Искупление для бастарда

…Ему тогда было шестнадцать – смешной возраст для дракона, но он уже успел хлебнуть жизни, той неприглядной и изуродованной, которая только могла быть у бастарда второго принца. В королевской семье с ним обращались, как с куском грязи, такой же тактики следовала знать, крутящаяся около давно треснувшего престола Керианы, и только дед "отличался": из всех своих внуков он всегда более выделял его. И внимание это было отнюдь не приятным. Сейчас-то он понимал, чем был обязан пристальному взгляду деда, но тогда… тогда он видел мир лишь черным. Непроглядно черным. Любая встреча с дедом заканчивалась насмешками – со стороны братьев и сестер – и издевательством – со стороны короля. Ему словно доставляло удовольствие отыгрываться на самом слабом внуке, унижать его, приказывать слугам избивать его. Конечно, он не был самым слабым, скорее наоборот, он был самым живучим, самым жестоким среди младших принцев, но тогда, беззащитный, в отличие от кузенов и кузин, он был мишенью для всех. Если бы не чисто драконье упрямство, к шестнадцати годам он бы сломался, и правда, бы стал считать себя грязнокровым ничтожеством, как ему повторяли по десять раз на дню. Драконье упрямство… Но даже оно стало истощаться. И наступил тот момент, когда он поднял взгляд на небо и увидел его черным, хотя стоял ясный солнечный день. Как он забрел тогда в конюшню, одним Забытым Богам известно, он не думал и не видел ничего, лишь злобу, грызшую его изнутри, но именно там, среди соломы и мирно дремавших или жующих морковь лошадей он встретил ее. Смешно сказать, но он не помнит ее имени. Помнит лишь светлые, выгоревшие на солнце волосы, короткий веснушчатый нос, лучезарную улыбку, обнажавшую не очень ровные зубы, и глаза… Какие у нее были глаза? Он помнит лишь их мертвый взгляд – взгляд преданной и убитой… Но когда она была живой, она была его солнцем, она стала им так легко, что он ни на секунду не задумался о том, что делает. Она не была ни умна, ни образована – даже читать и писать не умела, – но с ней ему вдруг стало… хорошо.

– Помочь? – Она первая к нему обратилась, когда он сидел, склонив голову между колен, у загона одного из коней деда.

Он резко поднял голову, чтобы огрызнуться, но замер, глядя на нее. Почему-то он не смог обойтись с ней грубо.

«Она простолюдинка! Слуга! Как она смеет тебя тревожить?! Ты должен поставить ее на место!» – кричала гордость и самомнение, горевшие в королевской крови, бегущей по его венам, но тихий-тихий голосок напомнил, каково это – быть униженным. В ней он увидел себя.

Он ненавидел себя за эту слабость, но перебороть ее не смог.

– Ты мне не сможешь помочь, – неожиданно в первую очередь для самого себя ответил Ребор. Девушка лишь улыбнулась и протянула яблоко, немного грязное, но, как он выяснил впоследствии, сочное и вкусное.

– Вы выглядите голодным.

– Ты, – поправил он ее.

Она неуверенно пожала плечами и присела на солому рядом с ним.

Он никак не мог понять, почему она так ведет себя, пока до него не дошло.

– Боишься? – насмешливо, хохорясь поинтересовался он: его внезапно опьянило это чувство – чувство превосходства над кем-то. Он и не думал, что кто-то может его бояться.

– Немного, – тихо призналась она.

– А почему тогда сидишь? Еще и угощаешь. – Он откусил яблоко. Странно, но он тут же почувствовал, насколько проголодался. Он привык к голоду – не то что бы его не кормили, но никто никогда не следил за ним, не растил, он слонялся по замку ночным привидением и делал, что хотел, – на еду у него не оставалось… сил… и времени… и вообще ему всегда было не до этого. Единственное, что в его жизни было постоянного, кроме "любви" семьи, – это уроки: дед был непреклонен и заставлял всех своих внуков посещать занятия у лучших учителей Керианы. Большая часть братьев терпеть не могли их нудные лекции, а вот Ребор, к стыду своему, стремился к знаниям…

– Тебя боюсь совсем немножко, – честно призналась она. – А их – много.

– Кого "их"?

– Королевскую семью, – понизив голос, ответила она, при этом ее глаза расширились от испуга, словно ее страшила сама мысль о "них".

