Драма на трех страницах – 2

– Неужели ты вовремя? – хихикнул Антон.

– Я всего один раз опоздал, и то это было из-за училки.

– Ладно, давай без оправданий. – Антон вытащил кулёк.

– Вот твой заказ. С тебя деньги.

Ромка вытащил из кармана слегка помятые купюры.

– Здесь сто шестьдесят рублей не хватает. Чуть позже верну.

Антон положил кулёк обратно за пазуху.

– Ром, ну, так дела не делаются. Если у тебя денег нет, то кому-нибудь другому продам. Не парься. – Антон махнул рукой.

– Нет, стой! – Ромка запротестовал. – Я тебе в два раза больше верну. Хочешь?

– Ром, я вернусь через три часа, как мама выпустит. Если не будет денег, то сам и виноват.

Антон накинул капюшон и деловито ушёл куда-то в сторону парка. Спорить с ним было бесполезно. Ромка приуныл. Где он под вечер найдёт ещё денег? Он в долг взял у всех, у кого можно. Больше никого нет.

Ну где он сейчас найдёт деньги?

Он пошёл обратно к магазинам. Вдруг что-то поменялось, и срочно требуется работник? Тут взгляд упал на зелёную бумажку, которая лежала в листве. Ромка, словно хищник, прыгнул в сторону бумажки и схватил её. Он не мог поверить в свою удачу! Двести рублей одной купюрой.

Он быстро положил деньги к пачке и на всякий случай пересчитал – хватает. Даже на автобус до дома ещё останется. Время близилось к восьми. Темнело. Надо успевать, пока Антон не надумал себе чего-нибудь.

Ромка свернул во дворы. Так было быстрее, напрямик.

Но внезапно послышался шум – скрип плохо смазанных качелей и лёгкий гогот. Ромка затаился. Он всегда был настороже, и интуиция его ни разу не подводила. Он быстро спрятался за мусорными баками. Мимо прошли два пацана. Один покрупнее, второй мелкий.

– Да не ной ты, ща чего-нибудь намутим.

– Да не ною я!

Они прошли мимо деревца по дорожке, где секунду назад шёл Ромка. Ему даже показалось, что у мелкого блеснул ножик. Только этого ещё не хватало. Каких-то отморозков сюда занесло.

Наконец они ушли.

Ромка выдохнул. Может, он слишком перестраховывается, но попадаться им совершенно не хотелось. Он аккуратно обошёл мусорные баки с другой стороны и пошёл дальше.

Внезапно позади что-то разбилось. Послышался крик. Ромка продолжил идти. Его это совершенно не касается. У него дела. Крик раздался снова.

«Ром, это не твоё собачье дело». Он остановился. «Мало ли кто там визжит? Дети играются. А у того гопника нож вообще- то был. А если там действительно что-то происходит, что я-то им сделаю?» Рома сделал ещё пару шагов и просто встал. «Да пошло оно всё».

Во дворе было относительно тихо. Никого не было видно.

Но звуки всё же были. Похоже, кто-то плакал.

Наконец, он увидел картинку: один пацан стоял возле качелей. А другой склонился над девочкой.

– Да хватит ныть. Просто телефон отдай и гуляй себе отсюда.

Девочка повернула голову и увидела Ромку. Она сжалась ещё сильнее.

Надо валить. Не его дело совершенно, что они тут задумали. Нечего втягивать себя в неприятности. Нужно торопиться. Другого шанса не будет. Антон может его просто не дождаться.

– Что тут происходит?! – крикнул Ромка самым

грозным голосом, на который только был способен.

Он уже пожалел, что это сделал, и надеялся только, что они не услышали, как дрожал его голос. Теперь нужно просто идти прямо на них. Не подавать виду, что ему страшно. Они могут занервничать от неожиданности и просто уйдут.

Но, похоже, Ромка ошибся.

– Ну, привет, малыш. Ты нам тоже подойдёшь.

Они быстро его окружили. Ромка встал в боевую стойку, но не успел среагировать. Звёздочки посыпались из глаз, и он на несколько секунд потерял сознание. Пришёл в себя почти сразу же – он лежал на грязной земле. Его били ногами по животу.

– Опля! Вот это куш. Спасибо, малыш.

Они быстро развернулись и ушли. Ромка медленно поднялся, хватаясь за ушибленные места. Ему частенько прилетало, но это уже какой-то перебор. Они явно на пару классов старше. Детины.

– Уроды… – промямлил про себя Ромка.

