Зов пустоты

Он встретил девушку — по скупому, нехотя рассказанному повествованию Харди, которого я выпытывала долгими вечерами, — с внешностью ангельской, почти неземной, но с постоянным присутствием дьявола на плече. Светлая снаружи, тёмная внутри — классическое сочетание, губящее молодых мужчин с незапамятных времён.

Она работала в прачечной — адское пекло пара и мыльной пены, непосильная ноша для хрупких девичьих плеч, но вариантов у неё было не много. В то непростое время стремительно росла безработица, как эпидемия охватывала город за городом, многие семейные предприятия один за другим закрывались, опускали железные ставни, безвозвратно терялись рабочие места. Люди в отчаянии хватались за любую возможность, притыкались туда, где хоть что-то платят, не вникая особо, за что и на каких условиях.

Так и она, происходившая из семьи не сказать чтобы благополучной материально — скорее бедной, но при этом удивительно сплочённой, крепко державшейся друг за друга, — вынуждена была принять абсолютно любую работу, какую только предложат, чтобы обеспечить хотя бы саму себя, не быть обузой для родных, которым и так приходилось нелегко.

Пол в то время не был беспризорником в прямом смысле слова, не жил на улице — оба брата, и он, и Харди, формально проживали под одной крышей с матерью, в старом доме на две семьи. Но та к тому моменту окончательно ушла в свой параллельный мир, всё чаще и чаще стала заваливать себя горами дешёвых бульварных романов да пожелтевшими газетами, или прожигала и без того воспалённые глаза у телевизора, накручивая немалые по тем временам суммы бесконечными звонками на горячую линию викторин, чтобы торжествующе сообщить ответ на идиотский вопрос и выиграть обещанный миллиард долларов.

В это тяжёлое время мальчишки обслуживали себя сами, как могли, на ощупь, методом проб и ошибок — готовили из того, что находили в пустеющем холодильнике, штопали одежду неумелыми пальцами, экономили на всём.

И вот на жалкие вырученные копейки, Пол забежал в ту самую прачечную, волоча за собой тяжёлый мешок с завонявшейся грудой белья — накопившейся за недели безалаберности и откладывания на потом. Энни, заметив его беспомощные попытки справиться с механизмом старой стиральной машины, предложила ему помощь. И в процессе, стоя рядом у гудящей машины, они заболтались. Затем заболтались, пока бельё стиралось в четыре долгих захода. Потом заболтались ещё, пока он ждал терпеливо конца её рабочего дня, сидя на жёсткой лавке у окна, перед тем успев утащить всё чистое и свежепахнущее домой и вернуться обратно. Затем они заболтались, пока он провожал её домой долгим, извилистым маршрутом — петляя кругами по знакомым улицам, сворачивая «случайно» не в тот переулок, останавливаясь у витрин, поворачивая обратно с деланным удивлением и снова сворачивая не туда.

И так они заболтались по пути к своей будущей совместной квартире, где им было предназначено болтать ещё целую жизнь.

Они прожили вместе не слишком долго, всего пару лет — мгновение по меркам вечности, — но всегда, каждый день этих лет, в полнейшей гармонии, в том редком, почти мистическом взаимопонимании, которое дано не каждой паре. Даже Харди, сдержанный и не склонный к сентиментальности, признавался мне однажды поздним вечером, после рюмки виски, что искренне завидовал их безмятежному, светлому счастью. Но счастье, как известно, требует жертв. И иногда эти жертвы непомерно велики, чудовищны.

Мне неизвестно — как, впрочем, и никому другому, кроме самого Пола, — что же на самом деле случилось в тот проклятый день между ними. Что именно стало тем роковым, необратимым поворотом, который в одно мгновение безжалостно отнял две жизни — одну навсегда, другую обрёк на вечные муки совести.

Весь тот день, по обрывкам свидетельских показаний, у них проходил в нарастающем напряжении, в какой-то тяжёлой, гнетущей атмосфере — по неясным для посторонних причинам, которые не могли объяснить даже себе. Струна между ними натягивалась постепенно, миллиметр за миллиметром, с утра до вечера, чтобы к ночи наконец лопнуть с оглушительным треском — разразиться долгой, громкой, болезненной для обоих ссорой, перейти в горькие слёзы, в краткое, натянутое примирение через силу, и снова взорваться громом острых, как отравленные стрелы, слов, что вонзались прямо в самое сердце, разрывая его на части.

Энни вышла на узкий балкон их квартиры, чтобы закурить и немного передохнуть, остыть, возможно — принять какое-то важное, переломное решение. Пол последовал за ней через несколько минут — в отчаянной попытке приласкать, обнять её за плечи, прижаться и забыть, стереть из памяти всё то ужасное, что между ними случилось, все те слова, которые нельзя взять обратно.

