Чей труп? Лорд Питер осматривает тело

– Отнюдь, – преспокойно произнес лорд Питер. – Кстати, прекрасный сюжет для детективной истории, не правда ли? Бантер, мы с вами ее напишем, и вы проиллюстрируете ее фотографиями.

– Мыло во рту – вздор! – сказал Паркер. – Это было что-то другое, что вызвало обесцвечивание слизистой.

– Нет, – возразил лорд Питер, – там еще и волосы были. Похожие на щетину. У него была борода.

Он достал из кармана часы и вынул пару длинных жестких волосков, которые лежали между внешней и внутренней крышками.

Паркер покрутил волоски, посмотрел их на свет, изучил под лупой, передал бесстрастному Бантеру и сказал:

– Вы хотите, чтобы я поверил, Уимзи, что человек может, – он хрипло рассмеялся, – сбрить бороду с открытым ртом, а потом куда-то пойти и дать себя убить со ртом, набитым волосами? Вы сумасшедший.

– Я так не говорил, – ответил Уимзи. – Вы, полицейские, все одинаковы – у вас в голове помещается только одна идея. Будь я проклят, если понимаю, как вас вообще берут в полицию. Его побрили после смерти. Мило, не правда ли? Очень веселая работка для парикмахера. Послушайте, сядьте и не топчитесь без толку по комнате. На войне случаются вещи и похуже. Это всего лишь дурацкий шиллинг-шокер[18]. Но вот что я вам скажу, Паркер: мы имеем дело с преступником – незаурядным преступником, настоящим артистом своего дела, наделенным богатым воображением. И это убийство – настоящее законченное художественное произведение. Меня это вдохновляет, Паркер.

3

Доиграв сонату Скарлатти, лорд Питер остался сидеть за роялем, уставившись на свои руки. Пальцы у него были длинные и сильные, с широкими плоскими суставами и квадратными кончиками. Когда он играл, обычно строгий взгляд его серых глаз смягчался, между тем как мягкие линии широкого рта становились более жесткими, как будто для равновесия. Лорд Питер никогда не питал иллюзий насчет своей внешности, его лицо портили длинный узкий подбородок и высокий лоб с залысинами, который подчеркивали гладко зачесанные назад волосы цвета пакли. Лейбористские газеты, смягчая книзу подбородок, изображали его как карикатуру на типичного аристократа.

– Превосходный инструмент, – сказал Паркер.

– Да, неплохой, – согласился лорд Питер, – но для Скарлатти нужен клавесин. Рояль для него слишком современный инструмент – все эти трели и обертоны… Для нашей с вами работы, Паркер, не годится. Вы пришли к каким-нибудь выводам?

– Человек в ванне, – методично начал излагать Паркер, – не был состоятельным человеком, следившим за своим внешним видом. Он был трудягой, безработным, но потерявшим работу лишь недавно. Он бродил в поисках работы и тут-то нашел свой конец. Кто-то убил его, вымыл, надушил, побрил, чтобы сделать неузнаваемым, и положил в ванну Типпса, не оставив следов. Вывод: убийца – сильный мужчина, поскольку убил его одним ударом по затылку; человек хладнокровный и чрезвычайно умный, поскольку проделал свое мерзкое дело, не оставив ни следа; человек богатый и утонченный, поскольку располагал необходимым набором для изысканного туалета; человек со странным, почти извращенным воображением, о чем свидетельствуют две чудовищные детали: то, что он поместил труп в ванну, и то, что он «украсил» его дорогим пенсне.

– Да, в своем преступном деле он своего рода поэт, – согласился Уимзи. – Кстати, ваше недоумение по поводу пенсне разъяснилось. Очевидно, что пенсне никогда не принадлежало покойному.

– Это только ставит перед нами новую загадку. Едва ли убийца любезно подбросил его нам в качестве подсказки для выяснения его личности.

