Соприкосновение миров: цена равновесия

София подняла руки ладонями вперёд, безоружная и беззащитная. Каждое движение давалось с усилием, казалось воздух сгустился до состояния вязкой субстанции, сопротивляясь её намерениям. Она чувствовала, как под тонкой тканью рубашки бьётся сердце, часто, неровно, пытаясь вырваться наружу.

На поясе у неё тихо покачивался ошейник: грубоватая конструкция из титана и биополимера, с пульсирующим в центре кристаллом‑резонатором. Его свет, бледно‑синий, почти призрачный, отбрасывал дрожащие блики на её пальцы, когда она невольно сжимала и разжимала кулаки.

Ошейник был не просто устройством, он был воплощением её сомнений, страхов и отчаянной надежды. В его структуре таилась хитрость: атомарная решётка, воссозданная по образцу чешуи дракона, найденной на развалинах города. Каждая пластина, каждый узел проводников повторяли уникальный узор его естественной брони. Это означало: ошейник не только сдерживал – он прирастал, становясь частью его физиологии. Снять самостоятельно его было невозможно.

Дракон замер. Его громадная туша чуть приподнялась, крылья дрогнули, чешуя вспыхнула тусклым отблеском в угасающем свете. Воздух вокруг него колебался, как над раскалённым металлом, искажая очертания. София видела, как на его боках пульсируют трещины света – следы истощения, предвестники неизбежной трансформации.

В его глазах, янтарных, но уже потускневших, как угли, догорающие в золе , читалась борьба. Не ярость, а изнеможение и недоверие. Он пытался прочесть её мысли, уловить малейшую фальшь в позе, в дыхании, в дрожи пальцев.

София глубоко вдохнула, наполняя лёгкие воздухом, пропитанным пеплом и отчаянием. Её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кричало:

– Я безоружна. Я нашла способ вернуть тебя. Это устройство… – она сняла ошейник с пояса, держала его на раскрытой ладони, как драгоценность, которую готова отдать без остатка. – Оно откроет путь домой.

Она не отводила взгляда от его глаз. В этот момент мир сузился до двух точек соприкосновения: её взгляд, полный сдержанной мольбы, и его измученный, сомневающийся, но всё ещё цепляющийся за надежду.

Ветер усилился, взметнул её волосы, бросил в лицо горсть пыли. Она не шевельнулась. Ошейник в её руке чуть дрогнул, кристалл на миг вспыхнул ярче, отзываясь на энергию дракона.

Тишина стала осязаемой. Даже далёкие сирены, теперь звучали приглушённо, как сквозь толщу воды. Только их дыхание, её ровное, его хриплое, нарушало мёртвую тишину.

Он колебался. София видела это: мышцы под чешуёй напряглись, хвост слегка шевельнулся, готовясь ударить. Но сил не осталось. Отчаяние, которое она читала в его взгляде, пересилило осторожность.

С тихим, почти человеческим стоном дракон начал меняться.

Чешуя поплыла, растворяясь в коже с почти неслышным шипением, как раскалённый металл остывал в воде. Каждая пластина медленно теряла форму, впитываясь в плоть, оставляя после себя лишь тёмные разводы, похожие на выцветшие татуировки. Крылья втянулись с глухим хрустом, их кости перетекали внутрь тела, а перепонки таяли, как лёд на горячей плите. Очертания тела смягчились, плечи сузились, шея втянулась, и через несколько секунд на обломках бетона стоял человек.

Обнажённый, бледный, с кожей, покрытой испариной. Его грудь тяжело вздымалась, каждое дыхание вырывалось с хрипом, точно лёгкие сопротивлялись новому состоянию. Тёмные разводы на плечах и предплечьях ещё мерцали призрачным отблеском драконьей брони, но свет быстро угасал, оставляя лишь тусклые следы. Он упал на колени… не резко, а медленно оседал, как здание, чьи опоры наконец не выдержали веса. Голова опустилась, влажные волосы упали на лицо, скрывая его черты.

София сделала шаг ближе. Осколки стекла хрустели под её ботинками, каждый звук отдавался в тишине с болезненной отчётливостью. Она смотрела на него сверху вниз, и сердце сжалось, не от страха, а от внезапного, острого осознания: то, что она задумала, не спасение. Это ловушка. Ложь, облечённая в слова надежды.