– А… – он открыл было рот, но не смог внятно сформулировать вопрос. Наконец выдавил: – А я?

И тогда она улыбнулась ему, как в первый раз.

– Ты – добрый. Зачем тебя бояться?

Абсурднейшее заявление, но оно как-то немного согрело его. Или ее улыбка. Или первый в его жизни обычный разговор. Но он прикипел к ней. Знакомство, начавшееся с короткого разговора, переросло в нечто большое. Она боялась драконов и лордов, не любила чужих, но всегда с радостью общалась с ним, а он… он, замкнутый и нелюдимый, злой на весь мир подросток жил одной ее улыбкой. Ему казалось, что рядом с ней он дышит полной грудью. Она открыла ему дверь в новый, непонятный ему мир, где можно было общаться без едких слов, ядовитых обид и подлых ударов.

Они проводили вместе все свободное время, которого было так мало – она трудилась в конюшне, он вечно "был нужен" деду. Такие разные… Смешно сказать, но он влюбился. В нее. Первая любовь. Сладкая и горькая. Он был первым у нее, а она – у него. Он запомнил ее жесткие спутанные волосы, запах ее тела, колкую солому под спиной, а имя ее не помнил.

Глупо было предполагать, что никто ничего не узнает, да он и не предполагал – он вовсе ни о чем не думал, просто наслаждался этими мгновениями. А потом дед узнал. Как? Он даже не успел задаться этим вопросом, стоя во дворе крепости – заднем дворе, где наказывали непослушных рабов – и глядя на то, как стражники волокут ее, отчаянно вырывающуюся, к колодкам в центре.

Дед наклонился и прошептал в самое ухо:

– Или ты, или я, – и вложил в его руку плеть.

«Или ты, или я», – набатом билось в его голове. Выбор, которого не существовало. Дед убьет ее, ему нет равных в истязаниях не только моральных, но и физических. Рукоять тяжелела в руке. Ударить самому? Ее? Он не сможет поднять руку.

Дед отступил назад, усмехнувшись.

Зорд убьет ее. Он – нет. Он не сможет ее ударить. Не сможет. А Зорд сможет. Зорд убьет ее. Он – нет. Нет. Нет. Нет.

Он поднял руку, замахнулся, совсем немножко, и опустил плеть.

Ее первый крик был таким тихим, едва слышным, но он оглушил его. Он опускал плеть раз за разом, она кричала все громче, а в ушах стоял ее первый крик, неверящий, тихий, неожиданный.

Сорок раз. Сорок ударов. Сорок "нет".

– Молодец, – насмешливо бросил Зорд, подходя и забирая плеть, потом прошел к повисшему бессознательному телу, раскрыл колодки и, посмотрев на рухнувшую на камни девушку, пинком сапога перевернул ее: ее глаза смотрели в небо. Преданная и убитая.

– Молодец, – повторил Зорд, но теперь с презрением. Он прошел в замок, словно не заметив внука. Впервые в жизни. А он этого не видел. Он видел лишь ее. Кровь на чистых руках. Плеть, упавшую на камни.

Шатаясь он вышел из замка. Внутри собрался комок из ненависти – к себе, к деду, – отчаяния, злости, боли и вновь ненависти. Мир погас, но стал не снова черным, а кровавым, багровым. Она кричали. Кричали птицы. Горели ее глаза. И горели звезды. Все смешалось. Он упал на колени, внутри что-то оборвалось, и мир взорвался.

В густой непроглядной ночной тьме он взлетел в небо, сбежал от земных проблем, упав в бездну безумия и боли…

…он сбежал и потом, после смерти деда.

– …я больше опасаюсь, что нам не дадут доехать до столицы, – закончил совсем по-другому свою фразу Реб. К счастью, Соня не знала о его мыслях и правде, которую он скрывал, поэтому спокойно продолжила разговор, уводя их от опасной темы.

– А смысл тогда было посылать к тебе мать с поддельным свитком?

– Я не сказал, что это была моя… мать. – Он запнулся: язык не поворачивался назвать Дайру матерью.

– Догадалась, – хмыкнула Соня и повела плечами. Ей явно было холодно: к ночи мороз крепчал.

Тяжело вздохнув – как же ему надоели эти слабые создания, – он накинул ей на плечи свой плащ. Дракону холод не страшен, пламя согреет. Пламя, напоминающее, с чего все началось… С ее смерти…

– Какого цвета у тебя чешуя?