– Да, это вряд ли. Боюсь, этот человек обладает тем, чего недостает большинству преступников, – чувством юмора.

– Довольно мрачного юмора.

– Это правда. Но человек, который может позволить себе шутить в подобных обстоятельствах, это страшный человек. Интересно, что он делал с телом между убийством и экспонированием его в ванне Типпса? А это влечет за собой другие вопросы. Как он его туда доставил? И зачем? Было ли оно внесено в квартиру через дверь, как полагает наш любимый Сагг, или через окно, как думаем мы, основываясь на не слишком убедительных следах, оставленных в саже на подоконнике? Был ли у убийцы сообщник? Действительно ли в деле замешаны Типпс или девушка? Нельзя сбрасывать со счетов эту версию только потому, что к ней склоняется Сагг. Даже идиоты порой случайно высказывают истину. А если нет, то почему именно Типпса выбрали для такого гнусного розыгрыша? Кто-то имеет на него зуб? Кто живет в соседних квартирах? Надо это выяснить. Может, Типпс играет на пианино по ночам над чьей-то головой или наносит ущерб репутации подъезда, приводя к себе дам сомнительного поведения? А может, какие-нибудь неудачливые архитекторы жаждут его крови? Черт возьми, Паркер, должен же быть какой-то мотив. Не бывает преступления без мотива.

– Ну, если только преступник сумасшедший… – неуверенно заметил Паркер.

– Чье помешательство основано на какой-то чудовищной логике. Он не допустил ни одной ошибки – ни одной, если не считать ошибкой волосы, оставленные во рту покойного. Ну, во всяком случае, это не Леви, тут вы правы. Но надо признать, приятель, что ни в вашем деле, ни в моем почти не за что зацепиться, не так ли? И мотива, похоже, не просматривается ни тут, ни там. К тому же нам не хватает двух комплектов одежды, пропавших за прошлую ночь. Сэр Рубен дал тягу, прикрывшись разве что фиговым листком, а таинственная личность объявилась у Типпса, имея на себе только пенсне, чего явно недостаточно для соблюдения приличий. Черт побери! Если бы только я мог найти вескую причину, чтобы официально взять это дело…

Зазвонил телефон. Молчаливый Бантер, о присутствии которого двое других почти забыли, тихо подошел и снял трубку.

– Это пожилая дама, милорд, – сказал он. – Похоже, она глуха – сама ничего не слышит, но спрашивает вас, ваша светлость.

Лорд Питер схватил трубку и так заорал в нее: «Алло!», что от этого звука, казалось, сама эбонитовая трубка могла расколоться. Несколько минут он слушал с недоверчивой улыбкой, которая постепенно становилась шире, пока все его лицо не засияло от восторга. Некоторое время спустя, несколько раз прокричав: «Хорошо! Хорошо!», он повесил трубку.

– Бог мой! – воскликнул он, продолжая сиять. – Вот бойкая старушка! Это миссис Типпс. Глухая, как пень. Никогда прежде не пользовалась телефоном. Но решительная – что твой Наполеон. Несравненный Сагг сделал некое открытие и арестовал малыша Типпса. Старая дама осталась в квартире одна. Последним, что прокричал ей Типпс, было: «Сообщи лорду Питеру Уимзи!» Старушка не дрогнула. Сразилась с телефонной книгой, потом с телефонисткой. Отказов не принимала (она их и не слышала) и добилась своего. Мне она сказала, что готова сделать все, что может, и что под покровительством настоящего джентльмена будет чувствовать себя в безопасности. Ох, Паркер, Паркер! Я готов расцеловать старушку, именно так, как говорит Типпс. Нет, лучше я ей напишу. Впрочем, к черту, Паркер, едем! Бантер, берите свою адскую машину и магний. Заключаем соглашение о сотрудничестве – объединяем два дела и работаем над ними совместно. Сегодня я покажу вам своего покойника, Паркер, а на вашего «вечного жида» взгляну завтра. Я так счастлив, что вот-вот взорвусь. О, Сагг, Сагг, о тебе самом впору складывать сагу! Бантер, мои туфли. Послушайте, Паркер, а ведь ваши, как я догадываюсь, не на резиновой подошве. Нет? Ай-ай, так вы не можете идти. Мы одолжим вам пару. Перчатки? Так. Моя трость, мой фонарик, ламповая сажа, пинцет, нож, коробочки для пилюль – все взяли, Бантер?