Воздух между ними стал густым, почти осязаемым, как перед грозой, когда каждая молекула заряжена ожиданием. Она видела, как подрагивают его пальцы, впившиеся в бетон, как напряжены мышцы на шее, как тяжело вздымается грудь. Он был измучен: не только физически, но и изнутри, точно его душа тоже трещала по швам, не выдерживая разрыва между двумя сущностями.

Человек медленно поднял глаза. Его взгляд пронзил её насквозь – не яростью, а чем‑то гораздо более страшным: безмолвной, всепоглощающей болью. Это была боль не от ран, не от усталости, а от осознания, что мир, который он знал, рассыпается в прах, и даже надежда, за которую он цеплялся, оказывается иллюзией.

Он попытался что‑то сказать, губы дрогнули, но голос сорвался на хриплый шёпот, который утонул в тишине. Слова не нужны были, всё читалось в его глазах: мука, отчаяние, последняя, угасающая вера. Этот взгляд задержался на её лице, пытаясь найти там хоть искру правды, хоть каплю искренности.

София почувствовала, как внутри что‑то надломилось. Её пальцы, сжимающие ошейник, дрогнули. Металл показался ледяным, чужим, как если бы она держала не устройство, а кусок льда, медленно тающий в руке. Она хотела сказать что‑то, оправдаться, объяснить, пообещать, что всё будет иначе, но слова застряли в горле, превратившись в тяжёлый, горячий ком.

Ветер пронёсся между ними, взметнув её волосы, заставив пепел танцевать на коже. Она не шевельнулась. Только смотрела в его глаза и видела, как в них гаснет свет.

Она заколебалась. Рука с ошейником дрогнула, едва заметно, но достаточно, чтобы он это уловил. Металл на миг скользнул вниз, чуть не выпав из ослабевших пальцев. В этой заминке отразилась вся буря, терзавшая её изнутри: голос разума, кричавший «Не делай этого!», и другой, тихий, но непреклонный, твердивший: «Иного пути нет».

Он заметил. В его полуприкрытых глазах, тускло мерцавших в сумраке руин, мелькнуло понимание, холодное и беспощадное. Затем скользнула тень отторжения, быстрая, как вспышка молнии перед грозой. Мышцы на руках напряглись. Он попытался отстраниться, медленно, двигаясь как сквозь вязкую смолу. Поднятая рука дрогнула, пальцы слабо сжались. Это была лишь тщетная попытка защититься. Всё его тело, ещё не оправившееся от мучительной трансформации, сопротивлялось каждому движению.

Но было поздно.

София резко шагнула вперёд, без колебаний, перерезая невидимую нить, связывавшую её с прошлым. Движения стали чёткими, выверенными, почти механическими, как в тысяче симуляций, которые она прогоняла в голове ночами, когда сон бежал от неё. В этих движениях не осталось места сомнению: только расчёт, только необходимость.

Холодный, тяжёлый, неумолимый ошейник скользнул вокруг его шеи. Металл соприкоснулся с кожей, и на миг ей показалось, что она чувствует, как пульсирует под ним вена, как бьётся чужое сердце – то ли в страхе, то ли в гневе. Замок сработал с тихим щелчком, почти нежным, как закрытие застёжки на ювелирном украшении, как последний штрих в завершённой работе. Звук прозвучал оглушительно громко в мёртвой тишине, отмеряя точку невозврата.

Он замер. Всё его тело напряглось, затем резко обмякло от осознания: борьба окончена. Напряжённо всматриваясь в её лицо, он пытался уловить хоть тень раскаяния, но силы неумолимо покидали его. Взгляд постепенно тускнел, однако в последние мгновения в нём вспыхнуло то самое – ледяная пустота и горькое прозрение. Он понял: она не спасла его. Она закрепила его падение.

София отступила на шаг, всё ещё держа руки на весу, не решаясь разорвать последнюю связь с тем, что только что совершила. Ошейник блеснул в тусклом свете, не как символ спасения, а как клеймо. Она хотела что‑то сказать, оправдаться, объяснить, попросить прощения, но слова застряли в горле.

Резкий поток воздуха взметнул её волосы, окутав лицо тенью разрушенных стен.

Она не шевельнулась. Только смотрела, как его плечи опускаются, как дыхание становится всё реже, и понимала: этот миг навсегда изменит их обоих.

