Клуб миллионеров. Узник

Подскакиваю с кровати, забывая, что на мне тонкая ночная сорочка. Холод быстро сковывает тело, а страх вцепляется мне прямо в горло.

Лязгает замок, затем легкий скрип двери – я вижу Узника.

Он в костюме, в ботинках. Волосы, правда, сильно растрепаны. Взгляд шальной, пьяный. И я не знаю, что пугает больше – его присутствие или его взгляд.

До меня доносится приторный запах женских духов и спиртного. Даже не так. От него разит женщиной и выпивкой.

За ним закрывается дверь, а сам Узник садится в кресло напротив.

Дышать становится невозможно. Это верная смерть.

– Устроилась? – не моргая, спрашивает и обводит мою коморку брезгливым взглядом.

Его руки сцеплены в замок, а сам он наклонился и оперся о колени.

– Молчишь…

Узник тоже больше не говорит ни слова. Зверем смотрит на меня. Жду каждую секунду, что накинется и загрызет.

Я всего лишь украла кошелек. Там даже денег-то толком и не было. А что с ним случится, когда я украду что-то посущественней? Например, картину? Или вазу? Или еще что-то, что имеет ценность на черном рынке?

– Вот тебе правила нашей с тобой игры, Ангелина.

Плечи покрываются мурашками. До меня долетает его пьяное и жгучее дыхание, и я сама становлюсь хмельной. Его голос хриплый, низкий, по-настоящему мужской.

– Я спрашиваю – ты отвечаешь. Я даю задание – ты его исполняешь. Неподчинение – штраф. Хочешь узнать, что такое штраф? – вижу его самодовольную улыбку.

Опускаю взгляд. Не могу и слова сказать, даже если бы захотела. А просто кивнуть – будто бы сдаться и пойти на поводу.

– Будет интересно… Чем больше штрафов, тем больше времени ты проведешь в стенах моего дома. Но есть выход, Царевна.

Царевна?

Вскидываю взгляд и упираюсь в полные жгучей страсти и азарта глаза. Ему нравится эта власть надо мной.

– Нужно всего лишь рассказать, зачем ты украла мою вещь. Поверь, я все равно узнаю. А пока ты можешь подумать: играть со мной или выйти на свободу. Тебя наверняка дома заждались.

Узник медленно встает с кресла и заполняет собой всю комнату. От страха я вижу искаженно, но все же уверена, что зрение меня не подводит.

Натягиваю на себя одеяла по мере того, как мужчина приближается.

Он близко, очень близко, что сладкий запах чужих духов хуже отравы. Слизистую глаз нестерпимо щиплет.

Кровать стоит в углу, я сама двигаюсь в этот угол, стараясь хоть на немного, но увеличить расстояние между нами.

– Покажи себя, – четко проговаривает свой первый приказ.

Голос ровный, трезвый. Но ведь он пьян. Я четко видела это.

Пальцами так сильно вцепляюсь в одеяло, что перестаю что-либо ими чувствовать. Они немеют, кожа белеет.

Холод в комнате еще никогда не ощущался так отчетливо. А внутри все жжет, протестует.

Мысленно рву одежду на Узнике, толкаю его, бью. Выхожу из себя и плачу от обиды.

Лучше бы просто запер и выдавал еду по часам. Как в тюрьме.

Внезапно мужчина дергает одеяло в сторону. Ногти вонзаются в ладонь, а мышцы становятся более напряженными. Я скована всем телом.

Узник сканирует меня своим острым взглядом. Смотрит на меня не как на женщину, а как на товар. Приценивается, даже усмехается. Слышу его короткий, хриплый смех и все же поднимаю взгляд на это чудовище.

Живот превращается в камень, а сердце от волнения и зреющей ненависти мечется в агонии. Бьется, бьется, как будто вылететь на орбиту хочет.

– Снимай сорочку.

Щеки вспыхивают ядерным пламенем.