– Разумеется, милорд.

– О, Бантер, не обижайтесь. Я в вас не сомневаюсь, я полностью вам доверяю. Какие деньги у нас есть? Хорошо, подойдет. Я был знаком с человеком, Паркер, который упустил знаменитого во многих странах отравителя, потому что турникеты в метро принимают только монеты достоинством в пенни. В билетную кассу стояла очередь, а контролер задержал его, и пока они спорили насчет пятифунтовой банкноты (других денег у него не было), которую он был готов отдать за двухпенсовый проезд до «Бейкер-стрит», преступник благополучно запрыгнул в поезд кольцевой линии и в следующий раз объявился в Константинополе под видом пожилого священника англиканской церкви, путешествующего с племянницей. Ну как, готовы? Вперед!

Они покинули комнату, и Бантер педантично выключил все лампы.

Когда они вышли на Пикадилли, окутанную туманом, сквозь который мерцали огни, Уимзи вдруг резко остановился, воскликнув:

– Подождите секунду, мне кое-что пришло в голову. Если Сагг там, нас ждут неприятности. Нужно действовать в обход.

Он побежал назад, а спутники за время его отсутствия поймали такси.

Инспектор Сагг и подчиненный ему Цербер стояли на страже у дома пятьдесят девять квартала Королевы Каролины и были отнюдь не расположены допускать в дом неофициальных расследователей. Паркера так просто завернуть они не могли, а вот лорд Питер натолкнулся на суровые взгляды и то, что лорд Биконсфилд[19] называл «искусным бездействием». Лорд Питер пытался сослаться на то, что миссис Типпс призвала его по просьбе сына, но на инспектора это никакого впечатления не произвело.

– Призвала! – хмыкнул инспектор Сагг. – Как бы ее саму не «призвали», если она не поостережется. Не удивлюсь, если она тоже окажется замешанной в этом деле, только она такая глухая, что толку от нее никакого.

– Послушайте, инспектор, – сказал лорд Питер, – какой смысл быть таким непреклонным? Лучше бы вы меня впустили, вы же знаете, что в конце концов я туда все равно войду. Черт побери, я же не выхватываю кусок хлеба изо рта ваших детей. Мне ведь никто не заплатил за то, что я нашел для вас изумруды лорда Аттенбери.

– Моя обязанность не пускать внутрь посторонних, – угрюмо ответил инспектор Сагг, – и я никого туда не пущу.

– Я и слова не сказал насчет посторонних, – возразил лорд Питер, усаживаясь на ступеньку, чтобы обстоятельней продолжить дискуссию, – хотя, не спорю, осторожность – вещь хорошая, если с ней не перебарщивать. Золотая середина, Сагг, как говорит Аристотель, уберегает от превращения в золотого осла[20]. Вы когда-нибудь были золотым ослом, Сагг? Мне доводилось. Потребовался целый сад роз, чтобы расколдовать меня… «Ты – мой прекрасный розовый сад, роза моя единственная – это ты»[21], – пропел он.

– Я не собираюсь тут больше с вами препираться, – сказал порядком измученный Сагг. – И так все плохо. Черт бы побрал этот телефон. Эй, Которн, пойди послушай, в чем там дело, если эта старая карга впустит тебя в комнату. Закрылась там у себя и воет – от одного этого хочется плюнуть на всю преступность и бежать отсюда без оглядки.

