Сквозь Завесу Миров: Наследие Феникса и Клятва Дракона

Но Цзан Вэй и его десять человек не дрогнули. Они сомкнулись вокруг кареты плотным квадратом, отбивая атаки бандитов с холодной, молчаливой эффективностью. Щиты, алебарды, короткие удары в разрыв между щитами – они работали как единый организм. Цзан Вэй был в центре этого смертельного каре. Его сабля взмахивала редко, но каждый раз находила горло или глазницу. Ли Шу, выглядывая из окна, видела, как по его лезвию иногда пробегали алые язычки пламени, и тогда удар становился сокрушительным, оставляя на теле противника не просто рану, а обугленный шрам. Один из его людей, коренастый боец с секирой, с рёвом ударил древком о землю, и перед ним взметнулась стена пыли и мелких камней, отбросившая троих нападавших – слабая, но полезная магия земли.

Мэйлин распахнула окно с другой стороны. Её лицо было белым от напряжения, но руки не дрожали. Её револьвер грохнул, и бандит, пытавшийся залезть на козлы, свалился назад с дырой в груди. Она стреляла метко, экономя специальные патроны, используя обычные. После шестого выстрела она молниеносно перезарядила барабан, привычным движением вытряхнув гильзы и вправив новые патроны из патронташа.

Ли Шу не могла исцелять на расстоянии. Она видела, как падают гвардейцы, как один из людей Цзан Вэя получает удар топором в плечо, но не могла помочь им, не выйдя из кареты, что было сейчас безумием. Она стиснула зубы, чувствуя, как внутри неё отзывается каждое угасание жизни – глухой, зудящей пустотой, словно чёрные лепестки обрывают одну за другой. Это была не ярость, а тихий, всепроникающий ужас «Плача Феникса» – дар, оборачивающийся проклятием, заставляющий чувствовать хрупкость свечи, когда её задувает ветер. Она ощущала холодок смерти, лёгкий, как дуновение, но бесконечно чужой её пламени, пробивающийся сквозь стены кареты с каждым падающим телом.

Именно в этот момент появились они. Пятеро. Не из толпы бандитов, а словно выплыли из самой тени скалы. Они были одеты в тёмно-серые, плотно облегающие одежды без опознавательных знаков, их лица скрывали маски, оставляющие лишь прорези для глаз. В движениях была хищная грация, которой не было у бандитов. В руках у них – не топоры, а длинные, слегка изогнутые мечи с узкими клинками.

Они двинулись к карете, не бежали, а шли, расчищая путь себе с пугающей лёгкостью. Один из них махнул рукой, и порыв сжатого воздуха, невидимый, но ощутимый, как удар кулаком, отшвырнул в сторону двух гвардейцев, пытавшихся преградить им путь. Магия ветра, простая, но смертоносная в умелых руках. Это были профессионалы. Родовые убийцы.

Цзан Вэй встретил первого. Их клинки скрестились с сухим звоном. Убийца был быстр, невероятно быстр, его меч выписывал сложные узоры, пытаясь обойти защиту. Но Цзан Вэй был опытом и хладнокровием. Он парировал, уклонялся, и в момент, когда клинки сцепились, его свободная ладонь, сложенная в знак, метнула в лицо противнику сгусток алого огня. Тот отпрыгнул, маска его дымилась, но не более того – он сумел защититься.

Остальные четверо, не замедляя шага, шли к карете. Двое людей Цзан Вэя бросились им наперерез. Завязалась яростная схватка. Эти убийцы превосходили наёмников в скорости и технике, их мечи, усиленные магией ветра, оставляли на щитах и доспехах глубокие насечки. Один из людей Цзан Вэя упал, захлебнувшись кровью из перерезанного горла.

– Шу! – закричала Мэйлин, стреляя в одного из профессионалов. Тот, даже не глядя, отвёл руку, и пуля, словно наткнувшись на невидимую стену, со звоном отскочила в сторону. Щит из сжатого воздуха.

Ли Шу поняла – ждать больше нельзя. Она распахнула дверцу кареты и спрыгнула на землю. Её золотисто-огненные глаза горели в полумраке ущелья.

—Назад! К стенам! Все! – крикнула она своим, и в её голосе прозвучала неоспоримая команда.

