Ледяная маска

Артём Светлый

Ледяная маска

Глава 1

Тень над дворцом

Воздух в тронном зале был не просто ядовитым – он был живым. Густым, сладковато-гнилостным, как испорченный мёд на лезвии ножа, он впивался в лёгкие, оставляя на языке привкус тления и ладана, которым когда-то окуривали усопших. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витражи с гербами трёх государств, отбрасывали на пол цветные пятна: кроваво-красные от Умбрии, ледяное-синие от Хризеры, золотые от Аурелии. Они не просто лежали на полированном мраморе – они ползли, словно три ядовитые твари, сливаясь у подножия трона в одно багровое озеро.

Элеонора сделала первый шаг, и волна тяжёлых ароматов ударила ей в лицо – удушающая смесь воска, человеческого пота и духов, которые пахли не цветами, а деньгами и властью. Земля уплывала из-под ног. Мрамор превращался в зыбкую трясину. Она тонула.

Стены не дрожат, – впилась она ногтями в ладони, чувствуя, как под тонкой кожей прорывается тепло, а боль становится якорем. И ты не дрогнешь. Ты – игла на этой шёлковой подушке лжи. Дыши. Просто дыши. Воздух – тоже враг. Но и оружие.

Серебряный гребень в её волосах врезался в кожу у виска. Острая, ясная боль пронзила череп – единственный островок реальности в этом море фальши. Боль – это контроль. Боль – это правда.

На троне из слоновой кости и чёрного дерева восседал король Аурелии. Его осанка, некогда гордая, теперь казалась сломанной под тяжестью короны и прожитых лет – древний посох, всё ещё держащий знамя. Рядом, чуть в тени, стоял принц Кисиан. Его поза была безупречна – прямая, как клинок. Но взгляд… Взгляд скользил по залу, не видя людей. Он видел ресурсы, угрозы, пешки. Его глаза остановились на Элеоноре. Уголки губ дрогнули в намёке на улыбку. Не приветственной. Оценочной. Как перед покупкой дорогой, но подозрительной вещи – или перед тем, как её сломать, чтобы посмотреть, что внутри.

Двери распахнулись беззвучно – и в зал вошла делегация Хризеры. Воздух не просто напрягся. Он зазвенел – тихим, высоким звоном натянутой до предела струны. Элеонора почувствовала, как мурашки побежали по спине. Вот и осложнения. Ставки только что выросли вдвое.

Хризерцы двигались не как люди. Как механизмы. Их одежда не шелестела. Их взгляды, усиленные линзами скрытых окуляров, сканировали зал с безжизненной эффективностью. Они не смотрели на лица – они считывали биоритмы, мимику лиц, тепловые следы. Для них этот зал был не тронным, а полем данных. И она – одна из переменных, которую предстояло вычислить или удалить.

Король поднял руку. Его голос, некогда могучий, теперь звучал глухо, но в нём ещё жили отголоски былого величия, как эхо в пустой пещере.

– Добро пожаловать в Аурелию. Да встретит ваш визит взаимопонимание и мир.

Элеонора заставила себя расслабить плечи. Пальцы незаметно перебирали складки платья, фиксируя в памяти каждый жест, каждую паузу, каждую слабость. Протокол. Детали. Бреши. Всё это позже ляжет в её отчёт. Но её взгляд на мгновение выхватил Кисиана. Принц не смотрел на гостей. Он наблюдал за отцом. И в его глазах читалось нечто острое, голодное. Нетерпение хищника, который чует близкую слабость добычи – и уже примеривается к горлу.

В тени мраморной колонны, там, где сходились синие и красные пятна от витражей, стоял Кайрэн. Он дышал так тихо, что грудь почти не двигалась. Его внимание было приковано не к королю, не к послам, не к спектаклю власти. К ней. К хрупкой фигурке в центре зала, которая старалась казаться невидимой и от этого была заметнее всех.

