Ледяная маска

Он сделал шаг вперёд. Один. Медленный, тяжёлый, будто против невидимой стены. Не угрожающий. Он не пытался скрыться, не делал резких движений. Этим шагом, этим выходом на чистый лунный свет, он говорил, кричал без слов: Да, это я. Я вижу тебя. Я здесь. И я… не враг. Настоящий. Затем, повинуясь не мысли, не расчёту, а тому глухому, первобытному импульсу, что наконец заглушил в нём голос долга, голос Армина, голос всех его создателей, – он поднял руку. Не для приветствия. Не для угрозы. Это был жест капитуляции. Жест белого флага. Жест того, кто сложил оружие, того, кто не хочет и не может причинять боль. Ладонь была открыта, пуста. В ней не было клинка, не было обмана. Только молчаливое признание.

Она не смогла отвести взгляд. Не смогла, даже когда каждая клетка её тренированного тела кричала об опасности. Что-то в его позе – в этой странной, подавленной, беззащитной позе человека, застигнутого врасплох собственной же человечностью, – говорило без слов. Говорило, что он так же измотан, так же заперт в своей клетке, так же несёт на плечах невыносимую ношу, как и она. В нём не было ни наглой уверенности придворного, ни холодной угрозы солдата. Была только усталость. Такая знакомая, костная усталость. Они молчали. Глаза в глаза через ночную пропасть. Минута растянулась в вечность, распалась на бесконечные секунды. Тишину между ними нарушал только монотонный, навязчивый шёпот невидимого фонтана и яростный, неистовый стук её собственного сердца, отчаянно бившегося о рёбра, будто пытаясь вырваться из клетки груди на свободу, к этому странному незнакомцу.

В этом молчаливом взгляде, в этой немой сцене, она была обнажена. Полностью. Без масок герцогини, без легенд шпионки, без брони «Семь». Без всего, что делало её сильной и защищённой. Перед ним стояла только Эля. Та самая, которую она давно заперла в самом дальнем чулане своей души. И самое странное, самое необъяснимое, самое предательское – ей не было страшно. Не было того леденящего, парализующего ужаса, что сопровождал каждую её уязвимость. Было… больно. Остро, обжигающе больно. Больно от этой внезапной, неожиданной, оголённой честности. Больно, потому что его взгляд, такой же раненый, как и её собственный, касался самых живых, самых незаживших мест. В его молчаливом, неподвижном присутствии было что-то, что не ломало её защиты – оно растворяло их. Кристаллическая скорлупа дисциплины, выстраданная годами, таяла под этим безмолвным взглядом, как лёд под лучом не того солнца. И в этой наступившей, невыносимой уязвимости она вдруг, ошеломлённо, почувствовала не панику, а странное, почти мучительное облегчение. Как будто после долгого, изматывающего пути под тяжёлым, врезавшимся в плечи грузом она наконец-то, впервые за многие годы, смогла остановиться. Смогла выдохнуть. Сбросить этот груз хотя бы на одно неуловимое мгновение. Пусть даже это мгновение длилось всего несколько ударов сердца. Пусть даже оно было разделено с незнакомцем, чьё имя и цели она не знала. Пусть даже это могло стоить ей всего – карьеры, миссии, жизни. В этот миг это не имело значения. Была только эта тишина. И понимание, пронзившее ночь, как молния.

Где-то вдали, на другом конце дворцового крыла, громко, с эхом, хлопнула тяжёлая дубовая дверь. Смех горничной – молодой, беззаботной, чуждой всему этому – резким, режущим стеклом звуком прорезал плотную ткань ночной тишины. Заклинание – хрупкое, невероятное, невозможное – рухнуло. Рассыпалось, как замок из песка под набежавшей волной.

Элеонора вздрогнула всем телом и отшатнулась от каменного парапета так резко, что плечом ударилась о резную створку. Боль была острой, реальной. Как удар хлыста. Привычный, знакомый до тошноты ужас – холодный, ясный, аналитический – сжал её горло ледяной рукой, вдавил лёгкие. Реальность, грубая и беспощадная, навалилась на неё всей своей тушей, всем весом долга и последствий. Что я натворила? Мысль пронеслась, острая и паническая. Стою на виду, освещённая луной, как лучшая мишень на стрельбище, и уставилась на незнакомца в ночном саду? Глупость. Непростительная. Детская. Смертельная глупость. Он мог быть кем угодно – агентом Хризеры, убийцей Кисиана, моим палачом, присланным из Умбрии за неудачу! Любой незнакомец здесь – враг. Любой взгляд – угроза. Любая слабость – смерть. А ты не просто показала слабость. Ты позволила угрозе увидеть тебя настоящую. Увидеть Элю. Ты выдала себя.

