Драма на трех страницах – 2

– Не надо обо мне рассказывать, – проговорила она. Я растерялся:

– Почему?

– Не надо, и всё! Я против. Ещё что-то?

– Тогда… – я судорожно соображал, как привлечь внимание Маклаи к себе, – тогда… нарисуйте мой портрет! За деньги!

Я назвал довольно приличную сумму. Маклая замотала головой:

– Ничего у нас не получится.

– Это почему?

– Не вижу я вас, понимаете? Я опешил:

– Не видите? Как это? Вот же я! Маклая нахмурилась:

– Простите, я не так выразилась… Душу я вашу не вижу.

Душу!

Мне стало обидно:

– По-вашему, я бездушный, что ли?

– Что вы! Дело во мне. Огонь погас… Я уж забыла, когда кисть в руки брала…

– Макла…

– Тихо! – девушка замерла, прислушиваясь. – Мама зовёт… До свидания!

И скрылась в доме.

Немного постояв перед калиткой, вернее, перед тем, что от неё осталось, я поплёлся в гостиницу.

На следующий день я получил сообщение, что сценарий утвердили, и я вернулся в Питер. Городская суета закрутила, завертела, у меня появились новые проекты, я обдумывал новые сценарии, но из головы никак не выходила деревенская художница с серыми глазами.

Съёмки фильма не требовали моего присутствия на съёмочной площадке. Я вернулся в рыбколхоз примерно через полгода, когда творческая группа приехала сдавать проект.

Заселившись в гостиницу, первым делом спросил у дежурной, работает ли ещё Маклая.

– У-у-у, – протянула она, – вспомнил кого! Уехала Маклая. Как мать похоронила, так и уехала. Месяцев уж пять назад.

– Уехала? А куда? Дежурная пожала плечами:

– Откуда же я знаю? Мы с ней не родственники.

– И дом продала?

– Да кому он нужен? Стоит заброшенный.

Прошло ещё несколько месяцев. И однажды я встретил Маклаю в центре Питера у храма Спас на Крови. В стайке уличных художников она рисовала портреты на заказ.

– Здравствуйте, Аглая! – сказал я, улыбаясь. – Узнаёте меня?

– Здравствуйте, – ответила она. – Да, я вас помню.

– Вижу, вы вернулись к работе. Рад за вас. Теперь-то нарисуете меня?

И как в прошлый раз, она покачала головой:

– Извините, но я вас по-прежнему не вижу…

Михаил Стародуб. УВИДЕТЬ СМЕРТЬ

Бык – клубок мышц, грудь-колесо.

Старик, хозяин быка – угловат. Под рубахой торчат кости. Лицо – сплетенье морщин. «Видавших дела» тропочек и тропинок, которые со множеством прочих сельских дорог, полные ещё летней пылью, обнажаются по осени в полях жухлой травы.

В первую ночь октября старик разучился жить. Жизнь удержалась где-то в памяти, но не в сердце. Смерть холодила спину. Оставаясь невидимой, нагоняла страх. Иногда страх был настолько огромен, что хотелось кричать. И старик кричал. Пальцами рук и ног, горьким комом в горле, распахнутыми до дна глазами.

Бык слышал этот крик и дрожал боками.

Накричавшись, старик отдыхал. Отдохнувши – оглядывался. В поисках того, беспощадного, холодящего спину. Старик хотел видеть смерть.

К утру желанье увидеть смерть стало необходимостью. Единственно возможным избавлением. Старик выпил кипятку с сахаром, съел сухарь. И решил убить быка.

Сам он этого исполнить не смел: в памяти, куда отступила жизнь, хранилась среди прочего нежность к существу с печальными глазами.

Старик вышел на улицу поискать пару рук. Подходящих, чтобы убить.

Осенний денёк был добр. Старик – ноги разбросаны, шея кривая – шлёпал по серебристым лужам. По рыжим листьям. Щурясь от света и от страха за спиной.

На окраине села ему встретились двое солдат. Бритоголовые мальчишки в новеньких гимнастёрках, в пахнущих магазином сапогах, пришли в село по армейским делам.

Спина старика сломилась в поклоне, губы дрогнули. Посыпались слова: «Бык строптив, и старик устал. Свои дадут мало, а в районный центр, где продать хорошо бы, – слаб подняться. Когда бы продать мясо… свои, деревенские возьмут, не откажутся».

Мальчишки в новеньких гимнастёрках оказались новобранцами из городского пополнения. Вечером этого дня они пришли, чтобы помочь старику.

Солнце шагнуло за край земли. Розовые следы его обозначились на небе. Старик ждал во дворе. Рядом с ним – до чего же здоров! – ждал бык, грудь-колесо.

– Тротиловая шашка, – сказал один из новобранцев, бечёвкой пристраивая на рогах у быка мёртвый продолговатый предмет.