Похожа на испуганного зверька, – пронеслось у него в голове с неожиданной, почти болезненной ясностью. Вибрация плеч – дыхание сбито. Частота – раз в две секунды. Микродрожь в кончиках пальцев. Все видят куклу. Я вижу живую душу. И от этого… становится страшно за неё. Странное чувство для инструмента. Инструменты не боятся.

Позади, в абсолютной тишине, послышался лёгкий шорох ткани. Кайрэн узнал эти шаги ещё до того, как почувствовал холодное дыхание у своего уха.

Кисиан покинул свой пост у трона

– Интересное зрелище, не правда ли? – голос был тихим, ровным, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие.

Кайрэн не обернулся. Он знал, чей это голос.

– Отец уже представляет её в роли своей преемницы, – продолжил принц. От него пахло морозным воздухом, дорогим вином и подспудной, едва уловимой нотой металла – как от только что вынутого из ножен клинка. – Он стареет. Цепляется за милые сказки. А я… я доверяю твоим глазам больше, чем его сантиментам.

Преемница… Слово отозвалось в Кайрэне глухой, знакомой болью. Я тоже когда-то верил в сказки. Пока не узнал, что моя собственная жизнь – чужая легенда. И теперь я должен разрушать чужие?

– Хочешь, чтобы я выяснил, что она за птица? – его собственный голос прозвучал чужим, плоским, как в отчёте о погоде перед казнью.

– Хочу знать, что скрывается за этой ангельской внешностью. С завтрашнего дня ты – её личный архивариус. Будь её тенью. И моими глазами.

Кисиан положил руку ему на плечо. Легко, почти по-дружески. Но Кайрэн почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от прикосновения. От значения. Он только что получил не должность. Он получил миссию по уничтожению.

– Некоторые цветы красивы, но ядовиты, – прошептал принц, и его губы почти коснулись уха Кайрэна. – Сорви такую – и умрёшь в муках, даже не поняв, отчего. Будь осторожен, архивариус. В этом дворце даже воздух лжёт.

Когда шаги Кисиана растворились в гуле зала, Кайрэн снова посмотрел на Элеонору. На её прямую, почти неестественно прямую спину. На руки, сжатые в замок перед собой.

Кто ты на самом деле? – вопрос вертелся в голове, как заноза под ногтем. И кем стану я, наблюдая за тобой? Ещё более отточенным инструментом? Или… может быть, в твоих глазах я наконец увижу то, что сам давно потерял?

Он медленно разжал кулак, который не помнил, что сжимал. На ладони от ногтей остались четыре ровные, багровые полоски – как шрамы от невысказанных слов.

Элеонора продолжала кивать, улыбаться, играть роль хрупкой гостьи, очарованной роскошью. А внутри её сознание работало с бешеной скоростью, раскладывая мир на составляющие:

Король. Источник власти. Его благосклонность – мой щит. Его слабость – моя ахиллесова пята. Каждый его вздох – информация. Каждое движение руки – намёк.

Принц. Хищник. Его холодные глаза – скальпели. Он ищет трещину в моей броне. Он не верит в добродетель. Он верит в расчёт. Он – непосредственная угроза.

Хризерцы. Ходячие алгоритмы. Их не обманешь наигранной нежностью.

Она мысленно поблагодарила своего первого инструктора, того, с лицом из шрамов и гранита. «Смотри на очевидное, глупая девочка, – слышала она его хриплый, всегда раздражённый шёпот. – Пока ты ищешь призраков в углах, настоящий нож приставят к твоему горлу спереди. Самый опасный враг – тот, кто смотрит тебе прямо в глаза и улыбается».

Он был прав. Все эти тени и шёпот – роскошь, которую она не могла себе позволить. Её война велась здесь, на солнце, под взглядами королей и принцев.

