Собрание сочинений неизвестного автора

Так и жила на энтузиазме, зато продукция – пальчики оближешь. И характер – как редька: снаружи грубоватый, а внутри – душевный.

Но однажды всё переменилось. Лето стояло жаркое, огород – как зелёный ковёр, всё благоухает, цветёт, зреет. Евдокия, как обычно, с утра до вечера на ногах – даже воробьи уставали за ней наблюдать. И вот в один такой день, прямо посреди грядки с фасолью, села она на корточки – да и не встала. Не от того, что заболела – просто сил не осталось. Сидит, смотрит на свои ряды, а в голове – пусто. Не радость, не гордость, а тишина.

И тут её заметила соседка Марья – увидела, что Евдокия слишком долго не двигается, подошла, а та бледная, губы сжаты, руки дрожат. Не раздумывая, Марья кинулась в дом, вызвала Скорую. Врачи приехали быстро, укутали Евдокию в одеяло, положили на носилки. А она лежит – и впервые за много лет позволяет себе не держать всё под контролем.

В больнице оказалось: сердце пошаливает, давление скакануло. Не смертельно, но серьёзно. И вот, лёжа на белой койке, среди запахов лекарств и шороха больничных халатов, Евдокия вдруг почувствовала – как будто вся её жизнь, такая слаженная и трудовая, хрупка, как паутинка на ветру. Вспомнились и детские голоса, давно выросшие, и письма, лежащие не открытыми, и соседка, которая зовёт – а она всё огород полет. И слёзы сами по себе – тихо, по одной, катятся в подушку.

С тех пор что-то в ней изменилось. Ходит тише, смотрит вдаль чаще. Как будто стала слушать, а не только делать. Как будто поняла – не только в огороде весь смысл.

Иногда теперь Евдокия просто сидит на скамеечке под старой яблоней, греет ладони на солнце и смотрит, как ветер играет в траве. Раньше бы себе не позволила – «дела не ждут». А теперь думает: пусть подождут. Мир ведь не рухнет, если борщ сварится на полчаса позже, а фасоль польётся вечером, а не утром.

Соседка Марья иногда подсаживается рядом. Молча сидят. Раньше Евдокия говорила только о делах – кто где сажал, у кого что взошло. А теперь вдруг интересуется: «Маня, а внучка твоя, всё в Питере? Скучаешь?» – и Марья глядит на неё, будто впервые увидела.

– Внучка то давно отучилась в институте, уже замуж вышла.

– Вот, это да ! Я от жизни отстала.

По вечерам Евдокия открыла для себя чай с липой и книгу – ту самую, что ей подарили на юбилей с мужем, и которая всё пылилась в серванте. Читает понемногу, по странице, вчитываясь, в чужую, но удивительно близкую жизнь.

Вспомнила Алексея, мужа покойного.. Высокий он, с ясными глазами и доброй улыбкой. Вспомнила как он смеялся, когда она ругалась на кур за выклеванную рассаду. Как пил из блюдечка горячий чай с мятой. Как молча брал её за руку, когда у неё в душе всё было навылет.

И вдруг, на фоне этого образа, всплыл ещё один – тот, о ком она не думала уже, казалось, целую вечность. Первая любовь. Пашка. Задиристый, с гармошкой наперевес, глаза весёлые, как речка весной. Ей было семнадцать, когда он ушёл служить, а она осталась – ждать, писать, верить. А он не вернулся. Пропал. Без вести. И сердце её тогда будто в щепки – а потом медленно, по кусочкам, собралось вновь.

Слеза скатилась по щеке – не горькая, не радостная, а такая, что очищает. Как дождь в жару. Она вытерла её краешком платка и тихо сказала вслух, будто им обоим:

– Спасибо вам. За то, что были. За то, что любили.

И внук её, Димка, заметил перемену. Приехал как-то на выходные, стал помогать по хозяйству, а она вдруг говорит:

– Дим, брось ты лейку, пойдём – просто посидим. На закат посмотрим.

Он аж остолбенел: бабушка – и вдруг без дел? Но пошёл. И с тех пор приезжает чаще.

Ужин с сюрпризом.

Выходит как-то Катя из дома, такая вся с утра в приподнятом настроении. Сегодня она закрыла на зиму несколько банок огурцов и салатов. А также пять баллонов махито. Любимому зятю хочется угодить. Он у неё хороший: не курит, не пьёт и многочисленную семью содержит.