– Ничего более подходящего, к сожалению, не нашлось, – извинялся другой новобранец, укладывая старика в кювет у забора. – Противотанковая… – уважительно жмурился он.

– Вдарит сейчас…

– Поджигаю бикфордов шнур! – зазвенел голосом первый новобранец и прыгнул в кювет.

Во дворе метался бык. Старик сморщился, чтобы заплакать. Слёзы не приходили. Розовые следы на небе – поблёкли, расстроились.

– Долго-то как! – удивлялись новобранцы. – Может быть…

Грохнул взрыв. Старик встал.

Разворочена часть стены. Покосилась крыша. Старик глядел на смерть и пытался плакать. Глаза оставались сухими. Жизнь не возвращалась.

Евгения Блинчик. ТЕЛЕФОННЫЙ НОМЕР

Этот пациент был навязчивый и занудный. Не проходило дня, чтобы он не оказывался в ординаторской и не рассказывал лечащему врачу о том, что у него большой бизнес в Москве, жена – красавица, дети в элитной школе, яхта и верный друг, с которым он начинал дело. Врач слушал со скукой, очередной раз глядя на сопроводительные документы, по которым выходило, что нашли пациента на ялтинской трассе, в целенаправленном движении в сторону Алушты. Ясного ума и памяти он не демонстрировал, грязен и вонюч был до невозможности, а степень избитости не поддавалась описанию. «Голубой залив»6 был забит полностью, поэтому транспортная бригада скорой помощи, получив по возможности отмытого в санпропускнике бродягу, повезла его в Симферополь, в психбольницу номер один.

– Он, конечно, обработанный, – предупредил фельдшер транспортной бригады, – но смотрите внимательно: вши на нем были колированные7…

Шёл четвёртый месяц пребывания бедняги в отделении. Имени своего он так и не вспомнил, но стал тихим и спокойным. Только вот навязчивость с идеями усилились. Третий раз менялось лечение и увеличивались дозы препаратов, а бред становился только крепче.

– Так что – мне его в бараний рог завернуть нейролептиками?8– обозлился в ответ на жалобы персонала врач. – Работа ваша, терпите…

И добавил непечатное слово. Для более глубокого закрепления этой истины в умах. Истина закрепилась. А в идеях появились новые детали. Например, стали фигурировать армянский коньяк и текила, распиваемые на яхте за маленьким филигранным столиком из красного дерева. Или погружения с аквалангами с борта той же яхты, не доходя до рейдового порта в ялтинской акватории. Или дивный хрустальный стакан, после которого – всё! – был провал…. Перелом наступил через месяц, когда унылый осенний дождь отменил прогулку отделения во внутреннем дворике. Пациент зашёл в ординаторскую с задумчивым видом и со словами:

– Мне кажется – это телефонный номер. Не знаю, чей. Но позвоните, а? – вручил врачу клочок бумаги с неровно записанным рядом цифр.

К вечеру лечащий врач вызвал в ординаторскую старшую сестру.

– А что, Елена Сергеевна, сходите-ка на главпочтамт, – он протянул ей мятую бумажку, – всё в этой жизни бывает. А вдруг?

А утром следующего дня оказалось, что упорный бред обрёл плоть и кровь и стал действительностью. Неровный ряд цифр оказался счастливо угаданным паролем, открывшим дверь к возвращению. Это был телефон его жены. В одно мгновение бездомный бродяга, сумасшедший, невыписной пациент обрёл имя, дом, семью, положение и ту самую пресловутую яхту. Всё, кроме верного друга. Который, как выяснилось позже, получив радостное известие, исчез, пустившись в бега. Через день супруга с адвокатом и пятью охранниками стояла на пороге отделения и безостановочно жала на кнопку звонка. К обеду того же дня бывший безумец, намытый эксклюзивными шампунями, выбритый до блеска, в дорогом спортивном костюме, благоухая не менее дорогим одеколоном, навсегда закрыл за собой страницу почти полугодового пребывания в психбольнице.

А вечером, стоя на невысоком пороге отделения и безразлично разглядывая взошедшую над больницей Венеру, лечащий врач бывшего пациента курил и неспешно размышлял о соотношении бреда и действительности. Сигарета догорала, ответ не приходил, врач продрог, и пора было возвращаться в отделение. Он поискал глазами урну, которой не было, пожал плечами и бросил сигарету на землю. Глухо хлопнула дверь, скрывая за собой белый халат. У порога тихо догорал окурок…

Вероника Булычева. ТЕАТР ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ

Каждый раз, готовясь к этому спектаклю, я волнуюсь так, будто никогда в нём не играл. Ладони потеют, дыхание учащается. Мне всё время кажется, что я недостаточно хорош, хотя я всегда тщательно подбираю костюм и реквизит и назубок знаю текст.

Снова и снова я прокручиваю в голове слова, отрабатываю мимику, оттачиваю движения. Снова и снова придирчиво осматриваю себя в зеркало, находя ворсинку на одежде или приглаживая выбившийся из причёски волос. Снова и снова я повторяю последовательность сцен, одну за другой. И снова готов доиграть до конца, чего бы мне это ни стоило.