Но она допустила одну, роковую ошибку. Она отбросила смутную тревогу, этот тонкий, нитевидный шёпот интуиции, который тянулся к ней из темноты за колонной. Её разум, вышколенный и дисциплинированный, требовал фактов, а не предчувствий.

Она не заметила Кайрэна. Ту самую «тень», которую только что назначили её надзирателем. Она не заметила его странного, почти болезненного интереса. Не заметила, что он, а не принц, стал единственным в этом зале, кто увидел не куклу, а живое, напуганное существо внутри.

Эта слепота могла бы стоить ей всего. Но пока что это была её величайшая удача. Потому что тот, кого не замечают, не считается угрозой. А значит – у него есть шанс стать чем-то большим. Или уничтожить всё, даже не попав в список подозреваемых.

Ночь ворвалась в её покои не с тишиной, а с гулом. Гулким, давящим звоном в ушах, который остался после часов, проведённых в шумном зале. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Элеонора прислонилась к ней спиной, вжалась в твёрдое дерево, как будто оно могло стать щитом.

И тогда её накрыло. Дрожь. Дикая, неконтролируемая, вырвавшаяся из клетки, где её держали все эти часы. Она билась в ней, как пойманная птица о прутья. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Не сейчас. Не сейчас!

Пальцы, холодные и негнущиеся, сами нашли серебряный гребень. Она выдернула его из волос резким, почти яростным движением. Золотистые пряди рассыпались по плечам, потеряв идеальную укладку – как маска, упавшая на пол. Её отражение в тёмном окне было размытым, искажённым – чужое лицо.

Тупым концом гребня она провела по внутренней стороне запястья. Там, под тончайшей кожей, прятался старый шрам. Крошечная, едва заметная звёздочка. Память из другого времени, из другой жизни.

Боль от воспоминаний не просто пришла. Она взорвалась. Острая, белая, знакомая до слёз, агония перекрыла панику, как мощный шум заглушает тихий звук.

Элеонора задышала. Резко, глубоко. Воздух наконец пошёл в лёгкие.

Она подошла к зеркалу в массивной раме, где резчики изобразили виноградную лозу – символ аурелийского изобилия, которое ей было так чуждо. В отражении на неё смотрела бледная девушка с растрёпанными волосами и глазами, в которых бушевала буря. Но уже не паники. Холодной, ясной ярости.

– Завтра, – прошипела она своему двойнику, и её голос звучал хрипло, не по-детски. – Завтра начнётся настоящая игра. И я не планирую быть в ней разменной монетой.

Но она не знала, что игра уже началась. Что доски расставлены не ею. Что фигуры – она сама, молчаливый архивариус, холодный принц – уже двигаются по невидимым траекториям, которые ведут не к трону, а к пропасти. Она не знала, что её первое, инстинктивное решение – проигнорировать «тень» – уже было первым ходом к поражению.

Ночной сад был прохладен и чист, как лезвие. Он резал лёгкие, смывая сладковатую вонь дворца. Кайрэн сделал несколько глубоких, шумных вдохов, пытаясь очиститься. Не выходило. Запах лжи, казалось, въелся в кожу.

Он брёл по аккуратным дорожкам, освещённым синеватым светом фонарей-шаров. Луна висела в небе острым серпом – холодным, безжалостным осколком. Где-то журчал фонтан. Навязчивый, монотонный звук. Он напоминал звук капель в пустой камере. Звук обратного отсчёта.

Кто я? – вопрос бился в висках, как отдельное, живое существо. Архивариус? Шпион? Предатель? Все роли чужие. Как эта одежда. Как эта жизнь. И теперь новая роль – тень той, чьё напряжение я видел через весь зал. Тюремщик. Надзиратель. Потенциальный палач.

Он присел на каменную скамью, втиснутую между кустами самшита. Отсюда, из густой, пахнущей сыростью земли тени, были видны освещённые окна дворца. Одно из них – её. Там горел одинокий огонёк. Маленький, жёлтый квадрат в огромной тёмной стене.