Облизываю губы против воли. Его просьба дикая, бестактная. Это слишком даже для него – Узника, паука, чудовища.

Качаю головой.

Ни за что и никогда.

– Скажешь мне свой ответ вслух, я не буду настаивать, продолжишь молчать…

Мужчина касается моего плеча. Проводит указательным пальцем по выступающей косточке. Затем чувствую всю ладонь. Тяжелая, очень горячая, немного шершавая. И чужая.

От нее пахнет горькой сигарой, вспоминается аромат, который я чувствовала в его кабинете.

– Ну так что, Царевна? Снимай одежду и покажи себя.

Когда Узник отходит, давая мне возможность вдохнуть, я сжимаю ладони в кулаки.

Бретелька соскальзывает с того самого плеча, которого коснулся мужчина. Случайно. И, глядя чудовищу в глаза, поправляю ее.

Он прищуривается, напрягает челюсть, что я даже слышу скрип его зубов.

От пышущей злости в комнате стоит жара. Холода больше нет. Снова вдоль позвоночника собираются капли пота.

– Ты влезла в мою жизнь. Я влезу в твою. Перекрою ее под себя и отрежу. Чтобы ты запомнила, как играть с такими людьми, как я.

Узник подходит вплотную. Одним резким, отработанным движением он сбрасывает обе бретельки с моих плеч. Неожиданно и быстро. Профессионально.

Я не успела и крикнуть.

Верх шелковой сорочки падает, оголяя грудь. Мои руки все еще сжимают одеяло и хочу их дернуть, чтобы прикрыться. Мужчина не дает этого сделать. Удерживает за запястья, а сам рассматривает.

Каждый сантиметр груди покалывает от взгляда чудовища. Соски заострились, ареолы покрылись мурашками. Глубоко и часто дышу. Гнев крутится в легких. Мне кажется, я выдыхаю не углекислый газ, а что-то более жуткое, более ядовитое и опасное для всех.

Покорно даю ему себя рассматривать. За что ненавижу и его, и себя. Хочется выковырять чертову уязвимость и беспомощность. Моя слабость перед ним душит.

Узник осторожно проводит ладонью по плечу и ключице. Кожа в тех местах горит и краснеет. Ожидаю, что потом он коснется груди, но Узник цепляет меня за подбородок, вынуждая смотреть на него.

– Вот и умница, Царевна.

Большим пальцем смахивает слезу с моей щеки. Я все-таки ее не сдержала. Наклоняется и почти в губы говорит:

– Я всегда добиваюсь своего. Если хочешь выйти – исполняй все.

Глава 6. Ангелина

Ночью ожидаемо сплю очень плохо. Дергаюсь от каждого покашливания своего надзирателя за дверью.

Как в таком шикарном замке могут быть такие тонкие стены? В голове не укладывается.

Бросаю взгляд в крошечное окошко – на улице пасмурно. То ли был дождь, то ли только собирается. Небо затянуто. От такой погоды страшно раскалывается голова. А я еще и не спала.

Без стука, что не удивляет, дверь открывается. Марат приносит мне одежду, скидывает ее на кровать, будто она что-то мерзкое. И вообще, приносить мне вещи, сторожить меня – занятие не его уровня.

Он скользит по мне взглядом, от которого я чувствую нескрываемое пренебрежение. Такое поведение скорее вызывает непонимание, чем обиду. Я ожидала чего угодно: приставаний там, угроз, распущенных рук, но не… Кислого выражения лица.

Хотя пусть уж лучше так, чем чувствовать на своем теле сальные руки Марата.

После этой мысли в голову, как пуля, врезается другая.

Вот руки Узника не вызывали у меня отторжения, несмотря на то, что чужие. Большие и мужские. Что он ими вообще делает, одному Богу известно. Деньги свои считает, бумаги подписывает, держит руль, ласкает женщин…

– У тебя пять минут, чтобы переодеться, – бросает слова, как косточку и скрывается за дверью.