Впервые я сыграл эту роль пять лет назад. О, каким я был растерянным и жалким! Никакого чувства такта, ни единой паузы. Слова вылетали из меня пулемётной очередью, не оставляя партнёру по сцене ни единого шанса вставить хотя бы одну реплику. Это был полный провал.

Но время шло. Я оттачивал мастерство. С каждым разом роль удавалась всё лучше и лучше. Я научился отделять собственные эмоции от актёрской игры. Я надевал маску и с успехом носил её на протяжении всего спектакля. Иногда я забывал её снять, и в реальном мире моя жизнь шла наперекосяк. Живые люди не любят картонных кукол.

Постепенно мир вокруг меня менялся. Спектакль удавался мне всё лучше. Я блистал на сцене, теряя близких и друзей. Но иначе было нельзя. Мой зритель ждал меня, и обмануть его ожидания я не мог.

И сегодня мне снова предстояло выйти на сцену, чтобы с блеском отыграть свою роль. В последний раз выдохнув, я толкнул дверь больничной палаты и с улыбкой произнёс:

– Здравствуй, папа. Сегодня я снова пришёл тебя навестить.

Мой единственный зритель молча смотрел на меня из кресла-каталки и не узнавал.

Наталья Волгина. ТРЕТЬЕ СЕНТЯБРЯ

Он узнал её сразу: выхватил взглядом с другого конца аллеи, – однако не поверил себе, и не потому, что она изменилась, а потому, что не ждал этой встречи, а ещё потому, что не почувствовал никакого волнения. Она попростела: торчали волосы, их жёсткие, взлохмаченные концы, глаза провалились – круги, усталость; она была без вечных шпилек – кроссовки, футболка вольных очертаний, джинсы – какой- то невыразительный клёш, – стало заметно, что перед ним уже немолодая женщина; от той – первой красавицы – немного осталось. Концы волос встрёпанные – он углядел наконец причину: белёсый тоненький проводок шёл в ухо, у завитка повис изогнутый, точно крохотный боб, стручок. Она была глуховата, но отчаянно не желала в том признаваться и вечно влипала в истории. Теперь она прятала аппарат – как некогда недостаток слуха.

Они стояли посреди аллеи, тени падали по-осеннему наискосок, ветер продувал сквер и её футболку насквозь, летнее тепло остывало. Солнце уже не палило так безжалостно, как в июле, тени покачивались, скользили, то высвечивая её лицо, то пряча под бесконечно изменчивой рябью.

Он смотрел, обегая её ровным взглядом с головы до ног, бестрепетно, цепко отмечая детали, а она болтала, беспечно улыбаясь уголками бледных, со съеденной помадой, губ, и он почувствовал, как закололо под кожей, и понял, что сейчас покраснеет. Ему отчаянно захотелось сглотнуть. Краснел он легко – всем узким лицом – до румянца какого-то нежного, девичьего оттенка. Только тогда он почувствовал то прежнее, непрошенное волнение и окончательно замкнулся, и едва кивнул ей в ответ, когда она попрощалась, тронув его предплечье… была у неё такая привычка. Он ушёл, унося это прикосновение. В конце аллеи оглянулся – не останавливаясь, мельком, – и увидел то, что ожидал увидеть: она шла, по-детски слегка запинаясь о выбоины носками, словно ей было лень или не хватало сил поднимать колени выше, шла и ставила ступни почти на одну линию, как подиумные модели, отчего бедра её слегка покачивались, но в отличие от манекенщиц, шагающих деревянно, словно проглотили аршин, её походка была врождённой, а потому естественной, и он понял, что вечером будет маяться с телефоном, то набирая, то сбрасывая номер, а потом позвонит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Абаасы — объединённое название злых божеств и духов верхнего, среднего и нижнего миров в якутской мифологии (прим. ред.).

2

Иччи -— духи-хозяева предметов, вещей, явлений природы или определённых мест в якутской мифологии (прим. ред.).

3

Юёр – это персонаж якутской мифологии, бесприютная душа человека, умершего преждевременной или неестественной смертью, или душа шамана (прим. ред.).

4

Улуу Тойон – антропоморфный глава злых духов (абаасы), обитатель верхнего мира, покровитель шаманов в мифологии якутов (прим ред.).

5

Тангалай – традиционная женская якутская одежда. Ровдуга – замша из оленьей или лосиной шкуры (прим.ред.).

6

«Голубой залив» – стационарное отделение ялтинского психдиспансера (прим автора).

7

Колированные – садоводческий термин, обозначающий прививание культурного ростка к дикому растению, в данном случае используется как сленговое выражение, обозначающее: отборный, крупный (прим автора).

8

Нейролептики – препараты, которые чаще всего применяются для лечения психозов (прим. автора).