Цзан Вэй, отбросив своего противника сильным ударом, отступил к карете. Его люди, израненные, последовали за ним, оттягиваясь к скальной стене, увлекая за собой и немногих оставшихся в живых имперских гвардейцев.

Пятеро убийц, видя свою цель наконец-то открытой, ускорились.

Ли Шу вскинула руки. Она не собиралась сжигать их – не хватило бы сил, да и свои могли пострадать. Вместо этого она выпустила из себя волну. Не света, а золотистого, полупрозрачного, пульсирующего жаром пламени. Оно хлынуло от неё широким фронтом, пронесясь над головами её людей, не причинив им вреда – они почувствовали лишь ласковый, согревающий ветерок.

Но для пятерых убийц эта волна стала стеной ослепляющего сияния и хаоса. Мир перед их глазами растворился в золотом мареве. Магические щиты, построенные на концентрации и точности, дрогнули и рассыпались под напором чужеродной, живой энергии Феникса. Они замерли на миг, дезориентированные, закрывая лица руками.

Этого мига хватило.

Сверху, с самого верха ущелья, грянули выстрелы. Резкие, отрывистые хлопки винтовок.Двое убийц дёрнулись и рухнули, сражённые меткими пулями в спину и затылок. Это стреляли пятеро пропавших разведчиков Цзан Вэя, нашедшие, наконец, свои позиции наверху и увидевшие момент для удара.

В тот же миг Цзан Вэй и его лучшие бойцы ринулись вперёд. Мэйлин выстрелила своей «громовой» пулей в ноги третьему убийце. Тот не взорвался, но раздался оглушительный хлопок, выбивший почву из-под его ног и оглушивший его. Цзан Вэй пронзил его саблей, пламя на клинке вспыхнуло ярче.

Четвертый и пятый, придя в себя, отчаянно отбивались, но их магия была сломана, а моральный дух подорван внезапной гибелью товарищей. Их быстро окружили и зарубили.

С гибелью профессионалов дух из наёмных бандитов сразу выдохся. Увидев, что их тайное оружие уничтожено, а сверху ещё и ведут прицельный огонь, они бросились врассыпную, оставляя раненых и убитых.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Ли Шу, тяжело дыша, опустила руки. У неё кружилась голова, но полного истощения, как в тронном зале, не было – эта атака была точечной, контролируемой.

Она огляделась. Картина была ужасна. Из двадцати имперских гвардейцев на ногах стояло от силы шестеро, да и те были изранены. Ещё трое лежали, стоная. Остальные – мертвы. У Цзан Вэя погиб один человек, ещё двое были серьезно ранены. Воздух был густ от запаха крови, пороха и гари.

Первым делом она бросилась к тяжелораненым – своим и чужим. К тем, кто ещё дышал. Она опускалась на колени, касалась ран руками, и золотистое тепло её пламя сдерживало смерть, затягивало самые страшные раны. Но сил хватило не на всех. Двух гвардейцев с развороченными животами и одним своим бойцом с перебитым позвоночником она не смогла спасти – только облегчила их последние мгновения, притупив боль. Это была горечь и тяжесть выбора, который она приняла, стиснув зубы.

– Остальным – перевязка, – хрипло сказала она Мэйлин, указывая на сумку с медикаментами. Её собственные резервы были на пределе.

Цзан Вэй, с окровавленной саблей в руке, подошёл к телам пятерых убийц. Он сорвал с одного маску. Под ней было невыразительное, жесткое лицо мужчины лет сорока, без особых примет. В ухе – маленькая серёжка из тёмного металла, похожая на стилизованный коготь. Он обыскал карманы – ничего. Но когда он попытался разжать челюсть одному из ещё живых, но умирающих, тот судорожно сглотнул, и изо рта у него потекла чёрная пена. Через секунду он был мёртв. Яд в зубе.

– Профессионалы, – мрачно констатировал Цзан Вэй. – Не «Песчаные Тени». Другие. Но наняты теми же, кто нанял этих отбросов. – Он кивнул на разбегающихся в панике бандитов.

Сверху спустились его пятеро разведчиков. Их лица были закопчены, но живы.

—Прости, шеф. Заняли позиции, как договаривались, но они уже были наверху, хорошо замаскированы. Пропустили нас, чтобы взять в клещи. Мы не могли выйти на связь, не выдав себя. Ждали момента.

Цзан Вэй молча кивнул.Вины их не было. Это была хорошо спланированная засада.