Вернулся констебль и доложил:

– Это из Ярда, сэр. – Он виновато кашлянул. – Шеф велел оказать лорду Питеру Уимзи всяческое содействие, сэр. – Констебль безучастно отошел в сторонку с непроницаемым взглядом.

– Пять тузов![22] – весело сказал лорд Питер. – Шеф – близкий друг моей матери. Хода у вас нет, Сагг, и нет смысла делать вид, что у вас на руках фулл хаус[23]. Я собираюсь сделать ваш «полный дом» еще полнее.

Он вошел в подъезд вместе со своими спутниками.

Тело было увезено несколькими часами ранее, и когда ванная комната и вся квартира были обследованы невооруженным глазом и с помощью фотоаппарата компетентного Бантера, стало очевидно, что настоящую проблему представляет собой старая миссис Типпс. Ее сына и служанку забрали, а друзей, похоже, у них в городе не было, если не считать нескольких деловых знакомых Типпса, но миссис Типпс не знала даже их адресов. Остальные квартиры в доме занимали: семья из семи человек, уехавшая на зиму за границу; вернувшийся из Индии одинокий пожилой полковник с суровыми манерами, живший со слугой-индийцем; и на третьем этаже – весьма респектабельная семья, которую шум над их головами доводил до крайней степени возмущения. Муж, когда лорд Питер обратился к нему, еще выказал некоторую человеческую слабость, но миссис Эпплдор, внезапно появившаяся в теплом халате, выручила его из неприятного положения, в которое он чуть было не попал.

– Прошу прощения, – сказала она. – Боюсь, мы не можем вмешиваться никоим образом. Дело чрезвычайно скверное, мистер… простите, не расслышала вашего имени, и мы всегда предпочитаем не иметь дела с полицией. Разумеется, если Типпсы невиновны – а я уверена… я надеюсь, что это так, – то это для них большое невезение, но должна сказать, что обстоятельства кажутся мне, и Теофилусу тоже, весьма подозрительными, и я бы не хотела, чтобы потом говорили, что мы помогали убийцам. Нас даже могут счесть сообщниками. Вы, конечно, еще молоды, мистер…

– Дорогая, это лорд Питер Уимзи, – мягко перебил ее Теофилус.

На нее это не произвело особого впечатления.

– Ах вот как, – сказала она. – Полагаю, вы дальний родственник моего покойного кузена, епископа Карисбрукского. Бедняга! Вечно он становился жертвой всяких мошенников, так и умер, не научившись их распознавать. Кажется, вы унаследовали от него это качество, лорд Питер.

– Сомневаюсь, – ответил Уимзи. – Насколько мне известно, он доводится мне всего лишь свойственником, хотя «мудр тот ребенок, который знает, кто его отец»[24]. Поздравляю вас, дорогая леди, с тем, что вы принадлежите к другой половине рода. Надеюсь, вы простите мне вторжение посреди ночи, хотя, как вы заметили, это семейная привычка. Тем не менее я благодарен вам за возможность лицезреть вас в этом наряде, который вам очень к лицу. Не беспокойтесь, мистер Эпплдор. Думаю, лучшее, что я могу сделать, это отвезти старую даму к моей матери и устранить для вас помеху в ее лице, иначе в один прекрасный день христианские чувства возьмут над вами верх, а нет ничего хуже, чем христианские чувства, нарушающие домашний уют. Доброй ночи, сэр… Доброй ночи, дорогая леди… Я просто в восторге от того, что вы позволили мне к вам заглянуть.

– Ну уж! – сказала миссис Эпплдор, когда дверь за ним закрылась.

– «Спасибо, Господи, за милость, что день мой первый улыбкой осенила»[25], — промурлыкал лорд Питер, – и научила меня быть несдержанно наглым, когда мне это нужно. Язва!

В два часа пополуночи лорд Питер Уимзи в машине друга прибыл в Денвер-хаус – за́мок Денвер – в обществе глухой старой дамы с допотопным чемоданом.