Кто там говорил, что Соня не знает его мыслей?

Он улыбнулся – впервые так быстро вынырнув из воспоминаний о ней – и даже слегка самодовольно, как он и привык, ответил:

– Обсидианово черная.

Именно такого цвета было оперение у стрелы, расчертившей воздух в волоске от его виска на третью неделю пути, когда они едва пересекли границу Керианы и Логры.

– Проклятье! – выругалась Соня, которую от смерти спасло дерево, чья толстая тяжелая ветвь внезапно наклонилась, ловя стрелу, предназначенную дриаде. – Спасибо, – бросила ему она и устремилась за Ребом, который уже припустил коня вперед, но не по дороге, а через лес. Впрочем, подобный выбор был очевиден, учитывая, что из-за ближайшего поворота уже выезжали всадники явно недружелюбной наружности.

Вцепившись в поводья так, что побелели пальцы, они скакали по заснеженному лесу, и единственной мыслью Ребора было, чтобы лошади не споткнулись о корни, скрытые наступившей зимой. Им в спину летели стрелы, меткие – кто-то из кузенов не пожалел золота на отличных наемников, (хорошо, что не профессиональных убийц), – но Соня призвала на помощь лес, отводивший их. Жаль, с самими преследователями разобраться не мог, поэтому, когда впереди, между деревьями, забрезжил просвет, Ребор был искренне рад, даже осклабился, предвкушая представление. А вот Сони было не до веселья: она бросила на него напряженно-встревоженный взгляд, но послушно последовала, когда он направил свою лошадь прямо в пропасть. На короткое мгновение, растянувшееся вечностью, они выскочили из-под снежных "крон" деревьев и вылетели на небольшой, продуваемый ветром пятачок ледяной земли, а потом… потом перед ними разверзлась пропасть.

***

Кериана… Драконий край… Гертия бы скорее назвала его краем бедности и разорения: по сравнению с великолепными садами и хрустальными храмами Поднебесного Чертога, Кериана была нищей деревушкой предгорья. Один город у самого ущелья, в тени Северного Хребта, а на многие мили вокруг лишь разоренные недавней войной земли с редкими поселениями этого сброда – необращенными. А ведь Гертия помнила настоящее богатство – то, каким обладал Зорд, когда был королем Поднебесного Чертога. А потом их сородичи, то ли самые глупые, то ли, наоборот, самые хитрые, изгнали его и сами возглавили королевство. Плачевный результат их правления стал известен достаточно скоро: орда северных орков с их мерзкой магией смела со своего пути драконов, как будто они были не самой могущественной расой, а какими-то людьми! И теперь мало того, что вместо роскошных дворцов, парков, храмов и аллей она вынуждена довольствоваться серыми стенами и завываниями ветра в пустых коридорах, так еще и род драконов находился на грани вымирания! Необращенных, естественно, Гертия в расчет не принимала, они – тупик, мертвая ветвь, от которой глупо ждать плоды. А из выживших драконов осталась лишь она, ее прекрасная Берна – любимейшая из всех детей – и два этих идиота, Керт и Сиреб. В том, что они идиоты, она убедилась только что. В очередной раз. Она ведь объяснила им, что подменила письмо этой шлюхи Дайры и остается лишь дождаться, когда ее ублюдок явится сюда, надеясь на корону, а окажется на плахе у палача, как самозванец – как только он объявит себя наследником, поверив в пергамент, поддельность которого могут определить лишь обращенные драконы, но никак не мальчишка, которому едва сравнялось четверть века, они объявят, что это ложь и казнят, – но Керт все равно посчитал Ребора угрозой себе любимому и отправил отряд убийц. Вот же идиот! Хорошо еще, что его головорезы оказались поумнее своего господина и смогли убить мнимого наследничка. Конечно, Гертия читала настоящий свиток, оставленный Зордом, в нем действительно говорилось о правах Ребора на престол, но это не помешало ей отправить драгоценный кусок пергамента в камин, избавившись от него, как спокойно поднимала руку с флаконом яда над кубком сына или перерезала горло дочери. Она всю жизнь шла к власти, к полной и абсолютной, и не собиралась уступать ее и держать в союзниках ненадежных драконов. Решт так и не смог подарить ей достойное дитя, лишь Берна, старшая дочь, была небезнадежна – ей достался изворотливый ум от матери, но не хватало решительности. И все же это было лучше, чем как у пустоголовой Этерии, самовлюбленного Марта, трусливого Вирнада или завистливого Риджета. Даже оставшиеся в живых Керт и Сиреб едва ли могли сойти за драконьих принцев. Конечно, они могли управлять этой деревней и держать население в узде, но для Гертии, которая выросла в Поднебесном Чертоге и видела расцвет царствования Зорда, собственные дети были жалкими и неспособными созданиями. Она с болью и злостью в сердце отмечала, что род драконов вырождается, их пламя тускнеет. Из всех ныне живущих лишь она и Берна поднялись на крыло, младшие же сыновья ее не достигли еще возраста обращения и, как подозревала Гертия, не достигнут. Они слишком глупы, чтобы с ними можно было договориться, и слишком самовольны, чтобы ими можно было управлять. Их следовало устранить: больной и слабый волк в стае – путь к гибели всей стаи. Гертию всегда выбешивала эта покладистость мужа и жалость свекра, позволившая им сохранить жизнь полукровке-Ребору. И что из этого вышло? Уж она-то подобной ошибки не допустит.

