде не то чтобы глубоко запрятанный. Дэвид мечтал отметить все двести с лишним видов, посещающих, по данным орнитологов, Центральный парк.

Еще Дэвиду хотелось доказать свою бердвотчерскую квалификацию. Он этого добьется, притом скоро. «Большой год» – это состязание, где цель – заметить как можно больше птиц. Иногда при этом ограничивается территория наблюдения: например, Манхэттен. Свой большой год Дэвид начал в 2011-м, но, в сущности, то был лишь разогрев перед 2012-м. В 2012-м он наблюдал и отметил 208 видов, уступив лишь опытному бердвотчеру и ученому Эндрю Фернсуорту. К 2018 году Дэвида признавали королем бердвотчинга в Центральном парке, и в том году его рекорд, поныне не побитый, составил 230 видов.

С тем же усердием и тщанием Дэвид взялся за наблюдение и описание жизни Флако. Свой публичный аккаунт «Манхэттенская птичья вахта» он создал в 2013 году, и начало было довольно скромным: на него подписывались в основном самые заядлые бердвотчеры. Но к моменту гибели Флако страница собрала девяносто тысяч подписчиков, а благодаря постам Дэвида за приключениями одного филина следили тысячи людей.

Совы давно привлекают человека. Почему, понять не сложно. Круглые глаза, западающий в память голос, широкий лицевой диск, обращенный вперед. Неудивительно, что совы появляются в самых ранних художественных опытах человека. Ли Кальвес в книге «Тайная жизнь сов» пишет: «В Европе первобытный человек высек изображение ушастой совы на стене пещеры Шове, где найдены вторые по возрасту наскальные росписи Франции, которым примерно 32 400 лет».

В совах есть что-то мистическое, сказочное, и особенно это применимо к филинам. У Дженнифер Акерман, одного из лучших авторов, пишущих о птицах, читаем: «Название „орлиная сова“[11] вызывает в воображении чудесный гибрид, полуорла-полусову, и это совсем не далеко от истины».

В книге «Что знает сова» Акерман беседует с Робин Флеминг, исследовательницей из Метрополитен-музея, которая описала историю сов в искусстве начиная с Гойи и заканчивая Пикассо (у которого, кстати, довольно совиные глаза). Для свидетелей Флако особенно интересным может оказаться «большой русский лубок с изображением филина», обнаруженный Робин в подвале музея, в запаснике.

Продолжателем уважаемой художественной традиции изображения филинов стал бердвотчер и фотограф Дэвид Лей, день за днем документировавший год Флако. Лей, один из самых верных и увлеченных последователей Флако, сделал сотни прекрасных фото и десятки видео с ним.

Вместе с этим он замечательно комментировал. В последнее время я просмотрел тысячи твитов и постов, написанных в год Флако. И заметил, что публикации Лея выделяются общей умеренностью тона – спокойного, можно сказать мудрого.

Еще Лею повезло одним из первых увидеть охоту Флако. Тринадцатого февраля, меньше двух недель после побега филина, Дэвид пишет: «Впервые я увидел, как Флако, беглый филин, охотится и ест, в четверг вечером. Не стал сразу постить, чтобы сначала сообщить дирекции зоопарка и дать им возможность отреагировать». С тех пор Флако видели охотящимся каждую ночь!

Упомянутый четверг приходится на Девятое февраля, тот самый день, когда Флако чуть было не попал в силки, а это означает, что всего за неделю бывший обитатель зоопарка обучился самостоятельной охоте.

Едва стало ясно, что беглец умеет добывать еду, дискурс начал меняться, и вскоре родилось движение за свободу Флако. В то же время многие орнитологи и осведомленные бердвотчеры предупреждали об опасностях, как угрожавших Флако, так и исходивших от него. Девятого марта журнал Audubon[12] в интернет-версии вежливо отчитал сторонников свободы, прямо заявив, что в городе филину многое может причинить вред, например крысиный яд, и что сам филин опасен для местной птичьей популяции, так что его нужно вернуть в вольер. Однако другие комментаторы возразили, что вольер Флако значительно меньше, чем рекомендовано для содержания такой птицы, а единственное животное, для которого свободный Флако представляет опасность, – это нью-йоркские крысы. Обстановка в твиттере накалялась, посыпались обвинения. Свидетелей Флако обвиняли в том, что они преследуют птицу. Зоопарк – в том, что он не оставляет попыток отловить беглеца. Дэвида Бэррета – просто в том, что его «Птичья вахта» стала слишком знаменитой. Особенно часто его упрекали в том, что, распространяя информацию о филине и сообщая его местопребывание, Бэррет собирает толпы зевак, которые глазеют на Флако и мало того, что мешают ловцам, но, вероятно, бесят и самого филина. Директор Бронксского зоопарка Джим Брехини высказал это прямо, когда ретвитнул одну из публикаций Дэвида: «Независимо от ваших намерений, ваше желание показаться востребованным или полезным нисколько не помогает делу. Вы только мешаете». Отчасти эти упреки имели под собой почву. Десятки бердвотчеров с фотоаппаратами, несомненно, осложняли миссию ловцов, пытавшихся вернуть Флако в вольер, а Дэвид, сообщая его точное местонахождение, привлекал новых и новых зрителей. Но в этот момент джинн уже вырвался из бутылки. Флакомания набрала ход, и даже если бы «Птичья вахта» внезапно перестала обновляться, неизменно нашлись бы люди, публикующие координаты знаменитого филина. «Эпоха интернета учит нас тому, что информация всегда выйдет наружу», – так Дэвид писал в своих мемуарах бердвотчера за добрых десять лет до одиссеи Флако.