На заправленной мной постели сброшено обычное черное платье. Вроде бы не короткое. Но и не вечернее. Обычное. Еще туфли на страшном, старушечьем каблуке.

Нижнее белье за десять тысяч, а платье сорвали с покойника. Мило.

Быстро расчесываюсь, собираю волосы в хвост. Не знаю как, но платье подошло. Оно моего размера и село идеально. А вот туфли – маловаты. Так и ноги натереть можно.

Дергаю ручку двери – я все еще заперта.

Или это такое издевательство?

Смех за стеной только подтверждает это. Глупая, и не услышала, как охранник снова меня запер.

– Испугалась? – спрашивает, как только открыл.

Вновь молчу.

Мне вроде бы и страшно находиться рядом с ним, но больше противно. Пусть он лучше думает, что я испугалась, чем вступлю с ним в разговор. Кто знает, что он вправе со мной сделать, если расскажу все, что думаю.

– Не спросишь, куда веду?

Уверенно спускаюсь по лестнице, по которой меня вели вчера, и делаю вид, что не слышала вопроса.

– Твое молчание не идет на пользу ни тебе, ни боссу.

Мы вновь проходим весь первый этаж. Сегодня я замечаю, что в большом зале есть камин. Вроде бы настоящий. Рядом кладка с поленьями, а в воздухе здесь пахнет теплом и выпечкой.

Пол каменный. Красивый. И правда, как в старых замках. Стало интересно, какой этот дом снаружи. Ведь никто и никогда не видел жилища Узника.

– Доброе утро, – Марина окидывает меня взглядом и указывает на еду на столе.

Я морщусь. Со стороны и правда царевной выгляжу. Избалованной и залюбленной.

На завтрак каша. Сверху лежит треугольник сливочного масла, уже немного растаянный. Желудок сворачивается в крепкий узел от молочного запаха.

– Что-то не так? – спрашивает, еле скрывая свое раздражение.

– Я не ем каши.

На кухни возникает тишина.

– Ты же понимаешь, что не в ресторане?

– Просто не люблю молоко, – решаю уточнить.

Кто-то не любит лук в блюдах, кто-то вареную морковку, а кто-то молоко.

– Тогда будешь ходить голодной до обеда.– Все одновременно поворачиваемся на голос взрослого мужчины.

Это один из тех, кто был в ресторане с Узником и в его кабинете, когда меня привезли. Он высокий, чуть старшего чудовища и с пронзительными глазами. Его взгляд такой, что, кажется, в тебя вливают сыворотку правды.

Отворачиваюсь, но вижу, как он подходит к Марине и что-то ей шепчет. Та смущается. Их взгляды встречаются, а я понять не могу, как она может так долго на него смотреть.

– Ешь. Или вставай и иди работать, – говорит, и не смотря в мою сторону.

К каше я не притрагиваюсь А в чашке оказывается не чай, как я люблю, а кофе.

– Можно просто воды? – с какой-то жалостью в голосе спрашиваю.

Краснею. Причину только понять не могу. Словно стыдно перед ними за то, что не люблю ни кашу с молоком, ни кофе.

Мужчина, что постарше, наливает фильтрованную воду и с грохотом ставит бокал на стол. Несколько капель все же разливает.

При виде нетронутого завтрака и лужи под бокалом слезы подбиваются к горлу.

Рука дрожит, когда беру бокал и пью жадными глотками. Вода стекает двумя ручейками по уголкам губ. Теперь платье мокрое.

– Закончила? – строго спрашивает.

По всей видимости, он здесь главный. Главнее охранника Марата. Тот стоит по стеночке и не дышит. Уставился в одну точку.

– Босс дал тебе задание.

Ставлю бокал обратно на стол, осторожно вытираю рот тыльной стороной ладони. На мужчину смотреть боюсь. От него не веет агрессией, но он опасен.