Рука привычно залезла в правый карман куртки, где лежали заработанные деньги. Но ничего не нащупал. Карман был пуст.

– Да за что мне всё это?! – Ромка едва не заплакал от обиды.

Что теперь делать? Теперь Антон точно ничего не отдаст, без денег.

– Р-Рома, это ты? – Ромка повернулся на голос. – С- спасибо тебе. Мне так было с-с-страшно.

Ромка её узнал. Это была его одноклассница Лиза. Он старался на неё не злиться, потому что она была во всём этом не виновата. Но кто ж просил эту дуру идти в темноте дворами!

– Ой, Лиз, не до тебя сейчас вообще. А-ай! – Девочка решила его обнять и случайно задела синяк.

– Отстань. Больно. Должна будешь, короч.

Ромка отмахнулся от девочки. Некогда возиться. Надо искать решение, что делать дальше. Как убедить Антона? Или, может, просто украсть, а расплатиться потом? Но Антон – крыса та ещё, растреплет всем потом.

– Ром, вот.

– Я же сказал, я заня… – Ромка потерял дар речи, увидев, что она протягивает ему купюру в пять тысяч.

– Мне дедушка подарил на день рождения. Но тебя ограбили из-за меня. – Она натянуто улыбнулась. – Считай это вознаграждением.

Ромка хотел было просто уйти, но не смог. Ему не нравилась ситуация, и не мог он за такое у девочки взять деньги, но ему было срочно нужно.

– Они украли у меня меньше. Я возьму деньги, раз предлагаешь. – Ромка осторожно взял купюру. На секунду он подумал, что она будет обвинять его в краже, но этого не произошло. – Но я тебе скоро верну.

Лиза улыбнулась. Уже искреннее, чем до этого. И протянула ему какую-то бумажку.

Когда Рома ехал обратно на автобусе, он дремал стоя. В руке сжимал свёрток. Автобус качало, и там не особо хорошо пахло. Но поскольку он возвращался домой, и качка автобуса его успокаивала.

– Где ты шлялся?! – знакомый голос уже не был таким грозным и звучал даже по-родному. – Почему ты весь перемазанный? Ты опять не был в школе? Что я тебе говорила? Ты вообще не понимаешь ничего, что ли?

Ромка улыбнулся, обнял мать и прошёл дальше в комнату. Сестра, как всегда, лежала в кровати. Как только он вошёл, её глаза засияли.

– Принёс? – Она радостно сжала кулачки и подняла ручки в ожидании.

– Ну я же обещал. А я всегда держу своё слово, – подмигнул Ромка и вытащил свёрток.

Сестра распаковала небрежно упакованный свёрток и радостно воскликнула:

– Какая красота! – Она держала в руках куколку в пышном платье. – Прям та, которую я хотела!

Ромка обнял сестру и чмокнул в лоб.

– Рад, что тебе понравилось. С днём рождения, дорогая. Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза.

– Мама сильно злится?

– Да не переживай, это она на меня. Скоро успокоится.

Так они просидели в обнимку ещё какое-то время, пока сестра не заснула. Затем Ромка укрыл сестру одеялом и задёрнул шторы. Вытащил из кармана бумажку, которую дала ему в руки Лиза. Это был её номер телефона.

Ромка усмехнулся. В боку резко закололо. Лицо саднило. Но настроение было хорошее. Всё ещё впереди.

Евгения Симакова. АНГЕЛАМ БОЛЬНО ПАДАТЬ

Снова девушка в красной шапке выгуливает свою невидимую собачку. И не надоело ей?

Шпиц, до ужаса породистый, умер ещё щенком. Спрятался под колесом соседской машины. Целый вечер искали – не нашли. Наутро весь двор услышал душераздирающий собачий визг.

– Чарли! – закричала девушка и подскочила с кровати.

Она подбежала к кухонному окну, и над двором ещё долго разносились плач и далеко не женская брань. А сосед чего? Просто поехал на работу как обычно.

И Чарли теперь не Чарли, а жутко породистая лепёшка на асфальте.

Всё бы ничего, но девушка в красной шапке никак не успокаивалась: вечером пошла наводить разборки.

– Что ты мне своей шавкой тычешь? – вместо слов сочувствия спросил сосед.

Низкий, чуть полноватый мужчина с насупленными косматыми бровями никогда не отличался особым дружелюбием.

– Меньше какашек во дворе будет, – вылетел единственный аргумент, который никого не устроил.

– Скотина бездушная! – выругалась девушка и перестала здороваться с хмурым мужиком.