Её лицо, только что мягкое и открытое, снова стало гладкой, бесстрастной, идеально отполированной маской. Мышцы застыли по команде, дыхание выровнялось, взгляд потух, стал пустым и далёким. Она бросила последний, быстрый, скользящий взгляд вниз, в сад – он всё ещё стоял там, на том же месте, с всё ещё поднятой в немом жесте рукой, непонятный, загадочный и от этой загадочности вдвое, втрое более страшный – и резко, почти грубо, развернулась. Шагнула в спальню, в знакомую, пахнущую ладаном и чужим благополучием темноту. Захлопнула массивные створки балкона с таким сильным щелчком, что стекла задребезжали. Как будто могла запереть снаружи не его, а собственное безумие, эту вспышку слабости, это предательство по отношению к самой себе.

Прислонившись спиной к холодному, теперь уже не пропускающему свет стеклу, она зажмурилась, вжимаясь в дерево, пытаясь унять дикую, снова охватившую её дрожь. В ушах гудело от выброшенного адреналина. Больше никогда, – поклялась она себе, кусая губу до крови, снова и снова, чтобы боль заглушила стыд. Никогда. Никаких чувств. Никаких контактов. Никаких взглядов. Ты здесь одна. Всё и все вокруг – либо инструменты, либо угрозы. Запомни это. Если забудешь – умрёшь. Но, как ни старалась, не могла стереть образ его глаз. Тёмных, глубоких, таких… видящих. Пробивающих насквозь все её маски, все легенды, все защиты. Они жгли её изнутри, как клеймо, как ожог от прикосновения к чему-то запретному. Напоминали о том единственном миге абсолютной, беззащитной уязвимости, который мог – нет, должен был – стоить ей всё. Именно потому, что он был незнакомцем, этот взгляд, эта встреча были так опасны. В них не было контекста дворцовых интриг, не было истории вражды или союза. Была только чистая, голая, обжигающая человечность. Неожиданная. Неуместная. Смертельная в своём несоответствии правилам игры. И это пугало её больше, чем любая известная, просчитанная угроза от Кисиана или хризерских шпионов.

Кайрэн ещё долго смотрел на закрывшуюся, поглотившую её тьму дверь балкона. На то тёмное пятно в стене, где минуту назад был лунный призрак. Его рука, всё ещё поднятая в том нелепом, проигрышном жесте, медленно, будто против воли, опустилась. Он не понимал, что только что произошло. Не мог проанализировать, разложить по полочкам, как того требовала его профессия. Но знал одно – с абсолютной, неопровержимой ясностью. Задание Кисиана перестало быть абстрактной задачей, строчкой в досье, интеллектуальной головоломкой. Оно превратилось во что-то тяжёлое, горькое, липкое. Во что-то невыносимо сложное и личное. Теперь это была не «миссия». Это была измена – самому себе, своим принципам (если они у него ещё оставались), той призрачной надежде, что мелькнула в ночи. Кто ты на самом деле? – мысленно, почти отчаянно, спросил он ту, за кем должен был шпионить, чью жизнь должен был разобрать на составляющие, как часовой механизм. Что за сила в тебе, что одним взглядом обрушила все мои защиты? И кто я, в конце концов, если не могу выполнить самый простой, самый прямой из приказов – остаться тенью, остаться невидимым?

Кайрэн медленно, будто старик, повернулся и побрёл прочь от дворца, в глубь сада, в ещё более густые тени. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, опустошённым, разбитым. Вся его внутренняя структура, вся выстроенная годами система дала трещину. Но в этой новой, зияющей пустоте, в этом хаосе, бился странный, тревожный, живой импульс. Что-то вроде… надежды? Нет, не надежды. Скорее, признания. Признания того, что он ещё не совсем мёртв. Что в нём ещё что-то может чувствовать, болеть, хотеть. Завтра. С рассветом. Ему предстояло надеть мундир архивариуса, войти в её покои, начать играть свою роль. Слова приказа Кисиана теперь звучали в его голове не как руководство к действию, а как приговор. Как медленный, мучительный отсчёт к казни – её или своей собственной, он уже не знал. И он не знал, сможет ли. Мысль о том, чтобы сесть за стол и написать донос на ту, чьи глаза только что видели его насквозь, вызывала не просто отторжение, а настоящую, физическую тошноту, тяжёлую, как свинец, в желудке. Мысль же о неповиновении, о сокрытии правды от Кисиана – того, кто видел всё, – вызывала леденящий, парализующий душу ужас. Ужас не столько перед наказанием, сколько перед неизвестностью, перед шагом в пропасть. Он был зажат между молотом и наковальней. Двумя безвыходными выборами, и оба вели в темноту, к разрушению. Отступить, отказаться от задания было нельзя – пути назад не существовало. Этот путь отрезало, перепилило навсегда то самое немое молчание, что повисло между ними в серебристом лунном свете. Оно связало его с ней прочнее, чем любой приказ, чем любая клятва, чем любая угроза.