Нутро так и кричит: «Стой и молчи, стой и молчи».

– Что ж он сам мне об этом не говорит?

Прикусываю язык.

Сердце после частых толчков останавливается, отравленное паралитическим ядом. Слышу, как шумно выдохнул Марат, а у Марины что-то выпало из рук.

– За мной, – грубый приказ действует наоборот.

Ноги не слушаются, речь снова пропадает. В платье безумно тесно, и воздуха не хватает.

То и дело кусаю истерзанные зубами губы, когда иду след в след за мужчиной. Несмотря на то, что от него приятно пахнет, меня тошнит. Голод, волнение, страх перед неизвестностью. Все собирается в кучу и наматывается как клубок.

Мы останавливаемся перед широкой дверью. Красивой и резной. За ней что-то важное.

– Запомни, сюда вход тебе запрещен. Заходишь, только если тебе приказали.

Снова это слово. Частые судороги вызывает.

Мужчина дважды стучит и выжидает. Головой кручу в разные стороны, пока вдоль стены не нахожу ее.

Картина в позолоченной раме, вся в бликах из-за концентрированного света. Но я все равно вижу мазки: тоненькие, уверенные, выводящие на различные эмоции в душе.

Хочется подойти и рассмотреть ее детально. Она не просто превосходно выполнена, но и стоит колоссальных денег. Пальцы дрожат, как не терпится провести рукой хотя бы по раме.

– Чего застыла? Идем! – Мужчина подталкивает меня вперед. В спальню к Узнику.

В последний момент он словил мой взгляд, а потом перевел его на картину. Все внутри рухнуло.

– Понравилась? – кивает на этот шедевр.

– Я о ней писала работу. Я искусствовед.

– Мы знаем, – ответил так, будто наш короткий диалог вырезал из памяти.

В спальне зашторено. Если бы на улице и было солнечно, ни один лучик бы не проник в это логово чудовища.

Пахнет приторными духами, от которых слюна становится чересчур вязкой. Не сглотнуть. Так пах вчера Узник. Его руки, одежда. Скорее всего, и он сам.

Потом слышу, как позади меня хлопает дверь.

Глава 7. Ангелина

Узник выходит, полагаю, из ванной. На нем низко сидящее полотенце. Сам он босиком и практически голый.

По нему можно ваять скульптуры. Идеально очерченный пресс, косые мышцы выше всяких похвал. Широкие плечи и крепкие бицепсы. Хочется взять карандаш и перенести увиденное на лист штриховкой. Узник – редкое пособие по рисованию человека в полный рост.

Слегка волнистые волосы влажные, и мужчина проводит по ним расческой, ровно укладывая.

Когда тот идет на меня, только и могу видеть, как перекатываются его мышцы.

– Хочешь попробовать? – хрипло отзывается.

Его взгляд полон лукавства. Сейчас он не страшное чудовище, а хитрый лис. Главное, не забывать, кто он на самом деле.

– Смотришь плотоядно, – голос щекочет слух и спускается вниз, к животу. Там такая же щекотка.

– Я вегетарианка.

Мой ответ тонет в его низком, шершавом смехе.

– Первое слово, которое я от тебя слышу, а уже такой надменный тон.

Узник подходит непозволительно близко. Когда он делает вдох, сильная грудная клетка вот-вот коснется меня и вытолкает из спальни.

Его кожа пахнет морским гелем для душа. Свежим, ледяным. От этого запаха я вся в мурашках.

Но это лучше, чем приторность женских духов.

Когда он от меня отходит, я будто избавляюсь от непомерной тяжести. Вдыхаю свободно. Почти живу.

Мужчина открывает встроенную незаметную дверь в стене. Думаю, это что-то вроде гардероба. Берет оттуда вещи, кидает их на разобранную постель. Смятую и раскуроченную, будто на ней бушевал ураган.