Все зациклены на своей боли, и это нормально. Мужик не видел особой проблемы в том, чтобы купить новою собачку. У девушки в красной шапке в этот же момент прямо на глазах рушился мир.

* * *

Иду по «Красивому берегу» и замечаю, как этот самый бездушный сосед сидит на лавочке и разговаривает с теми, кого уже не увидеть. Мужик проворно поворачивается то в одну, то в другую сторону. Слышу только имена – Андрей и Алина.

Дети его. Умерли в один год: один за другим. Алинка – яркая девчонка, только глупая. Каждый использовал её, как хотел. Отец запрещал общаться с парнями сильно старше дочери. Она, конечно же, не воспринимала запреты всерьёз.

– Мне уже девятнадцать! – заявила она на весь подъезд, когда в очередной раз сбегала из дома.

«Второгодница», «страшила» и «шкура» – клички сопровождали Алину всю школьную жизнь. Девушка просто хотела ласки, тепла и понимания. Она шла туда, где всё знакомо. Да, ею пользовались во всех смыслах и все те, кому позволял её начальник. Что говорит – то и делаешь. Зато на целый час Алина хоть кому-нибудь становилась нужна.

– Слышь, да кто тебя, такую дылду, ещё возьмёт? – усмехался начальник.

Алина всегда чувствовала себя белой вороной. Выше сверстниц почти на голову. Старая одежда, неопрятный внешний вид. Никто не учил, как нужно за собой ухаживать.

Если бы не эти ужасные видео, где она угождает местному толстяку, всё могло сложиться иначе.

Слухи расползлись быстрее, чем змеи. Самое страшное – теперь в телефоне каждого прохожего лежало доказательство. Алина – та, кем её считают.

– Виталя, видел дочку свою? Актриса растёт, – ржал знакомый из мастерской, обращаясь к отцу Алины.

Отец на удивление не орал. Ходил мрачнее тучи и ни с кем не разговаривал. Через пару дней подошёл к Алине и ударил её грязной тряпкой наотмашь прямо по лицу. Дочь посмотрела на него глазами испуганной собаки, но на этот раз не ушла из дома. Заслужила.

Младший брат через год закончит школу. Ему проблемы Алины неинтересны. Они не разговаривали и ни разу не обсуждали происходящее. Он отдельно, она отдельно. У каждого свои ошибки. Просить защиты – глупо. Жаловаться – бессмысленно.

– Андрюха, твоя сестра…

Как только пацаны во дворе заводили эту тему, он обрубал.

– У меня нет сестры, – тихо отвечал Андрей.

– Знаешь, куда я вчера её отымел? – подначивал один из дворовых.

Андрюха, слабенький и хлипкий, не мог ответить здоровым амбалам. Приходилось защищаться хитростью.

– Слышь, гнида, у меня нет сестры! – крикнул брат Алины так громко, что не услышал бы только глухой.

Он не хотел, само получилось.

Алина стояла за домом. Потом сидела. Потом рыдала. Сходила туда, где всегда нужна хотя бы на час, и вернулась домой.

Андрей сидел в кресле напротив окна, когда Алина встала на подоконник. Брат подбирал слова, чтобы впервые поговорить с сестрой обо всём, что так долго замалчивалось. Алина открыла форточку, чтобы в комнате проветрилось.

– Я хотел сказать… – начал было Андрей и остановился.

Он опустил голову так, как делал это каждый раз, когда отца вызывали в школу.

В последние несколько раз отец забирал его вусмерть пьяный.

– Бать, зачем бухой пришёл? Тут же учителя, – Андрей пытался достучаться до отца.

– Поговори мне ещё тут, гадёныш, – срывался на крик отец и кидался на сына. – Двоечник поганый, да если бы мать узнала!

Слышать из каждого угла про то, с кем переспала дочь, стало невыносимым. Виталий решил топить горе в стакане – самый сподручный вариант.

– Я хотел сказать… – Андрей ещё раз попробовал начать разговор и заёрзал в кресле.

Захотелось отвернуться, чтобы не пришлось смотреть сестре в глаза. Он так и сделал. Говорить важные вещи иногда проще, если не видишь собеседника.

Алина открыла большую створку. Последние майские деньки. Её снова оставят на второй год. После объявления годовых оценок она пойдёт туда, где её гладят по волосам, а отец опять напьётся. Брат сделает вид, что ничего не происходит. И всё опять по кругу.

Андрей набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы сказать то, чего боялся услышать сам. Алина сделала шаг. Случайный или нарочный – никто этого не узнает.