Женщина прошлась по комнате, размышляя. Как и во всем замке, во всей Кериане, бедность здесь шла рука об руку с богатством: феранийский ковер, стоивший несколько тысяч золотых, лежал на грязном (служанки совсем отбились от рук!) полу, на котором стояли лишь покосившаяся кушетка и столик с фарфоровой вазы работы мастеров Поднебесного Чертога, а на окне висели занавески работы южан – тонкие, с прекрасными узорами, – за которыми завывал ветер через потрескавшуюся раму, не спасавшую от холода даже ранней осенью, что уж говорить про суровую северную зиму. Гертия не была истеричкой, подобно Дайре, и умела смиряться с обстоятельствами, но глаз по привычке вычленял все несовершенства замка и ее жизни.

Она вновь прошлась по комнате, цокот ее каблучков скрыл ковер, тонкие пальцы рук истинной аристократки пробежались по подолу длинного платья темно-изумрудного цвета. Ее цвета. Во всем облике вдовствующей жены принца (Решт даже королем перед смертью не успел стать!) было видно изящество и вкус, даже некоторая элегантность. Гертия обладала мрачной чувственной красотой: черные густые волосы, собранные в высокую прическу, тонкая талия, стройная фигура и манеры настоящей королевы. Одного взгляда ей хватало, чтобы усмирить тех, на кого ее мужу приходилось кричать. Однажды Ребор обозвал ее коброй, а она лишь жестко рассмеялась – сравнение ей лишь польстило. Она сама себе напоминала змею: гибкая, сильная, умеющая выжидать, а потом один рывок – и противник повержен.

Гертия остановилась перед окном. Занавески трепыхались под порывами ветра, чьи удары по стеклу слышало наверняка половина замка. Женщина задумчивым взглядом обвела комнату и улыбнулась: стоило прибегнуть к давно проверенной тактике – убрать противников их собственными руками.

***

Тронный зал в королевском замке занимал большую часть первого этажа. Еще при жизни Зорда здесь часто проводились показательные казни – его любое развлечение – и собиралось много народа. Но и сейчас зал был переполнен: близилась первая (и не последняя, как планировала Гертия) коронация после смерти короля Зорда, поистине "незабываемого" правителя.

Гертия призрачной тенью скользила между лордами Керианы, пряча выражение глаз и презрительную улыбку: эта свора трусливых необращенных еще не отошла от правления Зорда, но внимательный взгляд заметил бы, что они уже начали поднимать голову. Пройдет едва ли больше десятка лет, как они свергнут слабого короля.

Гертия остановилась за спиной мужчины, стоящего у самой стены рядом с пока пустующим троном. По очертаниям фигуры и чернильно-черному цвету волос в нем можно было узнать одного из потомков Зорда, практически его самого, но как только Сиреб обернулся, почувствовав присутствие матери, это ощущение развеялось: мягкие черты лица вместо жестких складок, бегающий взгляд вместо напряженного, сжатая поза вместо горделивой осанки. На мгновение Гертия вспомнила слова дочери – "мы слишком долго жили под ногами тирана, чтобы быть королями", – но тут же отринула их прочь: истинного дракона не сломит даже рабский ошейник.