Не успеваю и глаза прикрыть, Узник снимает с себя полотенце и, ни капли не смущаясь, натягивает боксеры, надевает брюки, рубашку.

Густо краснею от вида накачанных ягодиц. Подсматривать неприлично, но взгляд магнитом тянется к его телу. Не к самому Узнику. И нечестно, что такое тело досталось настоящему чудовищу.

Он уже застегивает пуговицы на рубашке, а я все же поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Узник знал, что я подглядывала. А сейчас видит, как мне некомфортно и как я покрываюсь стыдливыми пятнами.

На его лице нет улыбки, а взгляд полон превосходства и надменности.

– Каждое утро ты будешь приходить ко мне в спальню и наводить здесь порядок, – говорит, завязывая галстук.

Отступаю, когда мужчина проходит мимо меня.

Сотни ругательств сыплются на язык, но ни одно не прозвучало. Я не могу сейчас уйти из его дома, но и увеличивать себе здесь срок тоже не горю желанием.

Помню про правила, про его игру и первый раз в жизни собираюсь сделать то, что требуют, не пререкаясь.

После хлопка двери я еще какое-то время стою на месте, пытаясь собрать воедино себя и мысли: голый Узник, его приказ, мои ощущения от подглядывания за игрой его мышц.

Стыдно и горячо.

Пугаюсь, стоило двери в ванной снова открыться. На этот раз оттуда выходит девушка.

Блондинка с роскошными формами и кошачьим взглядом. Она тоже абсолютно голая и чувствует себя при этом уверенно.

Ее не смущает чужой человек рядом. Осматривает так же брезгливым взглядом, как и охранник Марат.

– Не знала, что в доме новенькая, – голос льется, как жидкий мед. Но моему слуху все же неприятно. – Как зовут?

Отчего-то чувствую себя не в своей тарелке, хотя должно быть наоборот.

Я же полностью одета, да и зашла сюда неслучайно.

– Ангелина.

Каждый миллиметр моего тела, закрытый непрозрачной тканью, испепеляет ее взгляд. Коварный и полный опасности.

– Я Маркиза.

Руки, понятное дело, не жмем. Только разглядываем друг друга как товар на витрине. Мы не соперницы, не подруги, мы ничего не делим, но отчего-то кажется, что находимся по разные стороны. Даже больше: от Маркизы стоит держаться так далеко, как это возможно. Интуиция кричит об этом.

– И что ты ждешь? Босс сказал сделать тебе уборку в его спальне.

Она все слышала? Наблюдала? Но, тем не менее, вышла из укрытия, когда мужчина покинул комнату.

Как будто нас кто-то тоже подслушал. Мне приносят тряпки, швабру, ведро. Я снова краснею, теперь от вспыхнувшей злости.

– Сначала постель.

Девушка следит за каждым моим шагом, почти дышит в спину.

Из-за этого неловкой становлюсь, чуть по пути ведро с водой не разливаю. Внутри столько кипятка, так и жду, чтобы брызнуть его на кого-нибудь. Иначе сама сварюсь.

– В доме у босса есть несколько женщин: кухарка, прислуга и любовница, – проводит пальцем по изголовью кровати и тычет тонким слоем пыли мне под нос.

Мерзкая особа. Ничего общего с настоящей маркизой.

– Каждая занимает свое место и не лезет к другой. Понимаешь, о чем я?

– Странно, а мне обещали карьерный рост, – не сдерживаюсь и язвительно пшикаю в лицо этой дряни.

Ее фарфоровая кожа сморщивается и покрывается румянцем. Взгляд ядовитый. И в воздухе вновь чувствую тот сладкий, удушающий аромат. Значит, вчера это тоже была она. Горло першит от этого навязчивого запаха.

– Ты не так проста.

Пропускаю мимо ушей. Пусть захлебнется своим ядом. Я же уверена, что никогда не перейду в разряд любовниц Узника. Это… Невозможно.