– У меня рак, – признался Андрей и повернулся в кресле. Сестра исчезла так, как исчезают призраки. Подоконник пустой. Андрей не сразу понял, что произошло. Когда понял – уже ничего не смог сделать. Никто из его семьи больше не слышал кличек Алины. Каждый, кто её знал, боялся называть имя девушки вслух. «Дылда», «шкура» и «второгодница» лежали в одной могиле.

Отец потихоньку спивался. Андрей думал, что похороны матери – самое страшное, с чем ему приходилось сталкиваться. Нет. Хоронить сестру – это новый уровень сложности. Не дать по лицу её «начальнику» – сложнее, чем бороться со смертельной болезнью. Не убить каждого, кто так или иначе прикасался к Алине. Ни разу не сказать отцу, что это он во всем виноват.

Андрея спасли тренировки на площадке, а после – в спортивном зале. Доктора назначили курсы химиотерапии. Тяжёлая атлетика заменила никчёмную жизнь на что-то по- настоящему стоящее. Масса набиралась быстро, про химиотерапию не шло и речи. Плевать на усталость и наращивать веса. Участвовать в соревнованиях. Быстрее, выше, сильнее.

Парень слышал, как за его спиной шепчутся. Чтобы перемывать кости, не нужно прикладывать конских усилий. Никаких докторов, никаких диагнозов. Никакого дела до сына. Отец целыми днями прикладывался к бутылке и хоронил Алину внутри себя.

– Это я убил её, – как-то раз признался хмурый мужчина своему сыну.

– И я, – поддержал Андрей. – Мы сделали это вместе. Отец хотел со злости ударить сына. Он не успел заметить, когда тот превратился в груду мышц и стальной характер. Рука не поднялась.

В день выпускного Виталий и все одноклассники Андрея поехали на кладбище. Рядом с могилкой Алины – ещё одна, свежая. Раку плевать и на мышцы, и на стальной характер. Болезнь вообще своенравная штука – ей не наплевать только на лекарства и терапию. Андрея провожали в день его школьного выпускного. Собралось полгорода.

– И куда папаша смотрит? Сначала девчонку упустил, теперь вот… – сказала женщина из соседнего подъезда, не подозревая, что её слышит отец Андрея.

С алкоголем Виталию пришлось завязать. Устроиться на работу, поставить на тумбочку возле кровати три фотографии. Жена, Алина, Андрюша. Сердце не вмещало так много любви. Хотелось плюнуть на всё и отправиться к ним, но останавливала навязчивая мысль в голове: «Ты должен жить за троих».

Потом ещё история с этой мелкой собакой. Девчонка в красной шапке переехала в этот район недавно и не знала о трагедии соседа. Теперь она вынашивала собственную.

Мужчина тяжело дышал каждое утро от страха и одиночества. Ехал на работу на раздолбанной «Ниве» и как ни в чем не бывало общался с другими мужиками. Слушал про их семьи, успехи детей и вкусные ужины. Оставалось только приехать домой, включить телевизор погромче и выть в подушку. Ещё одна смерть на его совести. Маленький породистый шпиц заливался лаем в кошмарных снах Витали.

Когда открыли «Красивый берег», многие сторонились этого места. Виталя первым вышел на прогулку. Огромные кусты сирени, внизу тихая речушка, отвесный склон, новенькие лавочки. Свежий воздух, вокруг ни души.

Когда к ноге Витали подбежал маленький жутко породистый шпиц, мужчина не поверил глазам.

– Ты тоже его видишь? – спросила девушка в красной шапке, напрочь забыв про субординацию.

Виталя робко кивнул и нахмурил кустистые брови.

– Иди сюда, мой маленький! – засюсюкала девчонка и надела на шею щенку принесённый с собой ошейник.

Виталя как в тумане побрёл дальше. Ещё несколько шагов

– и к нему вышла молодая жена. Слёзы копились слишком долго. Через несколько метров вышла Алина. Старенькая дырявая кофточка и потёртые джинсы.

– Пап, принеси мне на могилку новую одежду, – попросила дочь и впервые за многие годы прижалась к отцу.

– А мне спортивный рюкзак, – добавил Андрей.

Сын не подошёл, сел на ближайшую скамейку и дождался, пока отец сядет рядом.

– Не больше часа, – заботливо предупредила жена. – И только раз в неделю. Ты должен жить за троих.

Виталий понял, кто нашёптывал ему эти слова. Так и завелось: он приходил на «Красивый берег» один раз в неделю всего на час.