Что ты делаешь сейчас, «ангел»? Составляешь отчёт? Прячешь яд? Или просто дрожишь от страха, как тогда, в зале?

Он провёл рукой по лицу, ощущая под пальцами шероховатость шрама на скуле. Белый, тонкий, как нить. Память об улицах, которых у него были в легенде. Память о том, что он когда-то был реальным. Что его боль была его, а не частью сценария.

Я всегда ненавидел эту работу. Подглядывать. Подслушивать. Доносить. Но сейчас… сейчас я боюсь её. Потому что впервые за долгие годы я увидел в чьих-то глазах не маску, не задание, не цель. Я увидел боль. Настоящую. Такую же, как моя. И если я донесу на неё… я убью в себе последнее, что ещё хоть как-то напоминает человека.

«Некоторые цветы красивы, но ядовиты». Слова принца эхом отдавались в черепе. Кисиан никогда не говорил просто так. Каждое слово было ловушкой, каждое предложение – проверкой. Он что-то знал? Чувствовал? Или это была просто его привычка – сеять семена сомнения, чтобы потом пожинать урожай предательства?

Кайрэн поднял голову, глядя на звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные точки. Они видели, как рушатся империи, как рождаются и умирают боги. Его маленькая драма была для них меньше пылинки.

Завтра. Завтра всё начнётся. Завтра он переступит порог её жизни. Завтра он станет её тенью. И ему предстоит сделать выбор, который определит не её судьбу. Его собственную.

Где-то в темноте хрустнула ветка. Не ветром. Весом.

Кайрэн вскочил мгновенно, беззвучно. Тело приняло боевую стойку само по себе, годы тренировок сработали быстрее мысли. Рука потянулась к кинжалу на поясе – маленькому, острому, спрятанному под плащом.

Он замер, вглядываясь в темноту. Дыхание затаил. Сердце билось ровно, без паники. Только холодная, ясная готовность.

Никого. Только ветер качал верхушки кипарисов, да луна бросала на землю длинные, чёрные, как провалы, тени.

Он медленно разжал пальцы на рукояти кинжала. Но не отпустил её. Просто стоял так, в тишине, слушая ночь. И понимая, что страх – это не всегда паника. Иногда страх – это предчувствие. Предчувствие того, что точка невозврата уже осталась позади, а ты даже не заметил, когда пересёк её.

В тронном зале, в полной, абсолютной темноте, где теперь пахло только пылью и остывшим воском, стоял Кисиан. Он смотрел на пустой трон отца. На корону, которая даже ночью, в кромешной тьме, слабо отсвечивала тусклым, больным золотом.

Лунный свет, пробивавшийся через то же витражное окно, разрезал темноту синим лезвием. Оно лежало на его лице, выхватывая высокие скулы, прямой нос, тонкие, плотно сжатые губы. Его лицо было пустым. Ни мысли, ни эмоции. Только расчёт. Холодный, безжалостный, многоуровневый, как шахматная партия, которую он вёл сам с собой уже много лет.

Уголки его губ дрогнули. Не в улыбку. В нечто более острое. В намёк на удовлетворение.

– Начинается, – его голос прозвучал в пустом зале гулко, как удар колокола по броне. – И на этот раз… проигравших не будет.

Он сделал паузу, наслаждаясь весом своих слов в тишине.

– Будет только один победитель. И гора костей под его троном. И я сделаю так, что эти кости будут складываться в слово «мир». Даже если для этого придётся спалить дотла всё остальное.

Он повернулся. Его шаги – чёткие, отмеренные – эхом раскатились по мраморным плитам, как удары молота по крышке гроба. Каждый удар каблука был отсчётом: раз… два… три… Секунды до того, как мир, который все здесь знали, взорвётся.