– Мама? – Сиреб занервничал. В семье все нервничали, когда встречали на своем пути ее. Ну, кроме Решта, ее наконец-то почившего супруга, никогда не ценившего ее по-настоящему и предпочитающему развлекаться с человеческими рабынями.

– Ты здесь? – Она мастерски изобразила удивление. Сиреб занервничал еще больше.

– А разве не должен? Это коронация моего брата.

Гертия тонко улыбнулась, позволив жалости (притворной) отразиться в глазах.

– Конечно, ты должен поддержать… брата. Я… рада, что ты столь предупредителен, но… – Все паузы, интонация, даже жесты были филигранно выверены, что сын с легкостью поверил в игру матери: в нем проснулась тревога.

– Разве что-то произошло?

– Нет… пока.

И вновь жалость во взгляде.

– Я не думала, что ты… решишься появиться сегодня здесь, – она позволила проскользнуть в голосе гордости за сына – чувства, никогда ею не испытываемого, но прекрасно изображенного.

Он все понял именно так, как того хотела Гертия. Скомкано извинившись и сославшись на выдуманные дела, Сиреб простился с матерью и направился к выход, но там его уже ждала пара личностей самой неблагоприятной наружности. Убедившись, что брат все же решил его устранить (на самом деле, это были люди Гертии), Сиреб мгновенно изменил направление и стал пробираться к трону. Лорды едва ли замечали его, и это вновь резануло по глазам Гертию: ее семью уже ни во что не ставили. Впрочем, мысли ее тут же перескочили на Сиреба: ее младший сын был трусливым и глупым, но безжалостным. Можно было не сомневаться, что Керт до своей коронации не доживет. А тот уже вошел в зал горделивой походкой победителя, но Гертия все не могла прогнать из головы мысль, что все они – абсолютно все, – ее дети, никчемные и жалкие. Она не видела в них того, что видела в Зорде и в его старшем сыне, Картаге. Даже в Реште еще было живо это – яркий огонь их пламенной, бессмертной души, жестокой и беспощадной, способной карать и миловать. В них чувствовалась кровь даже не королей, а повелителей. И это всегда привлекало Гертия, даже пьянило. Она сама была властолюбивым борцом, и только положение женщины удерживало ее от тех решительных поступков, которыми прославились правители Керианы.

Керт поднялся к трону, зал за его спиной смотрел жадно и оценивающе. Свора…

Гертия подхватила под локоть, как всегда, беззвучно, но в нужный момент появившуюся Берну и приблизилась к трону, встав по левую руку, на исконное место женщин. Справа возник мрачный и бледный Сиреб. Керт не заметил никого из них, мысленно он уже примерил корону и правил всеми ими. Глупый. Он не успеет стать королем, Гертия видела, как напрягся Сиреб: лордам Керианы не привыкать к кровавым зрелищам, которые так любят устраивать члены королевской семьи, они лишь порадуются новой смерти очередного несостоявшегося короля.

Гертия почувствовала, как напряглась рука Берны под ее ладонью, а в следующее мгновение голова ее четвертого сына упала на каменный постамент и скатилась по ступеням вниз. Толпа лордов отпрянула от нее, раздались возгласы, перешедшие в испуганные крики, когда вслед за Кертом с головой расстался и Сиреб. Берна судорожно вздохнула, и Гертии пришлось с силой сжать ее руку, чтобы самообладание не изменило дочери. Не меняя выражения лица, вдова принца Решта перевела взгляд с безжизненных глаз сыновей на стоящего рядом мужчину, повергшего в безмолвный ужас лордов Керианы. Черные длинные волосы, собранные в небрежный хвост, грубые надменные черты лица, презрительная ледяная улыбка, похожая больше на оскал зверя, и тяжелый двуручный меч в руке, по черному блестящему лезвию которого стекала еще теплая кровь.

Карающий и его обретенный спустя тысячелетие ожидания хозяин.