В тот же миг из‑за руин вырвались фигуры в тактическом снаряжении. Их движения были отточенными, бесшумными, лишь изредка раздавался скрип подошв по битому стеклу или шорох плотной ткани о выступающие обломки. Они появились словно из ниоткуда: трое, затем ещё двое. Тёмные силуэты на фоне дымящихся развалин, порождение самого хаоса, царящего в городе, сливались с тенями.

Первый бросился к нему сразу, не теряя ни секунды. Его руки, защищённые усиленными перчатками, сомкнулись на запястьях человека с железной хваткой. Второй, двигаясь с холодной расчётливостью, зафиксировал ноги и резким, точным движением прижал их к земле, затем обмотал прочными ремнями с липучками, которые щёлкнули, намертво скрепляясь. Третий накинул на плечи плотную сеть с металлическими нитями, она легла тяжёлым грузом, впиваясь в кожу, сотканная из тысяч крошечных колючек.

Человек, уже не дракон, но ещё не полностью человек, попытался сопротивляться. Его тело содрогнулось, мышцы напряглись в отчаянной попытке вырваться. Движения были слабыми, судорожными: он боролся не только с захватчиками, но и с собственной измученной плотью, которая отказывалась подчиняться. Он рванулся вперёд, затем вбок, но ремни держали крепко. Хриплый крик сорвался с его губ – не грозный рёв, а надломленный, почти детский всхлип, оборвавшийся на полузвуке, голос тоже сдался.

Его глаза нашли ЕЁ.

В них больше не было боли – только ледяная ярость и ненависть, жгучая, всепоглощающая.

Это была не просто злость на тех, кто его схватил; это была ненависть к ней – к той, кто обманула его в последний момент, когда он поверил, когда позволил себе надеяться.

В этом взгляде читалось всё: предательство, разочарование, горькое осознание, что даже в агонии отчаяния он доверился тому, кто стал его палачом.

– Прости, – прошептала София, и слова, едва сорвавшись с губ, утонули в шуме. Она знала: он уже не слышал. Даже если бы услышал – не поверил бы.

Его уволокли. Тело дёргалось, но связки держали крепко – ремни, сеть, хватка людей в тактическом снаряжении не оставляли шансов на побег. Он не мог ни вырваться, ни обернуться, чтобы бросить на неё последний взгляд. Только глаза, горящие, полные неистовой злобы, смотрели назад, сквозь плечи схвативших его людей, туда, где стояла она.

София не шевелилась. Ветер играл её волосами, бросал в лицо пыль и пепел, но она не отворачивалась, не закрывала глаза. Она смотрела, как его уносят, как он исчезает за грудами обломков, и понимала: этот взгляд, полный ненависти, навсегда останется с ней. Он будет жить в её памяти, как шрам, который никогда не заживёт.

Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом разрушающихся зданий и редким шипением остывающих обломков. Город, казалось, замер, наблюдая за этой сценой, сам стал свидетелем её преступления. София стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как холод проникает под кожу, как тяжесть совершённого давит на плечи. Она сделала то, что считала необходимым. Но теперь, глядя вслед исчезающему силуэту, она впервые задалась вопросом: а была ли альтернатива?

«Я предала его дважды», – пронеслось в её сознании.

Первый раз – когда создала то, что не смогла контролировать. Одержимость надеждой затмила осторожность: в погоне за чудом она открыла дверь в бездну и выпустила силу, которой не было места в этом мире.

Второй раз – когда пообещала спасение, зная, что это ложь. Глядя в его измученные глаза, дала «ключ», ставший цепью. Не из злобы, а из страха и отчаяния. Хотела остановить разрушение, защитить то, что ещё осталось. Но превратила последнюю надежду в ловушку.

Эти мысли оседали в душе тяжёлыми камнями. Первое предательство родилось из боли и отчаянной надежды. Второе —из необходимости защитить то немногое, что ещё оставалось. Одно было ошибкой, порождённой горем. Другое – сознательным выбором, от которого не было пути назад.

И теперь, стоя среди руин, где ещё витал запах гари и металла, София осознавала: оба предательства сплелись в одну неразрывную цепь. Цепь, которая сковала не только его, но и её саму.

Она закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

И в этот миг – почувствовала.

Не взгляд.

Не присутствие.