Ночь тянулась мучительно долго, бесконечно, разбиваясь на фрагменты кошмаров и ясных, болезненных прозрений. Элеонора провела её у окна, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому шороху за стеной, к каждому скрипу половиц в коридоре, к каждому отдалённому шагу стражи. Каждый звук заставлял её вздрагивать, сильнее сжимать в онемевших пальцах серебряный гребень – он так и не покинул её ладони, холодный, твёрдый, неумолимый, как её долг. Как приговор.

Под утро, когда небо на востоке начало светлеть грязно-серым предрассветным светом, её накрыла новая волна. Не страха. Не ярости. Глухого, всепоглощающего, бессильного отчаяния. Оно подкралось тихо, пропитало всё её существо, как яд. Она закрыла глаза – и увидела не дворец, не витражи, не холодные глаза Кисиана. Она вспомнила тёплые, шершавые от работы руки няни. Запах имбирного печенья, пекущегося на кухне в старом умбрийском поместье. Нежный, напевный голос матери, читающей ей перед сном сказки о рыцарях и драконах – сказки, в которые она тогда ещё верила. Вспомнила ощущение безопасности, такого полного, такого наивного, что теперь казалось сказкой из другой жизни. Потом – резкий, безжалостный переход. Щелчок, как переключение кадра. Холодные, пустые глаза брата Конрада, смотрящие на неё не как на сестру, а как на объект. Визг, не свой, чужой, доносящийся из каменного подвала. Запах сырости, крови и страха. И лезвие. Всегда лезвие. Острое, блестящее, разрезавшее не просто кожу, а саму ткань её мира. Всё, что было «до», навсегда, безвозвратно отделилось от «после» вот этим самым лезвием. Провело черту. Сделало из девочки – орудие. Из мечтательницы – солдата.

Она думала о том, как легко – да, именно легко – было быть сильной там, в Умбрии, в школе. Враг был виден, осязаем. Его можно было изучить, просчитать, поразить в сердце или в слабое место. Борьба была честной, по своим, пусть и жестоким, правилам. Но здесь, в Аурелии, во дворце принца-хищника… Здесь врагом была не конкретная личность. Здесь врагом была сама ткань реальности. Ядовитая, удушающая, разъедающая ткань из лжи, полуправды, притворства, скрытых угроз. Как бороться с ядом, который растворён в воздухе, которым ты дышишь? Как сражаться с тюрьмой, у которой нет видимых стен, но которая держит тебя крепче любых цепей? Как убить призрак – призрак собственного прошлого, призрак жалости, призрак слабости, – который ты сама, добровольно, согласилась носить в себе как часть своей брони? Вопросы висели в темноте, не находи ответа. Только гребень в руке был реален. Только боль от его острия, если надавить, была доказательством того, что она ещё жива.