Опускаю тряпку в воду, выжимаю и протираю пол. Нет, я и дома убираюсь и знаю, что значит мыть пол руками. Но этот дом чужой, а надо мной нависает неприятная мне девушка. Все еще голая. Хотя нет, она успела надеть сексуальный халатик.

Моя ночная сорочка из того же комплекта. Нежный и тонкий шелк с кружевом по низу.

Тошнота подступает к горлу. А если мне просто принесли чужую вещь? И лучше мою сорочку и правда сняли бы с покойника, нежели сорвали из гардероба этой маркизы.

– Ты не увидела, Ангелина,– указывает на прикроватную тумбочку.

Я протерла пыль везде, кроме тумбочек. Они слишком близко к кровати. К месту, где спит он.

– Убери.

Наши взгляды скрещиваются и порождают тысячи искр, от которых и пожар может разгореться. Здесь вся мебель из дерева, вспыхнет как спичка.

Подхожу с тряпкой для пыли к тумбочке и вижу две вскрытые упаковки из-под презервативов. Глаза сводит, когда смотрю на фольгированные надорванные квадратики. Увиденное провоцирует спазм в животе.

Вдох-выдох, я собираю их одной рукой, сминаю, вкладывая всю злость, и протираю поверхность влажной тряпкой.

– Мы с ним трахаемся, Ангелина. Его любовница я. И каждая, кто только захочет на мое место, горько об этом пожалеет.

– Я не собираюсь становиться его любовницей. Я вообще здесь не задержусь.

Фольга в кармане ощущается непотухшими углями.

– Да. Не задержишься. Но до этого момента ты будешь просто… Убирать за нами презервативы.

Глава 8. Ангелина

Каждый день вот уже на протяжении целой недели проходит одинаково.

Ранний подъем и завтрак. Там я, к сожалению, ничего не ем. Мои просьбы остались неуслышанными, а молочную кашу я так и не полюбила.

Затем ненавистная уборка.

У комнаты Узника всегда останавливаюсь и перевожу дыхание. Перед глазами отчетливо встает картинка с его идеальным телом – это раздражает – потом и Маркиза. Как бельмо.

Ее синий взгляд снился мне в одну ночь, она шептала всякую ерунду, от которой я проснулась в холодном поту.

К слову, ни босса, ни его любовницу больше не видела. Возможно, никто из них не захотел снова дефилировать передо мной. Или… Когда я позже заглянула в спальню, она была пуста. Они уже ушли.

Самое тяжелое – уборка зала.

Помещение очень большое. Метров сорок, или больше. Хоть камин сейчас и не разжигают, но от него постоянно разлетаются пепел и пыль. А местная домработница хуже Долорес Амбридж. Следит за каждым движением моей тряпки.

Знала бы она, что именно этими руками я копировала известное произведение Моне, так бы не разговаривала.

Есть и плюсы во всем этом рабстве.

Я узнала, что в коридоре есть две камеры, освещающие два входа: северный и южный. Камеры есть возле спальни босса, в зале, на кухне. А та, что у главного входа – это не просто камера. Она оснащена по последнему слову техники, обзором в триста шестьдесят градусов.

В доме из охраны только Марат и еще один мужчина, который вел меня наверх в первый день. На улице охранный пост. Сколько там сидит человек, я не знаю, но каждый час один из них совершает обход по территории. А она немаленькая.

Моя картина висит рядом со спальней босса. Можно сказать, в эпицентре всего.

– Ну и что ты здесь прохлаждаешься? – Долорес выходит из-за угла и тут же нападает. Собака сначала принюхиваться будет: враг? Не враг? Эта рубит своими претензиями. Никакой палач не нужен.

– Отдыхаю, – после глубокого вдоха и выдоха произношу.

И, как ни странно, ее я не боюсь. Узника, Сергея – его помощника, даже Марину-кухарку опасаюсь, а вот Амбридж вызывает лишь неразрывное раздражение. После общения с ней я вся чешусь.