Он вышел, не оглядываясь. Тяжёлые двери закрылись за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Первая ночь в золотой клетке подходила к концу. Три сердца бились в разных ритмах: одно – в страхе, второе – в сомнении, третье – в холодной уверенности. Аксиос, великая река, текла за стенами дворца, не зная, что её вода уже стала ценой в игре, где ставка – жизни целых народов.

И первый камень в воду падения уже был брошен. Тихий всплеск, который предвещал грядущую бурю.

Завтра должна была пролиться первая кровь. Не метафорическая. Настоящая. И все они, сами того не ведая, уже держали в руках клинки.

Глава 2

Отражение в ночи

Воздух в её покоях застоялся – тяжёлый, приторный, пропитанный запахом дворцовых духов и старого страха. Элеонора распахнула створки балкона, и ночь ворвалась внутрь резким, солёным ветром с океана. Он резал лёгкие, смывая сладковатую ложь, въевшуюся в кожу за день. Она впилась пальцами в каменный парапет. Мрамор был ледяным, влажным от речной сырости. Холод просочился сквозь кожу, добрался до костей, заставил её вздрогнуть – и тогда дрожь, которую она сдерживала все эти часы, прорвалась наружу. Мелкая, предательская. Не та, что от страха. Та, что от истощения. От вечного напряжения струны, которая вот-вот лопнет.

Пальцы сами нашли шрам на запястье – крошечную звёздочку под тончайшей кожей. Прикосновение было острым, как укол. Даже память о боли работала якорем. Она закрыла глаза, пытаясь стереть образ ледяных глаз Кисиана. Но чем отчаяннее старалась, тем чётче проявлялись детали: тонкие губы, сложенные в подобие улыбки, взгляд, видевший не лицо, а слабость, стратегический просчёт. «Стоп», – приказала она себе, делая медленный, контролируемый вдох. «Принц – угроза, которую ты видишь. Остальное – шум». Но почему тогда её внутренний компас, вышколенный годами, забил тревогу? Не из-за принца. Из-за чего-то другого. Чего-то, что тянулось из темноты сада, как нить, привязанная к её позвоночнику…

Она открыла глаза. Внизу, в саду, тени были густыми, почти материальными. Кусты самшита, подстриженные в идеальные геометрические формы, при лунном свете превращались в оскалившихся каменных стражей. Где-то журчал фонтан – монотонный, навязчивый звук, похожий на тиканье невидимых часов. Часов, отсчитывающих время до чего-то неизбежного.

Камень дорожек был холодным даже через подошвы. Кайрэн шёл, не видя пути, почти не чувствуя земли под ногами. Луна висела над головой острым серпом – холодным, безжалостным осколком, резавшим ночное небо. Её свет был обманчивым: он не согревал, а лишь подчёркивал холод, делал тени длиннее, чернее, голоднее. Он пытался убежать от себя. Не получалось. Вопросы кружили в голове вихрем, не находя выхода, бьющиеся, как мотыльки о стекло: Кто я? Архивариус? Шпион? Предатель? Инструмент? Призрак? Все роли были чужими. Надетыми, как платье не по мерке. Как эта жизнь – не его, заимствованная, сшитая из чужих воспоминаний и вложенных кем-то инструкций.

Приказ Кисиана лег на плечи невыносимым грузом, врезался в кости. Будь её тенью. И моими глазами. Шёпот принца всё ещё звучал в ухе, холодный и влажный, как прикосновение змеи. Он остановился посреди дорожки, сдавив виски пальцами. В ушах звенело – навязчивый шёпот фонтана смешивался с гулом собственных мыслей, с памятью о других приказах, других миссиях. Руки пахли чужими секретами. Глаза болели от постоянного напряжения, от необходимости видеть всё и ничего не чувствовать. Ему было физически противно от предстоящей роли. Подглядывать. Подслушивать. Доносить. Делать то, что он делал годами, но теперь – с новой, острой горечью. Доносить на ту, чьё напряжение, чью живую, дрожащую уязвимость он видел через весь зал, как будто между ними уже тогда протянулась незримая нить.