Поискала Катерина глазами свою кошку Мусю, полосатую проказницу. Она для неё любимицы, остатки ухи припасла, самый что ни на есть деликатес! Ан нет, Мусенька во дворе отсутствует. За ворота вышла – и там пусто. Ну, думает, ладно, видно где-то на променаде, аппетит нагуливает. Оставила свои дары на пеньке, как на праздничном столе, и пошла себе в парикмахерскую – марафет наводить.

Идёт Катя обратно, красоту свою новую несёт, и вдруг… бац! Видит – лежит её Муся у дороги. Красивая такая, полосатая, хвост пушистый поджала … Только лежит как-то неестественно, голова откинута. Сердце у Кати в комок сжалось: «Вот тебе на … Муся умерла. Кончился её век кошачий и гостинцев не успела отведать…Видимо бедолага дорогу перебегала и её машина сбила».

Бросилась баба домой, в панике. Надо же питомицу в последний путь проводить, по-человечески. Целлофан ищет в сарае. Сыну Сашке звонит, скорбную весть сообщает. А Сашка – парень с современным взглядом на экологию. Говорит: «Мама, какой целлофан? Он же в земле сто лет не гниёт! Надо беречь природу! Лучше в тряпицу заверни. У меня в гараже мешок из-под картошки валяется, дырявый, но для такого дела – в самый раз».

Потом, видимо, совесть его заела – думает:

«Муся мышей ловила, дом от вредителей берегла, а я на её похоронах не буду присутствовать? Непорядок!»

Решил взять всё в свои руки. Матери говорит: «Не волнуйся, мам, я всё устрою. Шефу позвоню, отпрошусь. Похороны – на мне!»

Приехал, нашёл ту самую покойницу, завернул в картофельный мешок. В конце огорода, под забором, выкопал могилку. Закончил, ком земли бросил, ветку воткнул – памятник, так сказать, чтобы не забыть, где память кошачья закопана.

Дело сделано.

Вечером сидят они с матерью, грустные такие. Плов доедают. Саша и предлагает: «Мама, давай выпьем за пушистую морду, за Муську? Нервы успокоим».

Выпили. Сидят, вспоминают какая она была. Игривая, ласковая и мышей ловила. Саша снова наливает: «Ну, что, мам, вздрогнем ещё разок?»

Только они собрались «вздрогнуть», как откуда ни возьмись – тихое такое, но очень знакомое: «Мяу». Оборачиваются – а это сама «усопшая» к своей миске подходит! Живая, здоровая, хвост трубой! Только миска-то пуста. И требует она, понимаешь, свой ужин громким мурлыканьем!

Катя аж всплеснула руками: «Батюшки! Да она воскресла!»

Бросилась хозяйка корм насыпать, а Сашка стоит в ступоре. Мужчины они долго в себя приходят.

Тут женщина на сына смотрит с укором: «Саш, а может, мы… ошиблись? Может, мы чужую кошку похоронили?»

Сашка плечами пожимает: «Может быть…»

«Ну, ладно, – вздыхает мать, – я старая, глаза не те. А ты-то что? Не отличил?»

А сын, человек с логикой, по-философски так, разводит руками:

«Мам, ну какая разница? Та такая же полосатая, один в один! Если чужую – так это даже и хорошо. Главное – своя живая».

Вот, бывает же такое в нашей жизни! История прямо как в кино, только жизнь всё равно хитрее любого режиссёра.

Это хорошо, что даже в трагедии всегда есть место для улыбки.

Та самая Муся.

Ну, а история-то наша, с похоронами не той кошки, не закончилась! Оказалось, у нашей Мусеньки началась новая, полная тайн и карьерных взлётов жизнь!

Выяснилось это постепенно. Где-то с прошлого года наша полосатая пройдоха завела себе… как бы это помягче… «филиал» существования. Или, по-современному, удалённую работу! Обнаружилось, что она регулярно наведывается в местный магазин. Ну, вы понимаете, не просто так мимо пройти, а с конкретной целью – провести мониторинг ассортимента и качество обслуживания.

Сначала мы просто замечали: сидит она около входа, такая деловая, с видом инспектора. Потом, глядим, ей уже и молочка наливают в блюдечко, и корм какой-нибудь вкусный выносят. Один раз, я видела своими глазами, её даже мороженым угостили! Ну, после такого «аудита» любой пристрастится к месту! Сначала она работала, так сказать, «на удалёнке» – у крыльца. Потом, видимо, показала высокие результаты, и её пригласили «в офис». Стала заходить внутрь!