– Я очень рада видеть тебя, дорогой, – сказала вдовствующая герцогиня как ни в чем не бывало. Она была пухлой невысокой женщиной с совершенно седыми волосами и изящными руками. Внешне она настолько же отличалась от своего второго сына, насколько была похожа на него характером; ее черные глаза весело блестели, а отточенность манер и жестикуляции выдавали непоколебимую решительность. На плечах у нее была очаровательная пелерина из «Либерти»[26]. Герцогиня сидела и наблюдала за тем, как лорд Питер поглощает холодную говядину с сыром так, словно его приезд в столь неурочный час, да еще и в нелепой компании, был самым что ни на есть обычным явлением, что в случае с ее сыном соответствовало действительности.

– Вы уложили старую даму? – спросил лорд Питер.

– Да, дорогой. Какая поразительная женщина, не правда ли? И такая отважная. Она мне сказала, что раньше никогда не ездила на машине. Но она считает тебя очень славным молодым человеком, дорогой, и, что очень мило с ее стороны, ты напоминаешь ей ее сына. Бедный мистер Типпс. Что заставило твоего приятеля инспектора предположить, будто он способен кого-то убить?

– Мой приятель инспектор… нет-нет, матушка, спасибо, больше не нужно… решительно намерен доказать, что незваный гость в ванне Типпсов это сэр Рубен Леви, который таинственно исчез из дома прошлой ночью. Он рассуждает так: с Парк-лейн исчез джентльмен средних лет без одежды; в Баттерси появился джентльмен средних лет без одежды – следовательно, это один и тот же человек. Что и требовалось доказать. И он упек Типпса в тюрьму.

– Ты излагаешь слишком общо, дорогой, – мягко сказала герцогиня. – Почему надо арестовывать мистера Типпса, даже если это один и тот же человек?

– Саггу надо арестовать хоть кого-нибудь, – ответил лорд Питер, – и он уцепился за одно незначительное доказательство, которое очень отдаленно подтверждает его версию, только оно разлетится вдребезги перед свидетельством моих собственных глаз. Прошлым вечером, примерно в четверть десятого, некая молодая особа, дефилировавшая по Баттерси-парк-роуд с целью, известной только ей самой, увидела джентльмена в меховом пальто и цилиндре, медленно шедшего под зонтом, вчитываясь в названия улиц. Он выглядел несколько растерянным, поэтому не страдающая особой робостью девушка подошла и поприветствовала его. «Не могли бы вы мне сказать, – обратился к ней загадочный прохожий, – ведет ли эта улица на улицу Принца Уэльского?» Девушка ответила утвердительно и шутливо спросила, каковы его планы на вечер и все такое, – впрочем, эту часть их беседы она передала лишь в самых общих чертах, поскольку изливала душу перед Саггом, а ему благодарное отечество платит за поддержку чистоты и возвышенности идеалов. Так или иначе, незнакомец сказал, что не может в данный момент уделить ей внимание, потому что спешит на некую встречу. «Мне нужно идти, меня ждут, дорогая» – так она передала его слова. И прохожий зашагал по Александра-авеню к улице Принца Уэльского. Девушка с удивлением все еще смотрела ему вслед, когда к ней подошла подруга и сказала: «Не трать время попусту. Это Леви. Я знавала его, когда жила в Вест-Энде. Девочки называли его неподкупным простаком». Имя приятельницы она скрыла, учитывая подтекст ситуации, но готова была поручиться, что подруга именно так и сказала. Она и думать забыла об этой встрече, пока молочник утром не принес новость о событиях в квартале Королевы Каролины. Тогда она отправилась туда, хотя обычно избегает общения с полицией, и спросила у какого-то официального лица, были ли у мертвого джентльмена борода и очки. Узнав, что очки есть, а бороды нет, она невзначай обронила: «Ну, значит, это не он». «Не кто?» – поинтересовался ее собеседник, схватив ее за шиворот. Такова ее история. Сагг, разумеется, пришел в восторг и засадил Типпса в тюрьму на этом основании.