Впервые за долгие годы – нет, за всю сознательную жизнь – он увидел в чьих-то глазах не маску, не задание, не цель. Не объект для анализа или нейтрализации. Он увидел боль. Настоящую. Не сыгранную, не расчётливую. Глухую, запертую, отчаянную. Такую же, как его собственная, спрятанная под слоями легенд, тренировок, автоматических реакций. Этот взгляд был похож на луч света, внезапно пробивший толщу лет, проведённых во тьме. Свет был ослепительным. И невыносимо болезненным, потому что освещал всё: пустоту внутри, фальшь снаружи, железную клетку долга, в которой он жил, даже не понимая, что это клетка. Если он донесёт на неё, станет причиной её гибели или пыток, это будет не просто выполнением приказа. Это будет смертным приговором. Не для нее. Для последнего в нём клочка души, для той неубитой, наивной части, что ещё умела чувствовать чужую боль как свою собственную.

Кайрэн поднял голову, будто ища ответа в холодных звёздах. Взгляд его, скользнув по тёмному, спящему фасаду дворца, нашёл за что зацепиться – и замер. На балконе второго этажа, окутанная серебристым, почти призрачным светом луны, стояла она. Невесомый ночной призрак. Хрупкий силуэт, прорисованный бледным светом. Распущенные волосы, похожие на спутанное сияние. Плечи, подёрнутые лёгкой, неконтролируемой дрожью. В этой фигуре, замершей у каменного парапета, было столько изящества, пронзительной, неземной красоты и одновременно – такой беззащитной, детской потерянности, что у него внутри всё сжалось, а дыхание перехватило. Он был очарован. Заворожен. Прикован к месту. И от этого очарования, от этой внезапной, нелогичной притянутости, с абсолютной, леденящей душу ясностью пришло осознание: Я обречён. Не она. Он. Его миссия, его верность, его хрупкое равновесие между долгом и забытой совестью – всё это рассыпалось в прах в тот миг, когда он увидел её не как цель, а как… человека.

Элеонора почувствовала взгляд раньше, чем увидела. Не как угрозу. Не как холодную оценку. Как присутствие. То самое нутряное чутьё, что не раз спасало ей жизнь, заставляло кожу покрываться мурашками при приближении опасности, вдруг забило тревогу – тихую, но настойчивую. Тревогу иного рода. Не «беги», а «осторожно». Не «враг», а «незнакомец». Неизвестная величина в уже сложном уравнении её выживания. Она медленно, с показным, отработанным до автоматизма безразличием, опустила глаза в сад, делая вид, что разглядывает узоры теней от кипарисов. Сердце, однако, застучало чаще, предательски громко в тишине ночи. Она заставила себя выждать несколько мгновений, отсчитывая удары пульса. Преодолела внутреннее сопротивление, этот голос инструктора, который кричал: «Не смотри! Не подтверждай контакт!» Она подняла взгляд. Напрямую. Без прикрытий. Их глаза встретились через двадцать шагов пустого ночного воздуха и серебристый свет луны.

Он стоял на освещённой дорожке, чёткий силуэт на фоне тёмной зелени. Не двигался. Не прятался в тень, хотя она была в двух шагах. Просто смотрел. Стоял и смотрел, как будто ждал этого момента. И в его взгляде, тёмном даже на расстоянии, не было ни открытой угрозы, ни той пустой, жадной расчетливости, которую она читала во взглядах придворных. Не было и простого любопытства. В его глазах, в самой позе – слегка склонённой голове, руках, опущенных вдоль тела, – читалось нечто неуловимое, но безошибочное. Понимание?