Девчонка в красной шапке приходила гулять со своим щенком каждый день.

Её дело. Виталий не вмешивался.

Я часто наблюдаю за ним со стороны. Хороший он мужик. Многие приходят сюда и не выдерживают тяжесть разлуки. Прыгают с этого самого «Красивого берега», чтобы больше ни на минуту не расставаться с любимыми. Таких я не понимаю и, больше того, не уважаю. Из-за них этот берег зачастую называют «Красным».

– Папа! – слышу крик пятилетнего малыша.

Он подбегает, чтобы залезть ко мне на шею. В свои пять лет мальчишка ничего не боится. Я показываю ему разных животных и рассказываю, что нужно обязательно попробовать в жизни. Мы успеваем пройтись по берегу туда-сюда раза три. Меня насмерть сбила машина, когда он только-только родился. Как же я переживал, что больше никогда его не увижу. Увидел. Вот он – живой, целёхонький.

– У тебя час, – говорит бывшая жена и наблюдает за нами издалека.

Радуюсь, как в детстве. Мои пришли.

Константин Соколов. МАКЛАЯ

Была там ещё одна женщина – невысокая, моих лет, в теле. Пару дней в неделю она приходила убираться в гостинице, и я не помню случая, чтобы она хоть раз постучалась в мой номер, прежде чем войти. Нет. Она распахивала дверь и с молчаливым укором стояла в проёме, ожидая, когда я покину комнату.

В тот момент её взгляд говорил: «Уйдёшь ты наконец или нет, городской бездельник? Мне работать надо». Под прицелом её серых глаз я тушевался, выскакивал в коридор, чувствуя себя отчего-то виноватым.

Впрочем, она была права – в те дни я действительно бездельничал. Сценарий фильма, что я написал для юбилея местного рыбколхоза, был отправлен на согласование руководству, и в ожидании вердикта я дни и ночи торчал в гостинице, лишь изредка выбираясь за сигаретами в магазин или за пирожками в привокзальный буфет.

В один из таких дней, стоя в коридоре и любуясь красотой северной природы за окном, я услышал грохот из своей комнаты. Затушив бычок, я бросился назад, но, ступив на порог, тут же замер, едва не намочив ноги в луже воды. Ведро

– пустое – раскачивалось рядом с кроватью, швабра и тряпка валялись возле стола. Женщина, сгорбившись, сидела на стуле с безвольно повисшими руками. По её щекам текли слёзы.

Не зная, как утешить гостью, я схватил тряпку и принялся собирать воду в ведро.

– Не надо, – слабым голосом произнесла она, – я сейчас сама…

– Вот ещё! – воскликнул я с нарочитой деловитостью.

– Плачущая женщина – это всегда вина мужчины. Меня так мама учила.

– Хорошая у вас мама…

– Самая лучшая!

Обернувшись, я заметил, что после моих слов женщина побледнела и закусила губу.

В этот момент в коридоре послышался стук каблучков: «цок-цок». Так по гостинице ходила только заведующая. Женщина напряглась:

– Бросьте… Я хмыкнул:

– И не подумаю!

– Меня накажут…

Каблучки остановились напротив моей двери.

– Можно? – спросила, заглядывая, заведующая. – Что у вас случилось?

– Да вот запнулся, воду разлил, – соврал я, выжимая тряпку в ведро.

– Ясно, – по выражению лица заведующей я понял, что она мне не поверила. – Маклая, а с тобой что?

Женщина пожала плечами, мол, не знаю, что сказать.

– Зайдёшь потом, – наказала заведующая. Маклая кивнула:

– Хорошо.

Каблуки зацокали в обратном направлении.

– Спасибо вам, – Маклая попыталась встать, – дайте тряпку, я домою.

– Ни в коем случае! – запротестовал я. – На сегодня хватит работать! Да и незачем. Видите, всё уже чисто. Обещаю вам больше не сорить.

– Спасибо, – в уголках её губ мелькнула улыбка. Это придало мне смелости.

– Давайте я провожу вас, – сказал я, – мало ли что… Маклая поднялась:

– Не надо. Со мной всё в порядке.

Собрав рабочий инвентарь, она пошла к двери.

– Меня Егор зовут, – крикнул я вдогонку. Женщина остановилась, обернулась:

– А вот это уже лишнее. Взгляд её вновь потух.

Тем же днём, проходя мимо поста, я как бы ненароком спросил у дежурной:

– Та женщина, что убирается в номерах… Странное у неё имя – Маклая. Никогда раньше не слышал.