И вот самый пик! Нам даже доводилось слышать, как охранник магазина, такой суровый мужчина, с кем-то беседовал: «А эта ваша кошка… пакет с кормом вчера распотрошила!» Но говорил он это не со зла, а даже с некой гордостью, как о своём нерадивом, но любимом сотруднике. Её там все знали и подкармливали. Апогей карьеры случился под Новый год. Зашли мы как-то, а наша Муся, как заправская Снегурочка, сладко спит под магазинной ёлкой! Мы её, конечно, сфотографировали. Шикарный был кадр! Прямо символ благополучия и всеобщей любви.

И знаете, что самое интересное? Она нам не изменяла! Почти каждый день наведывалась домой, проверяла, всё ли в порядке, получала положенный паёк. Но вот недавно случился форс-мажор. Пропала на целых три дня! Мы забеспокоились, ходили, друг у друга спрашивали: «А Муся приходила? Нет? Ой, как так! Может, кто забрал?»

И тут у нас в головах, как молния, блеснула догадка. Дочь говорит: «Мам, а давай проверим её… филиал?» Подошли мы к магазину осторожно, смотрим в окно. И что вы думаете? Наша «пропавшая без вести» красавица восседала на самом верхнем ящике, как начальник на совещании! Сытая, ухоженная, довольная. И самое главное – взгляд её был абсолютно отречённым. Увидела нас, ласково так посмотрела… и головку отвернула. Дескать, не отвлекайте, рабочий процесс!

Нам даже неудобно стало! Стоим, краснеем, как будто это мы в чём-то провинились. Хотели сначала спросить у охранника, не видел ли он нашу кошку, но язык не повернулся. Как скажешь-то? «Извините, это наша сотрудница сбежала с головного офиса на запасной аэродром?»

Прошло ещё дня четыре. И вот, под вечер, является к нам Муся. Вошла, как ни в чём не бывало. Обнюхала миску с дорогим кормом, который мы ей, переживая, купили. Понюхала свежее молоко. Я ей кусочек отборной отварной говядинки подала. Она так, снисходительно, понюхала… и пошла наверх, на своё любимое кресло. Устроилась, сладко потянулась и заснула. Рабочая неделя, видать, выдалась напряжённая.

Тут-то мы и раскусили её график! Стала наша домработница и мышеловка на пятидневку работать! Пять дней – в магазине, ответственная должность «генератор хорошего настроения» и ещё на полставки «охранника от грызунов». А на субботу-воскресенье – домой, в родной «загородный дом», на полный пансион и отдых. Как истинный трудоголик с двумя ставками!

Ночью она храпела в моём кресле, а утром, гляжу, сама лапкой дверь на кухню открыла, проверила обстановку, позавтракала и с чувством выполненного долга отправилась… вероятно, на рабочее место. Мы уже и не переживаем.

Вот такая у нас кошка-командировочница! Это вам не просто животное, это – самостоятельная личность с насыщенной социальной жизнью. У неё два дома, два коллектива, два источника питания! Мы раньше радовались, что она такая умница и чистоплотная, а она, оказывается, просто дипломат от природы и гений социального адаптера. Живёт, понимаешь, на две семьи, и все её любят! Главное – вовремя возвращаться с «работы» и делать вид, что соскучилась. Ну а мы делаем вид, что верим.

Вечно недовольный.

История о Валерии, который научился радоваться.

Валерий был человеком, которого сама Вселенная, казалось, создала для того, чтобы испытывать на прочность окружающих. Утро начиналось с ворчания на слишком яркое солнце, которое «лезет в глаза», или на дождь, который «разлил лужи перед домом». Соседи избегали лифта, если видели, что Валерий уже внутри – знали: сегодня он точно будет негодовать на управляющую компанию, которая плохо убирает подъезды.

Валерий был человеком, который мог найти пятно даже на солнце. Если бы ему предложили миллион долларов, он бы возмутился: «Почему не два? И в какой валюте?»

Роковая очередь в магазине.

Но однажды судьба подкинула Валерию урок. Встав в очередь за хлебом, он уже готовился возмутиться медлительности кассира, как вдруг перед ним возник пожилой мужчина в потёртой куртке. Тот неспешно выкладывал на ленту батон, пачку чая, открытку. Валерий заёрзал в очереди: «Ну сколько можно копаться?» Мужчина обернулся и улыбнулся: «Прости, сынок, сегодня плохо себя чувствую».

Разговор на скамейке

Выйдя из супермаркета Валерий увидел, того самого мужчину, который отоваривался перед ним, он сидел на лавке перед магазином. Неожиданно для себя, Валерий подошёл к лавочке

– Можно присесть?