– Хорошо, что дождались, – просто сказал он. – Убирайте завал. Хоронить будем в братской могиле здесь же. Быстро. Мы здесь не задержимся.

Он повернулся к Ли Шу. Его взгляд был усталым, но собранным.

—Первая кровь. Первая цена. Готовы продолжать путь?

Ли Шу, всё ещё сидя на корточках рядом с тем гвардейцем, которому только что спасла жизнь, встретила его взгляд. В её золотистых глазах не было ни страха, ни сомнений. Только холодная, как сталь, решимость, отточенная в горниле только что пережитого ада.

—Больше, чем когда-либо, – тихо ответила она. – Они показали своё лицо. Теперь я знаю, с кем имею дело. И они узнали меня. Поехали. Домой.

Последние неделя пути слилась в одно долгое, мучительное ожидание. Ли Шу почти не спала – каждый раз, закрывая глаза, она видела падающие камни, лица умирающих гвардейцев и холодные глаза наёмных убийц. Но больше всего её мучило другое: каким она найдёт свой дом?

Ущелье Чёрного Орла осталось позади, а с ним и трупы, похороненные в безымянной могиле под скалами. Имперские гвардейцы, те немногие, кто выжил, теперь смотрели на Ли Шу и её людей с новым выражением – не с прежним пренебрежением, а с молчаливым уважением, смешанным со страхом. Они видели её пламя. Видели, как она исцеляла раны, которые считались смертельными. И видели холод в её глазах, когда она принимала решения, кто будет жить, а кому она может лишь облегчить переход в иной мир.

Цзан Вэй и его люди работали как часы. Раненых перевязали, карету починили, дорогу расчистили. Разведчики теперь держались ещё ближе, а их винтовки были наготове. Никто не говорил о том, что засада была слишком хорошо подготовлена. Никто не говорил, что кто-то знал об их маршруте и силе. Но все понимали: это было только начало.

И вот, на рассвете пятого дня после битвы, когда первые лучи солнца коснулись вершин далёких заснеженных пиков, проводник – один из старых разведчиков Цзан Вэя, когда-то служивший в этих краях, – указал вперёд рукой.

– Тяньлин, – произнёс он просто.

Ли Шу высунулась из окна кареты, и сердце её упало.

Она помнила Тяньлин цветущим. Город-крепость на стыке трёх миров: китайской империи, монгольских степей и индийских торговых путей. Он был построен на террасах, поднимающихся по склону горы, как гигантская каменная лестница к небу. Белые стены с алыми воротами, пагоды с изогнутыми крышами, покрытыми синей черепицей, сады, спускающиеся каскадами к реке, что петляла в долине внизу. Воздух всегда пах можжевельником, дымом очагов и специями с караванов.

Тяньлин, который она видела сейчас, был его бледной, больной тенью.

Стены ещё стояли, но во многих местах они просели, а кое-где и вовсе обрушились, как выбитые зубы. Белый известняк почернел от времени и небрежения, алая краска на воротах облупилась, оставив ржавые подтёки. На самой высокой башне, где когда-то развевалось знамя с золотым Фениксом на красном поле, теперь висел другой флаг – серый, с изображением волчьей головы, стилизованной под стальной механизм. Семья Ван. Стальной Волк.

Город у подножия крепости, когда-то кипевший жизнью, теперь выглядел уныло. Многие дома стояли с заколоченными окнами, крыши некоторых провалились. Узкие улочки были пустынны, лишь изредка мелькали согбенные фигуры, спешащие по своим делам, не поднимая головы. Не было слышно привычного гула рынка, криков разносчиков, смеха детей. Только ветер гулял между домами, да где-то далеко плакал ребёнок.

– Они всё запустили, – прошептала Ли Шу, и её голос звучал хрипо от сдерживаемых эмоций. – Они ничего не делали. Только брали.

Мэйлин молча взяла её за руку. Её пальцы были холодными.

Их маленький кортеж – карета, несколько уцелевших имперских гвардейцев и люди Цзан Вэя – начал спуск в долину по старой, разбитой дороге. По мере приближения к городу стали заметны детали, которые раньше скрывала дымка расстояния. Мост через реку покосился, перила сломаны. Рыночная площадь заросла бурьяном, а фонтан в центре был сухим, его каменные чаши заполнены мусором.