Её рука инстинктивно, ещё до того как мысль оформилась, сжала серебряный гребень, который всё ещё был зажат в её ладони, влажный от пота. Холод металла, знакомый и резкий, успокоил дрожь в кончиках пальцев, пронзил мозг ясностью. Этот гребень был не просто оружием последнего шанса. Он был символом её клятвы, материальным воплощением долга, который тяготел на ней тяжелее любого дворцового мрамора. И сейчас, сжимая его до боли, она чувствовала не только холод стали, но и ледяное прикосновение ответственности перед теми, чьи жизни и надежды висели на этой тонкой, как паутина, нити её миссии. Беги. Немедленно. Запри дверь. Подними тревогу. Голос инстинкта был чётким и неумолимым. Но её ноги не двигались. Он… не нападал. Не делал ни одного враждебного движения. Он просто стоял. И в его неподвижности была странная, почти гипнотическая сила.

Кайрэн не дышал. Казалось, даже сердце замерло в груди. Он видел, как её плечи напряглись в тот миг, когда их взгляды скрестились. Видел, как её рука, быстрая и точная, как у змеи, потянулась к гребню в волосах в том самом жесте, который он уже отметил про себя раньше – жесте поиска оружия, жесте человека, привыкшего полагаться только на себя. По резкому, почти невидимому движению её головы, по тому, как замерла, окаменела вся её фигура, он безошибочно, как читая открытую книгу, прочитал последовательность: сначала – мгновенный, животный ужас. Потом – острое, аналитическое недоумение. Кто это? Что ему нужно? Почему он не скрывается? И, наконец, когда ни угроза, ни нападение не последовали, в ней появилось, проступило сквозь маску что-то другое. Что-то хрупкое, незащищённое, почти детское. Растерянность человека, столкнувшегося с чем-то, что не вписывается в его картину мира. Она не кукла, – с пронзительной, почти физической болью, ударом под дых, осенило его. Мысль была не умозаключением, а озарением, вспышкой в темноте. Она не идеальная пешка в игре Кисиана. Она – живая рана. Забинтованная, замаскированная, но незаживающая. И снова – знакомое, теперь уже узнаваемое движение: её свободная рука потянулась вниз, пальцы впились в собственное запястье, в то место, где, он был теперь почти уверен, скрывался шрам. Вот он, якорь. Знак боли, которую она носит с собой всегда, как тайное оружие и как крест.

В этот миг что-то внутри Кайрэна сломалось, затрещало по швам. Тот самый внутренний барьер, что отделял «миссию» от «человека», рассыпался в пыль. Он понял – нет, узнал всем существом – что не может больше быть тем, кто держит её запертой в этой золочёной клетке. Не может быть тюремщиком, надзирателем, холодным глазом, фиксирующим каждую слабость для отчёта. Не может, даже если это будет стоить ему всего. Горький, солёный ком подкатил к горлу, заставив сглотнуть. Если он сейчас разорвёт эту хрупкую, невидимую нить, что непостижимым образом связала их взгляды через ночь, если повернётся и уйдёт в темноту, исполнив приказ быть невидимым, то он сделает окончательный выбор. Он станет монстром. Полностью, бесповоротно. Для неё. И, что страшнее, – для себя самого. Он подтвердит самому себе, что в этом мире из лжи и стали нет и не может быть места ничему настоящему, ничему хрупкому и честному. Он чувствовал, как внутри него, в той пустоте, где когда-то могла быть душа, кипела, бурлила, рвала его на части тихая битва. С одной стороны – долг. Долг, который был его тюрьмой, клятвой, данной в обмен на жизнь, каркасом, на котором держалось всё его существование. С другой – это внезапно проснувшееся, дикое, неконтролируемое человеческое чувство. Чувство, которого он уже не надеялся, не смел когда-либо испытать снова. Стыд? Жалость? Признание родственной боли? Неважно. Оно было. И оно было сильнее. Сильнее страха перед Кисианом. Сильнее приказа. Сильнее всей той многослойной, удушающей лжи, в которой он жил, дышал, существовал.