– Подсаживайся, если хочешь! – сказал старик.. – Места хватит, скамейка новая, пахнет свежестью, как в детстве!

Мужчина, представившийся Николаем, рассказал, что полгода боролся за жизнь в онкоцентре. «А знаешь, что там ценишь? – сказал он, глядя на воробьёв. – Звук дождя по подоконнику. Улыбку медсестры. Чашку тёплого чая… Раньше, как ты, злился на всякую ерунду. Теперь понимаю – счастье в мелочах».

Он показал рукой на велосипедиста, который ехал, подпрыгивая на кочках:

– Смотри, как ловко! Наш парк – чемпион по бездорожью, а он – словно ковбой на быке!

Показал на ребенка, уронившего мороженое:

– Вот это повезло муравьям! Пир на весь муравейник!

Валерий сначала не соглашался, пытался вставить своё:

– Да всё это ерунда… Вон, мусор не убрали.

– Точно! – обрадовался Николай. – Видишь, урну переполнило? Значит, народ гуляет, жизнь кипит! Раньше тут пусто было…

Валерий молчал.

– Смотри-ка, дружище, – восхитился он, тыкая пальцем в небо, – облако как шапка мороженого! Красота-то какая!

Вечный недовольник фыркнул:

– Шапка мороженого… Старческий маразм.

К концу беседы Валерий, сам не заметив как, рассмеялся над историей про голубя, который «воровал орехи у белки, но делал это с изяществом артиста балета».

Новый Валерий или новая жизнь старого ворчуна.

На следующий день коллеги недоумевали. Валерий, войдя в офис, вместо привычного «кондиционер дует как в Сибири!» заявил:

– Ого, сегодня прохладно – можно почувствовать себя полярником, не выходя из кабинета!

Он начал замечать мелочи. Облако, похожее на кота? «Вот бы моя жена такое связала!» Лужа у подъезда? «Зато детишек развлечёт – кораблики пускать будут!» Даже к управдому, которого раньше считал врагом человечества, подошёл:

– Юрий Сергеевич, Вся парадная блестит! Вы алмазной пастой её чистите?

А однажды Валерий купил пакет семечек и сел на ту самую парковую скамейку. Когда к нему подлетел голубь, он сказал:

– Держи, приятель. Только учти – шелуха тут для муравьёв, они тебе быстро конкуренцию составят.

И жизнь, которая раньше казалась ему сборником ошибок, вдруг заиграла красками. Потому что благодарность, как оказалось, – это не врождённый талант, а выбор. А выбрать можно даже между ворчанием на дождь и радостью от того, что в сумке завалялся старый зонт, «как раз под цвет дурацких носков, которые заботливая тёща подарила!».

Соседи шептались: «Валерий-то… другой теперь. Цветы на клумбе поливает и детям конфеты раздаёт!» А он просто понял: жизнь – не вечное соревнование с миром, а возможность благодарить. Даже за то, что солнце очень ярко светит, что чайник свистит в такт синицам за окном. И, кажется, птицы теперь пели для него чуть громче… Но Валерий больше не жаловался.

Олимпиада Федоровна и её "олимпийское" меню.

Олимпиада Фёдоровна появилась на свет в год Олимпийских игр в Мюнхене. Отец её, завзятый болельщик и фанат спорта, так расчувствовался у телевизора, когда советская гимнастка взяла золото, что на радостях выдохнул:

– Дорогая, когда родишь, назовём дочку Олимпиадой! Чтобы сразу было ясно: и честь, и сила, и прыть!

Беременная жена, конечно, попробовала было возразить:

– А если она, к примеру, не станет спортсменкой? А выберет рабочую профессию?

Отец отмахнулся:

– Главное – имя победное! А профессия— это дело наживное.

Так и стала девочка Олимпиадой. А отчество у неё, как на грех, было простецкое – Фёдоровна. Олимпиада Фёдоровна. Олимпиада выросла не спортсменкой, а поварихой. Но не простой, а с руками, что, как говорили в селе, «от самого Бога». Так всю жизнь – между сковородкой и пьедесталом.

С юности Олимпиада Фёдоровна тянулась к плите, как кошка к батарее. В десять лет уже жарила блины, в пятнадцать – пекла ватрушки и пирожки, в восемнадцать – научилась варить борщ такой, что дед, попробовав, тихо сказал:

– Липа, (так её звали домашние) Ты покоришь мир… кухонной плитой. – Это не борщ… Это слёзы радости, заправленные сметаной! Это огонь, как олимпийский факел!