И люди… Ли Шу смотрела в лица тех немногих, кто осмеливался выглянуть из дверей или остановиться, чтобы посмотреть на проезжающих. Это были лица, на которых бедность и бесправие оставили свои безжалостные отметины: впалые щёки, потухшие глаза, сгорбленные спины. На некоторых – одежда, когда-то, видимо, добротная, теперь заплатанная и вылинявшая. Они смотрели на карету и вооружённых людей без интереса, почти без эмоций – лишь с тупой покорностью судьбе.

Но когда взгляд кого-то из стариков падал на Ли Шу, сидевшую у открытого окна, в их глазах вспыхивало что-то. Не сразу. Сначала недоумение. Потом – медленное, осторожное узнавание. Они всматривались в её черты, в золотисто-огненные глаза, в осанку. И тогда что-то дрогнуло в этих старых, уставших лицах. Один седой мужчина, опиравшийся на посох у входа в лавку, при виде её выпрямился насколько мог, и его губы беззвучно прошептали: «Лунь…»

Слух пополз по городу быстрее их кареты. К тому времени, когда они достигли центральной улицы, ведущей вверх к крепости, на их пути уже стояла небольшая толпа. Не восторженная, не радостная – настороженная, испуганная, но… присутствующая. Они вышли посмотреть. Посмотреть на ту, о которой, возможно, уже шептались все эти годы. На последнюю Феникс.

Ли Шу чувствовала их взгляды на своей коже, будто физические прикосновения. В её груди бушевало противоречие: ярость от того, во что превратили её дом, и жгучее чувство вины, что она не смогла защитить этих людей. Что все эти годы они страдали под пятой выскочек Ванов, пока она училась, восстанавливала руку, плела сети вдали.

Они подъехали к внутренним воротам крепости – тем самым, что вели в верхний город, где находилось родовое поместье Лунь. Здесь стены были в лучшем состоянии – Ван, видимо, позаботились о своей собственной безопасности. На воротах красовался тот же серый флаг с волчьей головой. Стража у ворот – уже не имперские гвардейцы и не бандиты, а люди в простой, но крепкой кольчуге, с длинными алебардами. Их лица были жестки, глаза оценивающи.

– Стой! – один из них шагнул вперёд. – Проезд воспрещён. Доложите, кто и по какому праву.

Цзан Вэй, не слезая с коня, медленно подъехал к нему. Он не сказал ни слова, лишь протянул свиток с императорской печатью, который Ли Шу передала ему ранее. Солдат, неграмотный, но узнавший вид официального документа, поколебался, затем кивнул другому, и тот побежал вверх по улице.

Им пришлось ждать. Минуты тянулись мучительно долго. Ли Шу вышла из кареты, чтобы стоять на ногах, когда придёт время. Она огляделась вокруг. Улицы верхнего города были чище, дома – в лучшем состоянии. Здесь жили чиновники, офицеры, зажиточные торговцы. Но и здесь чувствовалась запущенность. Резные деревянные балконы потемнели, в садах за заборами буйствовали сорняки.

Наконец, ворота поместья Лунь – её дома – распахнулись, и оттуда вышла группа людей. Впереди шёл мужчина лет пятидесяти, плотный, с коротко остриженными седыми волосами и умными, холодными глазами. Ван Цзянь, глава семьи Стального Волка. Он был одет в добротный, но без изысков халат тёмно-серого цвета, подпоясанный простым кожаным поясом. За ним следовали несколько человек – его сыновья, судя по сходству, и пара советников.

Ван Цзянь остановился в десяти шагах от Ли Шу. Его взгляд скользнул по ней, по её спутникам, по императорским гвардейцам, и в его глазах мелькнуло быстрое, точно рассчитанное удивление, сразу же сменившееся вежливой, но холодной учтивостью.

– Добро пожаловать в Тяньлин, – произнёс он, сделав лёгкий, формальный поклон. Голос его был ровным, без эмоций. – Чем могу служить?

Ли Шу шагнула вперёд. Она не поклонилась в ответ. Её золотисто-огненные глаза прямо встретились с его холодными.

– Я – Ли Шу, последняя законная наследница клана Лунь, – её голос прозвучал громко, чётко, разносясь по тихой улице. За её спиной народ начал потихоньку собираться, шепчась. – И я пришла забрать то, что принадлежит мне по праву крови и по воле Императора.

Она жестом взяла у Цзан Вэя свиток и развернула его, чтобы все видели императорскую печать.