– Иди в кладовую. Нужно убрать. За мной.

Хотела бы не подчиниться, но лишь покорно бреду за пышным задом, облаченным в такое же черное платье, как и у меня.

– Вот, – указывает на рассыпанную муку. – Еще все полки протри. Затем пол.

Долорес уходит, громко хлопнув дверью.

Смотрю на свои руки, которые из-за постоянного контакта с водой стали суше, и хочется плакать. Думала, все закончится за несколько дней. А на деле я и правда заперта в его доме. У меня нет связи с родными, я не знаю, как мне отсюда выбраться без помощи, которую нам обещали.

Тупик.

Смахнув несколько слез и медленно выдохнув через сложенные в трубочку губы, беру веник с совком и убираю сначала рассыпанные продукты.

Ей-богу, это сделал кто-то специально. На полу не только мука, но и крупы и вообще, чего только нет.

Не знаю, сколько времени у меня уходит на то, чтобы убрать эту кладовку. Она здесь еще тоже немаленькая. Сколько же человек питается на кухне?!

Из кладовки выхожу под вечер. Пока никого нет, пробираюсь к черному выходу. Он идет из кухни. Приметила его еще в первое свое помещение.

Нет, сбежать я не пытаюсь. Лишь подышать свежим воздухом. Меня же не выпускают. Как пленницу. Водят с утра до ночи только по одним и тем же тропам.

Черный выход ведет на территорию за гаражом. Или что это? Одноэтажное здание с красной крышей.

Вокруг много кустов. Кажется, это спирея. В начале лета зеленых листьев практически не видно из густо распустившихся белых цветов.

Делаю несколько шагов по территории. Тихо-тихо. Нельзя ведь.

Надо бы дышать полной грудью, а я боюсь сделать вдох. Все тело парализовало.

Часто облизываю губы, руки сжаты в кулаки, смотрю вокруг во все глаза. Господи, прошла всего неделя, и скоро буду бояться собственной тени.

Непонятно откуда взявшаяся собака начинает громко лаять. Темно-коричневый доберман открывает свою пасть, я вижу белые клыки, которые вот-вот сомкнуться на моей руке. Или ноге. Неважно где, главное, псина накинется и загрызет.

Адреналина в крови целая тонна. Сердце грохочет, что бьет изнутри на разрыв.

Собаки – мой страх. В детстве однажды покусала. У меня даже есть небольшой шрам на предплечье. Его не сразу заметишь, но уродливые маленькие линии напоминают о том дне.

Еще змеи. Я боюсь змей. И, слава богу, Узник их не держит.

– Фу, Молли! – довольный мужской голос приказывает собаке, и она мигом успокаивается. Нет, доберман по-прежнему остается рядом в опасной близости, но хотя бы не лает.

– Спасибо.

– Что ты здесь делаешь? – грубость Узника не знает пределов.

Смотрю себе под ноги и вижу начищенные мужские туфли. Они такого же цвета, как и собака. Молли.

– Тебе повезло, что она не накинулась на тебя. Ее долго этому обучали.

Новая волна адреналина подкашивает ноги. Молли начинает обнюхивать меня, а мужчина молча наблюдает. Либо за собакой, либо за мной.

– Убери ее. Пожалуйста.

Мой подбородок дрожит. Я в какой-то точке невозврата нахожусь. Вспоминаются все дни, все ощущения, его правила игры.

Поднимаю взгляд на Узника, напарываясь на него, как на острый нож. Тот проникает лезвием в мои мысли. Глаза мужчины чуть прищурены, на губах и намека нет на хоть скверную, но улыбку.

Его присутствие делает двор, где мы стоим, таким маленьким и душным, я вмиг забываю, что нахожусь на открытом воздухе, и вокруг меня несколько соток земли. Может, и больше.