Действительно щи у неё были такие, что человек, только нюхнув, уже просил добавку. Пельмени – с тончайшим тестом, как из сказки. А пироги… Пироги у неё выходили с характером: мягкие, тёплые и обволакивающие, как сама Олимпиада Фёдоровна.

Жила она в посёлке Большие Гряды, работала в школьной столовой, но ели у неё не только дети.

Готовила она так, что даже местный священник Геннадий, забывал о постах. Как-то раз, отведав её грибной солянки, он аж прослезился:

– Липочка, да ты… ты как Пифагор в кулинарии! Это же… математика вкуса!

К двадцати пяти она уже заведовала столовой в райцентре. Не столовая, а кулинарный храм! У неё был один секрет: готовила она с душой.

Предложений руки и сердца у неё было больше, чем у какой-нибудь актрисы с телеэкрана. И всякие: и плотники, и ветеринары, и даже один лектор из краевого центра. Тот однажды, отведав её кулебяки, аж встал со стула и произнёс:

– Олимпиада Фёдоровна! Ваша выпечка пробуждает во мне философа. Выходите за меня!

Но она лишь вытерла руки о фартук и ответила:

– У меня муж дома. Не философ, но добрый и любящий.

Муж её, Славик, к слову, был тихий и спокойный, рыбак. Любил тишину, уху и жену.

– Липа, – говорил он жене, – у тебя борщ, конечно, сногсшибательный, но уха у меня лучше.

– Конечно, лучше, – подыгрывала она, – потому что варю её я, а ты – рыбу приносишь.

Вот такая была Олимпиада Фёдоровна. Настоящая золотая медалистка… по кулинарному биатлону: выстрелила вкусом – и попала в сердце.

А отказывала кавалерам всегда с одной и той же фразой:

– Я не для вас, я замужем. А вареники, котлеты, всё что приготовила – это для вас!

Олимпиада давно поняла: мужчины – как кометы. Сверкают, манят, обещают немыслимое, а потом – раз! – и сгорают в атмосфере будней.

Участковый Паша с сараем был ещё цветочки.

– Липа, выйди за меня! – взмолился как-то местный бизнесмен, размахивая букетом из сотни роз. – Куплю тебе остров!

– Алекс, – вздохнула она, – мы в Сибири живём. Ты сначала болота осуши, потом про острова мечтай.

А потом появился поэт. Читал стихи про её глаза, «как два уголька в печи вселенской скорби». Олимпиада вежливо посоветовала ему печь прочистить – и скорбь как рукой снимет.

Самый оригинальный был филолог-энтузиаст:

– Олимпиада! Ты – воплощённая метафора! Стань моей музой, и мы сотворим новую «Одиссею»!

– Спасибо, – кивнула она, – но мой Одиссей уже дома пульт от телевизора ищет.

Её сердце её давно занял Славик – человек, который не обещал ни сараев, ни островов. Просто однажды принёс ей валенки с овчиной, когда она замёрзла на народных гуляниях, и сказал: «Ноги береги, а то без тебя я не смогу». И улыбнулся. Она поняла: любовь – это не метафоры и не розы. Это когда тебя ждут в старых валенках у порога. И никакие кометы не нужны.

Но однажды Олимпиада влюбилась. Не в участкового с сараем, не в поэта со скорбными угольками, а в… французского метеоролога! Пьер, как он сам представился, приехал изучать «сибирский флёр атмосферных аномалий». Носил берет, цитировал Бодлера и утверждал, что борщ – это «деконструированный рататуй души».

– Липа, ты – как ураган в зоне высокого давления! – говорил он, закатывая глаза. – Поедем в Марсель! Будем есть улиток и измерять скорость ветра страсти!

И знаете, она чуть не клюнула. Даже чемодан собрала – правда, вместо кружевного белья сунула туда термос и валенки (на всякий случай). А всё потому, что достопочтенный муж в тот день задержался на работе: спасал от поломки единственный в городе бульдозер. «Романтика!» – вздохнула Олимпиада, представляя, как они с Пьером танцуют возле Эйфелевой башне.

Олимпиада опомнилась, когда Пьер принёс ей билеты на поезд. Она как истинный правдоруб всё высказала своему ухажёру, что она думает об этой ситуации. И французскому ухажеру это не понравилось.

– Знаешь, Пьер, – сказала она, вытаскивая из чемодана запасные валенки, – наш «флёр аномалий» мне как-то роднее в формате мороза под минус сорок. А «улитки»… – она сунула ему в руки банку консервированных грибов, – передай Марселю. Пусть оценит.