– По указу Сына Неба, все родовые земли, владения, титулы и привилегии клана Лунь возвращаются его законной наследнице. Семья Ван, занимавшая эти земли и поместье без права, утрачивает все полномочия и обязана немедленно освободить родовое гнездо Феникса.

Тишина, наступившая после её слов, была густой, почти осязаемой. Ван Цзянь не дрогнул, лишь слегка сузил глаза. Его сыновья переглянулись, один из них – помоложе, с горящими глазами – сделал движение вперёд, но отец едва заметным жестом остановил его.

– Интересный документ, – медленно произнёс Ван Цзянь. – Но, юная госпожа, вы должны понимать… За пять лет многое изменилось. Город, земли, торговые пути – всё это управлялось нашей семьёй. Вложены средства, усилия. Просто так взять и уйти…

– Вы не вложили ничего, – перебила его Ли Шу, и в её голосе зазвенела сталь. – Вы только выжимали соки из того, что создали поколения Лунь. Вы смотрите на эти стены? Они просели. На эти улицы? Они в грязи. На этих людей? Они в лохмотьях. Вы не управляли. Вы грабили. И теперь ваше время кончилось.

Она сделала шаг ближе, и теперь её голос зазвучал ещё громче, обращаясь не только к Вану, но и к собравшимся горожанам.

– Я даю вам сутки! – провозгласила она. – С восхода до восхода. Чтобы собрать ваши личные вещи и покинуть поместье Лунь. Всё, что было украдено у моего клана – имущество, документы, архивы – должно остаться. Если что-то будет missing… – она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание, – то я сочту это воровством. А с ворами в Тяньлине всегда поступали по законам границы.

Ван Цзянь побледнел. Он понял – отступать некуда. Императорский указ был реальностью. Эта девушка с глазами пламени не блефовала.

– Суточки… маловато, – пробормотал он, но уже без прежней уверенности.

– Для тех, кто пять лет жил в чужом доме, – парировала Ли Шу, – это более чем щедро. Ваше время пошло.

Она повернулась к нему спиной – жест предельного презрения – и сделала знак Цзан Вэю. Тот кивнул, и его люди двинулись вперёд, занимая позиции вокруг поместья, не входя внутрь, но давая понять – контроль установлен.

Толпа за спиной Ли Шу зашепталась громче. Кто-то всхлипнул. Кто-то прошептал молитву. А один старик, тот самый, что узнал её раньше, внезапно громко, на всю улицу, крикнул:

– Добро пожаловать домой, госпожа Лунь!

И это стало сигналом. Сначала – тишина. Затяжная, полная затаённого дыхания и немой проверки: а можно ли? А не опасно ли? Потом из толпы, словно прорвав плотину страха, вырвался сдавленный, хриплый возглас того самого старика:

– Госпожа наша вернулась!.. Лунь вернулись! – голос его оборвался на полуслове, захлебнувшись слезами, которые он, видимо, копил все эти долгие годы.

И этого хватило.

Толпа вздохнула – единым, глубоким, дрожащим звуком, как будто городское сердце, замершее пять лет назад, наконец качнулось в груди. И полилось, сперва робко, сбивчиво:

– Феникс… Видели свет? Это же Феникс…

—Правда… Старая госпожа Лян говорила, что искра не может погаснуть…

—Мама, это та самая принцесса? Та, про которую песни?

—Домой… О, предки, она домой пришла…

Это не были крики восторга. Это был выдох. Долгий, мучительный выдох людей, которые забыли, что значит дышать полной грудью. Голоса звучали надтреснуто, срывались на шёпот, в них слышалось больше изумления и боли, чем ликования. Женщина лет сорока, прижимая к себе ребёнка, просто беззвучно плакала, кивая головой. Молодой парень с обветренным лицом пограничника стиснул кулаки, и в его глазах, уставших от бессмысленной службы узурпаторам, мелькнула первая за долгое время искра – не радости, а ярости, наконец-то получившей законный фокус. Старики шептали имена – имена погибших в ту ночь, имена старых управителей, имена своих детей, ушедших искать лучшей доли в чужих краях. Это были голоса отчаяния, нашедшего, наконец, клочок твердой земли. Голоса людей, которые слишком долго жили в страхе и нищете, и теперь боялись даже надеяться, но уже не могли не сделать этого.