Давление. Как будто чья-то ладонь легла ей на затылок чтобы зафиксировать, как образец под микроскопом.

Она резко открыла глаза.

Никого.

Только пустая улица, ветер, пепел на асфальте.

Но на затылке осталось холодное, почти ласковое прикосновение.

Она сжала кулаки.

И пошла прочь, не оглядываясь.

Но ощущение чужого взгляда не исчезло. Оно осталось с ней – как тень, прикреплённая к спине.

Глава 11. Эхо разбитых крыльев.

Он парит.

Не просто летит, а сливается с потоками воздуха, становясь их частью. Каждое движение крыльев отзывается в теле блаженной вибрацией, будто он продолжение самой стихии. Воздух здесь особенный: не сопротивляется, а поддерживает, обнимает, несёт вперёд с нежной силой. В нём смешаны ароматы горных трав, солёного моря и нагретого камня… запахи, которые он не чувствовал уже… сколько? Столетие? Тысячу лет?

Внизу расстилается мир, точно созданный для драконов. Долина, зажатая между острыми пиками скал, переливается оттенками зелёного и золотого. Реки – не робкие ручейки, а мощные потоки, прорубающие себе путь сквозь каменные глыбы. Они сверкают на солнце, как расплавленный металл, и рокочут, как далёкий гром. Горы возвышаются, как древние крепости, их вершины пронзают облака, окутаны сиреневой дымкой. Это не просто пейзаж – это домен, место силы, где каждый камень помнит шаги его предков.

Рядом его братья.

Их крылья рассекают воздух с глухим шелестом, чешуя переливается суровыми оттенками: от бронзового до угольно‑чёрного, от кроваво‑красного до глубокого изумрудного. Они не поют – они рычат. Их голоса сливаются в низкий гул, который не звучит, а проникает в кости, наполняя их мощью и уверенностью. Он чувствует их: их непоколебимость, их ярость, их единство. Они не отдельные существа, а часть единого клана, как когти одной лапы.

Один из них, самый младший, делает резкий вираж, переворачивается в воздухе и издаёт короткий, звонкий рык, похожий на удар стали о камень. Другой, старший, плавно скользит рядом, касаясь крылом его плеча в молчаливом признании: «Ты – наш лидер». Третий, тот, что всегда был самым свирепым, смотрит вдаль, и в его глазах отражается не просто горизонт, а вызов.

Он оглядывается.

Вдали виднеется крепость. Она выросла не из камня и цемента, а из природных форм, слитых воедино. Скалы, обтёсанные веками, образуют стены, а вершины гор служат башнями. Между ними перекинуты естественные мосты из каменных арок, переброшенные через пропасти. Здесь нет прямых линий, только мощь природы, подчинённая воле драконов. Это место не построено – оно выбрано, как логово, как трон, как символ власти.

Ветер становится теплее, обволакивает его, как шёлковое покрывало. Он закрывает глаза, позволяя потоку нести себя. В этот миг нет страха, нет боли, нет вопросов. Есть только бытие. Он Ксоргхарин, сын Аэлтариона, но здесь он не пленник, не жертва, не изгой. Он альфа, старший брат, повелитель небес.

Внезапно что‑то меняется.

Тихий, едва уловимый звон проникает в сознание, как трещина в хрустале. Он открывает глаза и видит, как горизонт темнеет. Облака, ещё минуту назад лёгкие и белые, начинают сгущаться, превращаясь в тяжёлые свинцовые массы. Ветер, прежде ласковый, становится резким, рвёт крылья, пытается сбить с курса. Братья исчезают, растворяются в воздухе, как дым. Их голоса затихают, оставляя лишь эхо.

Крепость вдали мерцает, как изображение, которое не может удержаться в фокусе. Скалы начинают трескаться, мосты рушатся, реки превращаются в чёрные потоки. Мир, только что дышавший мощью, трескается, как зеркало, разбитое невидимой рукой.

Он пытается закричать, но звука нет. Пытается развернуться, взмахнуть крыльями, но тело становится тяжёлым, наливается свинцом. Падение начинается медленно, почти незаметно, а затем резкий и стремительный рывок вниз.

Тьма.

Холод.

Запах антисептиков и крови.

Он открывает глаза.

***

Он на коленях.