– Боже мой! – воскликнула герцогиня. – Надеюсь, у бедной девушки не будет из-за этого неприятностей.

– Не думаю, – ответил лорд Питер. – Кому действительно достанется, так это Типпсу. Кроме всего прочего, он сделал глупость. Я вытянул это из Сагга, хотя он скрывал эту информацию от меня до последнего. Похоже, Типпс запутался с поездом, на котором возвращался из Манчестера. Сначала сказал, что приехал домой в десять тридцать, потом полицейские нажали на Глэдис Хоррокс, и та призналась, что хозяин вернулся только без четверти двенадцать. Тогда Типпс, которого попросили объяснить расхождение, запинаясь и путаясь, сообщил сначала, что опоздал на поезд. Сагг отправился на вокзал Сент-Панкрас и выяснил, что он оставил дорожную сумку в камере хранения в десять. Типпса снова попросили объяснить несовпадение. Он, еще больше запинаясь, сказал, что просто гулял несколько часов, встретил приятеля, кого именно, не может сказать, потом – что никакого приятеля он не встречал и не помнит, что делал все это время, почему не забрал сумку из камеры хранения, когда на самом деле вернулся домой и откуда у него синяк над глазом. По сути дела, вообще ничего не мог объяснить. Снова допросили Глэдис Хоррокс. На этот раз она сказала, что Типпс вернулся в половине одиннадцатого, а потом призналась, что не слышала, как он вошел в дом. Почему не слышала, не знает. И почему первый раз сказала, что слышала, тоже не может сказать. Потом разрыдалась. Из-за этих противоречивых показаний подозрения у всех только усилились. Обоих посадили за решетку.

– Судя по тому, что ты рассказываешь, дорогой, – сказала герцогиня, – все это выглядит очень запутанно и не слишком достойно. А бедного мистера Типпса всегда так расстраивало любое проявление недостойного поведения.

– Хотел бы я знать, что он делал все это время, – задумчиво произнес лорд Питер. – На самом деле я не верю, что он мог кого-то убить. А кроме того, этот тип был мертв к тому времени уже сутки, а то и двое, хотя слишком полагаться на свидетельство врача не стоит. Весьма занятная задачка.

– Очень любопытно, дорогой. Но как печально то, что случилось с сэром Рубеном. Я должна написать несколько строк леди Леви; когда-то я была хорошо с ней знакома, в Хэмпшире, когда она была еще девочкой. Тогда ее звали Кристиной Форд, и я помню, какой скандал разразился, когда она вышла замуж за еврея. Это было еще до того, как он сколотил состояние в нефтяном бизнесе в Америке. Семья хотела, чтобы она вышла за Джулиана Фрика, который впоследствии сделал отличную карьеру и был связан с их семьей, но девушка влюбилась в этого мистера Леви и сбежала с ним. Он был очень красив тогда, надо признать, дорогой, на этакий иностранный манер, но у него ничего не было за душой, и семье не нравилось его вероисповедание. Конечно, в нынешние времена мы все в некотором роде евреи, и семья не возражала бы так бурно, если бы он притворился кем-то другим, как тот мистер Саймонс, с которым мы познакомились у миссис Порчестер и который всем говорил, что его нос имеет истоки в Италии эпохи Ренессанса, потому что он якобы ведет свой род от Ла Белла Симонетта[27] – так глупо, дорогой, как будто кто-то ему верил. Но я не сомневаюсь, что среди евреев есть очень хорошие люди, и лично я уважаю их веру, хотя, конечно, некоторые обычаи кажутся странными: то, что они не работают по субботам, делают обрезание бедным маленьким детям, что все у них связано с новолунием, и это необычное мясо, которое они едят и которое называется словом, похожим на жаргонное, и то, что они никогда не могут съесть кусочек бекона на завтрак. Тем не менее брак был заключен, и для девушки это обернулось к лучшему, раз она его так любила, хотя молодой Фрик был ей очень предан, и они до сих пор остаются добрыми друзьями. Не то чтобы у них была настоящая помолвка – только некое взаимопонимание с ее отцом, но он так и не женился, знаешь ли, и живет один в том большом доме рядом с госпиталем, хотя теперь он очень богат и знаменит, и я знаю, что многие хотели заполучить его, например леди Мейнуоринг для своей старшей дочери, хотя, помню, тогда было много разговоров о том, что едва ли стоит ожидать, что хирурга примут в такой напыщенный дом, – люди всегда находят повод посудачить.