Глава 3. Долгожданное событие

Рестания

Вопрос религии всегда остро стоял в мире. Противостояние двух диаметрально противоположных сил – Света и Тьмы – много раз за прошедшие тысячелетия порождал разлад между расами, зачастую доходящий до полноценных войн, сотрясающих города и королевства. Поклонение смертных и бессмертных одной из сил во многом определяло их воззрения и культуру, а также наделяло их более широкими возможностями. Однако и Свет, и Тьма были теми двумя крайностями, которые устраивали далеко не всех, и большинство жителей мира, за исключением Темной Империи и Рассветного Леса, поклонялись не им, а Забытым Богам. Они выступали нейтральной силой, покровителями мира, при этом не требующими от своих последователей соблюдения моральных принципов (как Свет) или жестокости (как Тьма). Была еще загадочная Судьба, проявления которой никто никогда не видел, ей не строили храмов, у нее не было жрецов – можно было сказать, что она была миражем, выдумкой, однако все, смертные и бессмертные, нет-нет, а обращались в своих мыслях к этой неуловимой и иллюзорной леди, прося ее одарить их своей милостью или обойти стороной. Но пока вопрос о реальном существовании четвертой великой силы был не решен, ее не рассматривали в таком качестве, продолжая был сторонниками одной из трех остальных – Света, Тьмы и Забытых Богов. Им молились, возносили дары и строили храмы. Естественно, в одном городе – да что городе, королевстве! – невозможно было представить соседство храма Света и храма Тьмы. Последние строили исключительно на территории Темной Империи, а первые – Рассветного Леса и пяти людских королевств: Ленаты, Ферании, Фелин-Сена, Логры и Арле. Храмы Забытым Богам стояли в каждом поселении народов пустыни и один – главный и самый древний – в Рестании. Именно в нем проходило большинство свадеб: несмотря на преобладающее влияние Ордена Света, Столица Мира была населена слишком разными расами, чтобы они могли в такой важный момент обратиться в храм Света. Все, кроме эльфов и людей, венчались именно в древнейшем храме пяти покровителей. Это было логично, не пойдет ведь в храм Света орк или ведьма, да и оборотни, несмотря на долгую общую историю с фейри и людьми, предпочитали Забытых Богов.

Лен не был исключением, а после эпизода с уходом Мэла он и вовсе не выносил упоминания Света и его ближайших почитателей. Мила же абсолютно одинаково относилась и к Свету, и к Забытым Богам. Она в принципе не была особенно набожной, привыкнув полагаться на своих силы, а не просить покровительства в высших сферах. Поэтому ей было неважно, в чьем храме осуществлять чисто формальную процедуру сочетания их с Леном узами брака, и свадьба проходила в Храме Забытых Богов. Это было одно из первых творений давно сгинувшего в пучине кровавых веков прошлого народа рок'хов. Выглядело оно для непосвященного и не восприимчивого к магии существа не особо привлекательно – большое серое здание без швов и углов, словно вылитое в гигантской кузне, без окон и невысокое (по сравнению с той же Академией Трех Солнц, ослепительной и прекрасной). Но зайдя внутрь любой, даже самый скептически настроенный человек или нелюдь чувствовал величие Храма. По серым стенам скользили блики непонятно откуда возникающего света, а пол был похож на толстый слой льда, под которым словно существовало царство теней. Среди местных жителей ходил слух, что если долго смотреть на него, то можно сойти с ума. Впрочем, тем, кто приходил в Храм Забытых Богов для бракосочетания, было не до загадочных полов и сияющих стен.

– Мила, хватит обниматься с братом, ты еще с ним вечером наобщаешься, когда будешь спаивать, – язвительно заметил Лен, оттаскивая невесту от треплющегося Аритэля.

– Какое спаивать? – возмутилась Мила. – Мне завтра на дежурство с утра, это ты можешь поспать подольше и помучиться похмельем, тебе только следующим вечером на работу. Тем более, на меня опять Вангред навешал дел больше, чем на все Управление, и все срочные. Это у тебя одни уличные кражи…

– Мила! Хоть пять минут не думай о работе! – взмолился Лен, подтаскивая невесту к алтарю, у которого уже стоял жрец. Это был спокойный, как серый камень, окружающий его, человек, который мирно дожидался, пока будущие новобрачные в очередной раз не поругаются.

– Раз ты просишь, – сделала одолжение девушка, поправляя платье – полностью закрытое бледно-розовое, по традициям светлых эльфов, с минимумом украшений, строгое, но вместе с тем изящное и подчеркивающее невероятную красоту Милы. В распущенный золотой водопад волос она вплела ленты в цвет платья, и, если бы не резкие слова, то невеста выглядела бы прелестно и очаровательно.

– Жените нас быстрее, пока она никуда не сбежала, – попросил Лен, обращаясь к жрецу и для верности крепко держа Милу за запястья.