Руки и ноги скованы, странными светящимися жгутами, похожими на сплетённые лучи. При каждом движении они пульсируют, впиваются в кожу холодными щупальцами, посылая по телу волны тупой боли. Спина согнута под невидимой, но давящей тяжестью. На шее – ошейник: гладкий, холодный, с едва заметными пульсирующими линиями. Металл впивается в горло, как живые пальцы, прощупывающие каждую жилку, каждую косточку. Он чувствует, как внутри него что‑то сдерживают, не просто мышцы и кости, а саму суть, пламя, что течёт в его крови.

Вокруг не мир драконов, а чужая клетка. Стены белые, ровные, без единого изъяна, выточенные из цельного камня. Глаза режет свет яркий, безжизненный, не похожий на тёплое сияние солнца над горами. Воздух сухой, пустой, пропитан запахом жгучего, казалось в нём растворили осколки грозы и раскалённый металл. Ничто не напоминает о горных травах, солёном ветре, тепле родного дома.

За прозрачной перегородкой движутся фигуры в странных одеждах, похожих на плотные плащи с капюшонами. Они не смотрят на него как на существо из плоти и крови. Для них он не дракон, не воин, не повелитель. Для них он «объект», «образец», «угроза». Их голоса звучат глухо, будто сквозь толщу воды:

– Уровень кортизола зашкаливает.

– Биомаркеры агрессии на максимуме.

– Не реагирует на стимулы… или просто не хочет.

Острые иглы вонзаются в кожу. Холодные гладкие штуки скользят по телу, оставляя ледяной след, чудилось что по нему водят кусками льда. Кто‑то тянет кровь из вены, кто‑то что‑то записывает на блестящих дощечках, которые светятся изнутри. Кто‑то бормочет о «непредвиденных эффектах». Никто не спрашивает. Никто не щадит.

Он пытается пошевелиться, вырвать руки из хватки светящихся пут. Но жгуты лишь сжимаются сильнее, пульсируют чаще, впрыскивая в тело новую волну изнуряющей слабости. Он чувствует, как силы утекают, как вода сквозь пальцы. Каждое движение даётся с трудом, казалось он плывёт сквозь густой, вязкий туман.

На миг – вспышка.

Видение: улицы, охваченные пламенем; люди, бегущие среди руин; детские крики, тонущие в грохоте разрушений. Камень трескается под ногами, дома рушатся, как сухие ветки. Дым ест глаза, но он видит всё, каждую деталь, каждую тень ужаса. Сердце сжимается.

Я не хотел.

Но затем, как удар молнии.

Её лицо. Её голос: «Я нашла способ вернуть тебя». Её рука, опускающая ошейник на его шею.

Глаза вспыхивают.

Она.

Гнев поднимается волной, сметая остатки сомнений. Ненависть, чистая, абсолютная, заполняет каждую клеточку его существа. Она корень всего. Она открыла дверь в бездну. Она лишила его дома. Она украла свободу.

Ничего. Это ничего…

Он Ксоргхарин, старший сын Аэлтариона, повелителя небесных кланов.

Ему не одна сотня лет.

Он видел рождение звёзд и гибель империй.

Его кровь – пламя древних драконов.

Его воля – сталь.

Он выживет.

Не ради спасения. Не ради прощения.

Ради мести.

Он найдёт способ. Разорвёт эти оковы, не железные, так волевые. Сожжёт эту клетку дотла. Выследит её. Заставит почувствовать каждую каплю боли, которую испытал он. Пусть медленно. Пусть мучительно. Пусть так, чтобы она умоляла о конце, но не получила его.

В его глазах не просто ненависть.

Это обещание.

Тихое, как шёпот ветра перед бурей.

Яростное, как пламя, пожирающее мир.

Он опускает взгляд на свои руки. Кожа бледная, покрытая каплями пота, но под ней , он знает, бьётся сердце дракона. Мышцы помнят силу крыльев, спина помнит размах могучих лопаток, а в груди живёт огонь, который не погасить. Медленно, преодолевая сопротивление светящихся жгутов, он сжимает пальцы в кулаки. Кости хрустят, кожа натягивается.

Он ждёт.

Терпеливо.

Непреклонно.

И когда последний отблеск света гаснет за перегородкой, он чувствует: пламя внутри лишь притаилось. Оно ждёт часа.

Я вернусь.

Вдруг за спиной исследователей раздаётся сухой, чёткий голос:

– К объекту – посетитель.