– Видно, леди Леви обладала особым даром привораживать людей, – сказал лорд Питер. – Вот и «неподкупный простак» Леви попался.

– Истинная правда, дорогой, она была восхитительной девушкой, и говорят, что ее дочь пошла в нее. Я упустила ее из виду после ее замужества, и ты знаешь, что твой отец не слишком жаловал деловых людей, но все говорили, что они стали образцовой парой. На самом деле вошло чуть ли не в поговорку, что сэра Рубена свои любят так же, как ненавидят чужие. Я не имею в виду иностранцев, дорогой, – просто иносказательное выражение вроде «в людях ангел, а дома черт», только наоборот, напоминает «Путешествие Пилигрима»[28].

– Да, – согласился Питер, – рискну предположить, что одного-двух врагов старик себе нажил.

– Десятки, дорогой. Такое ужасное место этот Сити, не правда ли? Скопище Исмаилов – хотя не думаю, что сэру Рубену понравилось бы это сравнение, как ты считаешь? Это ведь, кажется, означает «незаконный» или «неправильный» еврей? Я всегда путаю всех этих персонажей Ветхого Завета.

Лорд Питер рассмеялся и зевнул.

– Думаю, я посплю часок-другой, – сказал он. – Мне нужно быть в городе к восьми – Паркер придет на завтрак.

Герцогиня взглянула на часы, показывавшие без пяти три.

– Я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак в половине седьмого, дорогой, – сказала она. – Надеюсь, у тебя в комнате все в порядке. Я велела положить в постель грелку – эти льняные простыни такие холодные. Можешь вытащить ее, если будет мешать.

4

– Итак, Паркер, – сказал лорд Питер, отодвигая кофейную чашку и раскуривая традиционную после завтрака трубку, – возможно, вы считаете, что вас это к чему-то ведет, а вот мне кажется, что я ничуть не продвинулся со своей «ванной» загадкой. Вы что-нибудь там еще делали после того, как я ушел?

– Нет. Но я побывал на крыше сегодня утром.

– Вам два очка – какой вы активный, черт возьми! Слушайте, Паркер, я думаю, эта наша кооперативная схема отлично работает. Гораздо легче делать чужую работу, чем свою, – дает восхитительное ощущение того, что ты вмешиваешься не в свое дело, раздаешь ненужные приказы, да еще и блаженствуешь оттого, что есть на кого спихнуть свою работу. Ты мне – я тебе. Удалось что-нибудь найти?

– Не много. Конечно, я искал следы ног, но, естественно, после такого дождя ничего не осталось. Разумеется, будь это детективный роман, то дождь прошел бы вовремя, за час до совершения преступления, и мы имели бы прекрасный комплект следов, оставленных между двумя и тремя часами утра. Но поскольку здесь – реальная жизнь, происходящая в Лондоне в ноябре месяце, то с таким же успехом мы могли бы искать следы в Ниагарском водопаде. Я обследовал соседние крыши и пришел к веселенькому заключению, что любой человек из любой чертовой квартиры в этом чертовом ряду домов мог это сделать. Все лестничные клетки открываются на крышу; крыша довольно плоская, по ней можно гулять, как по Шафтсбери-авеню. Тем не менее я нашел кое-какое доказательство, что труп протащили именно таким способом.