Отойдя от окна, когда первые бледные лучи уже начали робко заглядывать в комнату, она остановилась перед большим овальным зеркалом в резной деревянной раме. Лицо, отразившееся в нём, было бледным, почти прозрачным, как у привидения. Под глазами – глубокие, синеватые тени, кожа – тусклая, безжизненная. Глаза, обычно такие ясные и открытые, сейчас были подёрнуты дымкой бессонницы, опустошены. Но. В самой их глубине, за всей этой усталостью и отчаянием, негасимо, упрямо тлел тот самый стальной огонёк. Огонёк, зажжённый не в школе шпионажа, а много раньше. В ту самую ночь, когда дверь в её детскую распахнулась, и вошёл не брат, а незнакомец с глазами льда, а за ним – и всё остальное. Огонёк обета, выжженного болью в самой душе: Больше. Никогда. Не быть. Жертвой. «Ради них», – прошептала она своему бледному, чужому отражению, и голос прозвучал хрипло, сорванно. «Ради тех, кто верит. Ради тех, кто ждёт. Ради Умбрии». Но сегодня, в этот серый предрассветный час, вера казалась ей не скалой, а тонкой, зыбкой, как паутина, нитью. Её можно было порвать одним неверным движением, одним проявлением слабости, одним взглядом в ночном саду. Она смотрела в зеркало и видела не себя. Видела мастерски сделанную, идеально подогнанную маску. Маску Светлейшей Герцогини Элеоноры. Улыбку, в которой не было радости. Взгляд, в котором не было света. Изящные жесты, лишённые жизни. Ту, кем она должна была стать, чтобы выжить. Чтобы другие могли жить. И где-то там, глубоко под слоями этой чужести, под толщей льда и стали, всё ещё тлела, задыхалась, но не гасла крошечная искра. Искра той самой девочки с запахом печенья и верой в сказки. Эли. Настоящей. Живой. С каждым днём, проведённым в этих стенах, пропитанных ядом власти, с каждым взглядом Кисиана, с каждой ложью, которую ей приходилось произносить, этот тлеющий уголёк заносило пеплом. Пепел становился толще, тяжелее. И однажды, она знала, он должен был потушить этот огонёк окончательно. Но не сегодня. Она глубоко вдохнула, выпрямила спину – ту самую, неестественно прямую спину, выдрессированную болью. Пальцы привычным движением вплели серебряный гребень в волосы. Боль от его зубцов у виска была острой, чистой, отрезвляющей. Маска снова легла на лицо безупречно.

Кайрэн тоже не спал. В своих скромных, аскетичных покоях в служебном крыле дворца он до самого рассвета просидел у узкого окна, впуская в себя спокойствие угасающей ночи и холод первых лучей. В комнате пахло старым деревом, пылью и той особой, тоскливой чистотой помещений, в которых живут, но не обживаются. Он достал из потайного кармана своего камзола маленький, потускневший от времени серебряный медальон. Единственная реликвия. Единственное материальное доказательство существования того человека, которого стёрли, растворили, переплавили, чтобы создать «Кайрэна». Инструмента. Архивариуса. Тени. На потускневшей поверхности слабо виднелась гравировка. Имя. То самое, которое он не произносил вслух годами. Своё? Чужое? Уже не имело значения. Оно принадлежало призраку. Мальчишке, который умер, чтобы родился этот… кто он сейчас? Кайрэн провёл подушечкой большого пальца по неровным буквам. Это было не воспоминание. Не ностальгия. Это был приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Доказательство смерти прежнего «я». Свидетельство о рождении нынешнего. «Проснуться – значит наконец узнать своё настоящее имя», – прошептал он в предрассветную тишину, и слова повисли в воздухе, пустые и горькие.

Но пробуждение здесь, в сердце Аурелии, под неусыпным оком Кисиана, было равносильно самоубийству. Свобода была миражом, прекрасным и смертельным, за которым следовало лишь падение в бездну. Быть собой – не инструментом, не функцией, а человеком со своим именем, своей болью, своими желаниями – значит стать мишенью. Для всех. И всё же… Когда первые по-настоящему тёплые лучи солнца упали на каменные плиты двора, осветив пыль в его комнате золотыми полосами, Кайрэн спрятал медальон обратно. Тяжесть в груди не ушла, но кристаллизовалась, приняла форму. Решение пришло не как ясный, продуманный план. Не как стратегический расчёт. Оно пришло как неизбежность. Как закон физики после того, как камень уже выпущен из руки и летит вниз. Как диагноз после прочтения всех симптомов. Он будет делать то, что должен. То, чему обучен. Шпионить. Фиксировать. Анализировать. Докладывать Кисиану то, что от него ждут. Но. Каждый его взгляд на неё – на Элеонору, на Элю, на ту, чьи глаза видели его ночью, – отныне будет не просто данью долгу, не сбором информации. Он будет молчаливым извинением. Каждый составленный отчёт, каждая переданная Кисиану деталь – будут надрезом на собственной душе. Мелким, почти невидимым, но бесконечным самоубийством по капле. Это не была измена принцу. Не было. Это было хуже. Это была первая, едва заметная трещина в казавшейся монолитной броне его абсолютной верности системе, долгу, приказу. Трещина, через которую теперь дуло. Дуло таким леденящим, таким незнакомым, таким невыносимо живым ветром, что от него перехватывало дыхание и слезились глаза. Он принял эту боль. Принял как плату. Плату за право хоть что-то чувствовать. За право вновь, пусть и тайно, пусть и ценой саморазрушения, быть хоть немного человеком. Не идеальным инструментом. Не безупречным шпионом. Просто человеком, который увидел другого человека и… не смог предать. И в этом был его новый, шаткий, безумный выбор. Выбор в пользу тихого внутреннего мятежа. В пользу медленного самоубийства во имя призрака надежды, мелькнувшего в ночном саду. За окном запели первые птицы. Начинался новый день. День, когда ему предстояло впервые войти к ней в покои как архивариус. Как тень. Как живое противоречие.