Оторвавшись от заполнения журнала, дежурная сняла очки, тщательно протёрла их платком. Делала она это нарочито медленно, раздумывая над каждым словом. Дежурная знала, что в гостинице я на особом положении – живу за счёт рыбколхоза, можно сказать, на короткой ноге с руководством.

– Маклая наша знаменитость. Художница, – наконец проговорила она. – В Ленинграде училась. Выставка её картин была в Доме культуры. Даже в газете про это писали.

– Художница? – опешил я. – А что же она тогда полы здесь моет?

– Мать больная. Из-за матери вернулась.

– Вот оно что!

Я хотел ещё спросить дежурную про семейное положение Маклаи, но осёкся. Буркнув «Спасибо», вышел из гостиницы. Несколько минут потоптался на крыльце, после чего побрёл за сигаретами.

Всё дорогу до магазина у меня не выходил из головы образ сидящей на стуле Маклаи с повисшими руками. Как ей помочь? Чем? Примет ли она мою помощь?

И внезапно меня осенило!

Идея была столь проста и элегантна, что, забыв про сигареты, я заторопился в местную библиотеку.

Знакомая библиотекарша, помогавшая мне со сбором материала для сценария, горячо поддержала идею:

– Ах, какой вы молодец! Отличная мысль! Надо обязательно рассказать в вашем кино про Маклаю! Она того заслуживает. Наша гордость! Красавица! И автопортрет её обязательно снимите крупным планом.

– Какой автопортрет? – удивился я.

– Да вот же… – библиотекарша кивнула на свободную от книг стену, где висел красивый женский портрет.

– Что?!

Я много раз разглядывал эту картину, но мне и в голову не приходило, что девушка, изображённая на ней, – это Маклая!

– А вы как думали? Там и статья про неё в рамке висит. Статья в районной газете за сентябрь прошлого года, посвященная Макеевой Аглае (так вот откуда взялся псевдоним Маклая!) называлась «Наш самородок». Новых сведений из неё я почерпнул мало, больше моё внимание притягивал автопортрет художницы. С картины на меня смотрела весёлая очаровательная девушка, в которой я никак не мог признать нынешнюю измождённую женщину.

«Обещаю вам больше не сорить», – утром пошутил я и вызвал её лёгкую улыбку.

Едва я это вспомнил, как случилось чудо! Два женских лица соединились в одно. Для меня больше не было уставшей уборщицы, а была только прекрасная художница. Что же с ней произошло за этот год?

Если дело в больной матери, то почему нельзя перевезти её в город, где и уход, и условия лучше? А что с отцом Маклаи? Есть ли у неё братья, сёстры, другие родственники?

Ни библиотекарша, ни продавщица в магазине не ответили на мои вопросы – для деревенских я был чужаком.

Два дня я проторчал в гостиничном номере, желая только одного – скорее оказаться под прицелом серых женских глаз. При каждом шорохе в коридоре я подскакивал, надеясь, что дверь сейчас распахнётся и в проёме застынет женщина с немым укором. Но Маклая не приходила. Наконец, утром третьего дня, в номер постучали.

– Да, заходите! – крикнул я.

В комнату вошла незнакомая женщина с ведром:

– Можно?

Я растерялся:

– Да, конечно… А где Маклая?

Поставив на пол ведро с водой, женщина ответила:

– Мать у неё совсем плохая. Попросила меня на день подменить. Не возражаете?

– Что вы!

Выпросив адрес Маклаи, я выскочил в коридор. Мимо дежурной постарался пройти с самым равнодушным видом. Мне подумалось, что она не одобрила бы мой поход к художнице.

Маклая жила через три улицы от гостиницы. Её дом заметно отличался от добротных соседских – неказистый, с покосившимся, местами дырявым забором и разбитой калиткой. Хозяйство давно не знало мужских рук. Маклая копошилась за оградой.

– Аглая, здравствуйте! – крикнул я с дороги. Девушка вздрогнула, обернулась:

– Это вы? Здравствуйте. Что-то случилось? Валька не пришла?

– Пришла-пришла… Я поговорить с вами хотел.

– Поговорить? О чём? – удивилась художница.

– Я пишу сценарий о вашем рыбколхозе, будем снимать фильм. Хотел бы рассказать о вас. Вы же местная знаменитость.

Маклая усмехнулась:

– Разболтали уже.

– Нет-нет! – запротестовал я. – Я в газете про вас прочитал.

Девушка напряглась, как тогда в номере, когда услышала цокот начальницы.