Все замирают. Фигуры в плащах перешёптываются, голоса сливаются в приглушённый гул:

– Это она…

– Она всех нас спасла…

Они расступаются, пропуская кого‑то вперёд.

Дверь с тихим шипением открывается.

И в помещение входит она.

Его дыхание сбивается. Сердце, только что бившееся размеренно и тяжело, вдруг ударяет в рёбра, как пойманная птица. В глазах его нет не веры, нет надежды, а только острый, обжигающий шок.

Она стоит в нескольких шагах. То же лицо, те же глаза, тот же спокойный, почти равнодушный взгляд. Только теперь между ними не призрачное доверие, а пропасть, наполненная пеплом и кровью.

Он хочет что‑то сказать, но слова застревают в горле.

Внутри всё вскипает: ярость, боль, недоумение.

Спасительница? Для них – да. Для меня – предательница.

Она смотрит на него.

Молчит.

А в его душе, под слоем ненависти и боли, что‑то рвётся наружу. То, что он пытался задушить, то, что не имеет права жить.

Почему?

Наконец она делает шаг вперёд и произносит чётко, без тени сомнения:

– Оставьте нас.

Глава 12. Не прикасайся к пламени.

Он, превозмогая боль, медленно поднялся на колени. Спину ломило от невидимой тяжести, жгуты на руках пульсировали, впиваясь в кожу ледяными щупальцами. Но внутри, сквозь пелену муки, разгоралось нечто неукротимое. Ярость, древняя, как сам огонь его крови.

Она подошла ближе к стеклу. В её взгляде нет страха, только странная, почти невыносимая смесь вины и решимости.

– Зачем ты здесь? – его голос, сухой и рваный, как скрежет камня по металлу. – Посмотреть на творение рук своих?

– Мне жаль, – её голос твёрд, в нём нет ни капли сентиментальности, только холодная решимость учёного. – Потерпи. Я найду способ вернуть тебя в твой мир. Это не просто обещание – это задача, которую я решу.

Я проанализировала все данные, пересмотрела протоколы, изучила каждый параметр твоих реакций. Я уверена: решение существует. Нужно лишь найти точку сопряжения двух реальностей.

Я не стану уговаривать тебя смириться. Не буду говорить о компромиссах. Я верну тебя туда, где твоё присутствие естественно, где ты не объект исследования, а часть миропорядка. Туда, где твои силы не аномалия, а норма.

Знаю, что ты не веришь. Но я не отступлю. Буду проверять гипотезы, ломать шаблоны, идти против мнений коллег, пока не найду путь.

Ты опасен… для этого мира.

И потому твоё место не здесь. Я это исправлю.

Эти слова, как удар хлыста. Что‑то внутри него ломается.

Он резко встаёт. Движения скованы, но воля сильнее цепей. Шаг за шагом приближается к стеклу, глаза горят нечеловеческим светом. И вдруг – молниеносный рывок: рука прорывается сквозь невидимую границу, хватает её за горло. Стекло дрожит, но держит.

Его лицо в нескольких сантиметрах от её лица. Дыхание – тяжёлое, прерывистое, как у загнанного зверя. Но в глазах нет безумия.

Осознание.

Он шепчет тихо, но так, что каждое слово врезается в сознание, как раскалённое клеймо:

– Я опасен в первую очередь для тебя!

Ты вырвала меня из неба, лишила голоса, лишила сути… Но слушай внимательно. Это не конец.

Я вернусь. Не как пленник, не как «объект», а как кара. И когда это случится, ты поймёшь: всё, что ты сделала со мной, лишь прелюдия.

Я найду тебя. В тот момент, когда ты будешь думать, что спаслась. В ту секунду, когда расслабишься и позволишь себе поверить, что всё позади. Я буду там – в тени, в отражении, в каждом шорохе.

Ты почувствуешь моё дыхание на своей шее, прежде чем успеешь вскрикнуть. Ты увидишь мои глаза в последний миг перед тем, как тьма поглотит тебя.

И тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль. Не физическая – нет. Боль, которая разъедает изнутри, лишает сна, превращает каждый вдох в пытку. Боль, от которой нет спасения, потому что она в тебе. Потому что я стану этой болью.

Ты создала чудовище.

Теперь оно принадлежит тебе – навсегда.