Глава 3

Личный архивариус

Воздух в покоях Элеоноры на рассвете застыл – прохладный и неподвижный. Резкий контраст после удушья тронного зала и колющей свежести ночного сада. Элеонора стояла перед зеркалом. Пальцы с привычной, отточенной точностью выполняли утренний ритуал, но сегодня каждое движение давалось сквозь сопротивление, будто суставы заржавели. Нервы, натянутые после ночной встречи, вибрировали, как перетянутые струны. В памяти с настойчивостью кошмара всплывал образ незнакомца: его поднятая рука, глаза, видевшие её рану. Тот человек видел её настоящую. И в этом была главная опасность. Неизвестный враг всегда непредсказуем. «Стражник, случайность», – пыталась девушка убедить себя. Но внутренний голос, не раз спасавший ей жизнь, твердил иное: он имеет значение.

Пока герцогиня вонзала гребень в волосы, восстанавливая контроль, Кайрэн в своих покоях сжимал медальон, пытаясь найти опору в чужом имени. Оба держались за металл – холодный, чужой, но единственно реальный. Эля моргнула, заставив себя сосредоточиться. Ритуал был якорем. «Неважно, кто он, – прошептало её отражение бледными губами. – Важно, что ты позволила ему увидеть. Больше никогда». Элеонора глубоко вдохнула, выравнивая дыхание. Контролируемое спокойствие было её доспехами. Сегодня предстояло снова встретить пронзающий взгляд Кисиана. И эту броню спокойствия приходилось натягивать прямо на свежую, пульсирующую рану – на память о вчерашнем взгляде в ночном саду. И первой частью этой брони стал серебряный гребень – отдающий холодом костей, тяжёлый, знакомый до боли. Первый пробор – ровная линия от лба к затылку. Второй – разделение височных зон. Ритуал был реконструкцией личности. Пока причёска безупречна – её мир не рушится.

Он видел тебя настоящую, – прошипел внутренний голос. Пальцы предательски дрогнули. Гребень соскользнул, дёрнув за прядь. Острая боль вернула в реальность. В зеркале была безупречная герцогиня Элеонора Лансель. Лишь в глубине голубых глаз тлела искра чего-то дикого – её стержень. Её проклятие. Ритуал был завершён. Маска – надета. Но сегодня её доспехи не придавали сил, а лишь давили мертвой тяжестью. Причина была одна: тот человек существовал. Где-то в лабиринте дворца бродил мужчина, который знал. Который видел. Не герцогиню, а ту, что прячется под ней. Эля сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие своим собственным, искусственным ароматом белых цветов. Чистый, невинный. Идеальная аура для идеальной лжи. «Никаких чувств. Никаких контактов. Ты здесь одна», – выдохнула она вчерашнюю клятву. Но образ его глаз – прожигающих, слишком знающих – так и оставался раскалённой иглой под кожей.

В это же время Кайрэн в своих скромных покоях завершал последние приготовления. Комната архивариуса была образцом минимализма и функциональности. Только на прикроватной тумбочке лежал медальон на тонкой цепи – серебряный, потускневший, с едва читаемой гравировкой. Кайрэн взял его в руки, почувствовав гладкий, холодный металл. Пора. Из внутреннего кармана камзола архивариус достал небольшой, сложенный вчетверо лист бумаги. Утреннее послание от Кисиана. Короткое, как удар стилетом: «Сегодня в 7:30 в Синем кабинете. Будь готов к формальностям. После представления жди дальнейших инструкций.» Принц не упомянул вчерашний инцидент, но Кай чувствовал кожей -— Кисиан знал. Эта мысль сковывала движения хуже любых цепей.

Пальцы сами потянулись к шраму на скуле. Этот шрам был частью вымысла, ставшего плотью. Но сегодня вся эта конструкция казалась ему особенно хрупкой. «Будь её тенью. И моими глазами», – отдалось в памяти. Долг требовал подчиниться. Но вчера, глядя в её глаза, Кай дал единственный за последние девять лет честный обет – не причинять ей боли. Как разорваться между одним и другим? Он надел тёмно-синий камзол архивариуса. В зеркале на Кайрэна смотрел незнакомец с серьёзным, слегка уставшим лицом. Слишком правильный. Слишком нейтральный. Пустота в дорогой оправе. Архивариус подошёл к узкому окну. Утренний воздух лежал на камнях прозрачным, хрупким льдом. Где-то там, в восточном крыле, она наверняка готовилась к их встрече. Встреча в саду не просто изменила правила – она отменила игру.

Ровно в семь тридцать Кайрэн замер у дверей Синего кабинета. Помещение было небольшим, но утопавшим в дорогой, давящей роскоши. Дубовая дверь была чуть приоткрыта. Изнутри доносился смазанный гул голосов. Кай вжился в позу архивариуса – лёгкий наклон головы, руки за спиной, взгляд, направленный чуть ниже глаз собеседника. Даже дыхание замедлил до размеренного ритма служаки. И переступил порог. Воздух в Синей комнате был густым, как сироп, и холодным, как сталь.

Элеонора стояла перед столом принца Кисиана. Утренний ритуал с гребнем завершён, маска надета. Теперь предстояло выдержать формальность – встретить какого-то безликого архивариуса. Пусть ведёт свой журнал. Пусть пишет. Главное – чтобы это был просто чиновник. Скучный, старомодный. Кого-то, кого можно игнорировать. Кисиан сидел напротив, изучая её с ленивым интересом. – Герцогиня, для твоего удобства я назначил тебе личного архивариуса. Он введёт тебя в курс наших дел, наших архивов… и наших неписаных правил. Принц позволил себе тонкую улыбку. – И, разумеется, будет вести журнал твоей деятельности. Для истории. И для моего спокойствия. Журнал. Значит, шпион. Ожидаемо. Пусть. Главное – чтобы тот человек был посредственностью. – Это очень предусмотрительно с вашей стороны, ваше высочество, – голос Элеоноры прозвучал ровно. Она даже позволила уголкам губ слегка приподняться.

В эту секунду дверь открылась. Эля, сохраняя на лице лёгкую, почтительную улыбку, повернула голову. Мир рухнул. Воздух вырвался из лёгких. Она замерла. Всего на долю секунды – но это была вечность, за которую она успела увидеть его мундир, осознать подвох, почувствовать, как волна оцепенения поднимается от желудка к горлу, сковывая всё внутри. Дверь открылась. Вошёл он. Тот самый. С садовой дорожки. Но теперь – в мундире архивариуса. Формальность сидела на нём как чужая кожа, и это делало его опаснее ночного призрака. Теперь этот человек был не просто свидетелем, а орудием. Кисиан знает про сад? Нет… случайность? Неважно. Теперь он – её надзиратель. Тот, кто видел правду, будет документировать каждую ложь.

Паника захлестнула – горячая, тошнотворная. Девушка почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Держись. ДЕРЖИСЬ. Он смотрит. Если ты дрогнешь сейчас – всё кончено. СТАНЬ КАМНЕМ. И она стала. Годы тренировок сработали, перекрыв панику железным затвором воли. Тело, предательски дрожащее изнутри, снаружи оставалось неподвижным. Застывшая улыбка медленно сошла с её лица, уступив место выражению лёгкой, вежливой заинтересованности. Эля даже смогла, преодолевая головокружение, слегка наклонить голову в его сторону – безразличный, формальный кивок. Но внутри всё горело.

– Кайрэн, – представил его принц Взгляд Кисиана скользнул по её лицу, выискивая реакцию. Но он не нашёл ничего, кроме безупречной светской маски. – Очень приятно, – прозвучал голос Элеоноры. Ровный, слегка мелодичный, абсолютно бесстрастный. Ни тени того хриплого шёпота из сада. Она посмотрела прямо на Кая. Заставила свои глаза встретиться с его взглядом. И вложила в этот взгляд ничего. Пустоту. Безразличие. Как будто той ночи не было. – Надеюсь, моя неопытность не станет для вас обузой, – продолжила девушка, добавив едва уловимую нотку самоиронии.

Кайрэн что-то ответил. Поклонился. Эля не слышала. Кисиан, похоже, закончил. Отмахнулся. Тело герцогини, на автопилоте, совершило поклон, развернулось и пошло к двери. Каждый шаг отдавался в её пустой голове гулким эхом. Он идёт сзади.