Но она пошла на попятную, отшатнулась — и снова посыпались крики, едкие, ядовитые слова, обвинения, резкая, звонкая пощёчина, обнажившая красный вспухающий след на щеке Пола.

А дальше... В отчаянной попытке её успокоить, удержать, прижать к себе, не дать уйти, он шагнул вперёд слишком резко, слишком неосторожно. Она инстинктивно отшагнула назад, к перилам, он потерял равновесие и навалился на неё всем своим телом, всей своей тяжестью.

От их горячей, всепоглощающей любви, от их страсти, от их совместных мечтаний о будущем осталось лишь маленькое голубое пятно платья на холодной земле.

Пол не скрывал обстоятельств произошедшего, он был первым, кто увидел её лицо, из которого на него смотрела лишь пустота. Его признали виновным в непредумышленном убийстве. На этом кончается хроника его жизни.

Его путь не оборвался, он словно перетекает в новую главу. Она пишется дальше — не размашистыми штрихами, а едва заметными, робкими мазками. В этих мазках — день, когда он впервые решился выйти из дома один, словно пробуя заново измерить мир шагами. В них — его первая неловкая шутка, слетевшая с губ и зависшая в тишине, точно тонкий мыльный пузырь, дрожащий от любого дыхания. В них — момент, когда он, сам того не заметив, назвал этот дом своим и не поспешил взять слова обратно.

Он ещё не хозяин этой планеты. Он даже не гость — он путник, забрёдший в чужую страну после долгого плена, где каждый звук кажется слишком громким, а каждый цвет — подозрительно ярким. И я буду рядом. Не наставником, не судьёй — просто тихим маяком. Чтобы в минуты, когда внутри него сгущается ночь, напомнить: что даже самая чёрная ночь кончается рассветом. Даже если в этом рассвете навсегда останется голубое пятно на холодном камне. Это наш крест. Мы понесём его дальше. Потому что дом — не там, где нет боли. Дом — это там, где тебе позволят быть сломленным, и всё равно будут ждать к ужину.

Глава 8

Луис смердит казёнными духами за три копейки и вонью собственной трусости — я просёк это ещё тогда, на той гнилой свалке, когда эта крыса просто сунула мне, заливаясь соловьём про «лёгкий навар». Лёгкий, мать его. А теперь этот груз Рэнни, что я в панике бросил на элеваторе, висит на моей шее тяжелее покойницкого креста. К Рэнни не ведут прямые дороги — к нему ведут только лабиринты с мёртвыми концами. А Луис — так, мелкая сошка, муха дохлая, что увязла в одной из его паутин.

Я сижу на ледяном подоконнике своей комнаты, дымлю одну за другой — пальцы уже жёлтые, как у покойника. За стеклом — копия того самого балкона. Иногда мне мерещится голубое пятно на нём. Сейчас вижу только чёрный асфальт двора да одинокий фонарь, вокруг которого вьётся мошкара. Как я, блядь. Кручусь вокруг одной мысли: как остаться в живых.

Луис — единственная ниточка. Он сам ящики в руки не брал, с водилой не контактировал. Он только «слыхал» да «передал». И теперь ссыт кипятком. Его страх — единственный мой инструмент. Надо заставить эту ниточку потянуться в обратную сторону.

Я не строю воздушных замков. Внутри — тихая, ледяная пустота, та самая, что знакома по первым ночам за решёткой. Страх сдох. На его месте — холодный, механический расчёт, как у мясника на бойне.

Я прокручиваю каждое слово Луиса. У него есть девушка. Мадлен. Горбатится официанткой в закутке у центрального вокзала. Он её любит — до потери пульса. Всем подряд фотку суёт под нос. Это слабость. В нашем мире любая привязанность — это и рычаг, и мишень одновременно.

На рассвете я выползаю наружу. Вроде бы просто так, без определённой цели, будто на обычную прогулку подышать воздухом. Но ноги сами волокут меня в те кварталы, где обитает Луис. становлюсь тенью, призраком среди прохожих. Наблюдаю, запоминаю каждую мелочь. Смотрю. Он вываливается из невзрачного таунхауса, крутит башкой по сторонам — дёрганый, как наркоша или загнанное животное. Топает в солярий через квартал. Не за загаром, ясен хрен. Там его контора, там он встречается с верхушкой. Я устраиваюсь в тёмной нише подъезда напротив, задираю воротник до самых ушей, руки запихиваю поглубже в карманы. Стою, как каменный, и смотрю.

Через час он выходит оттуда уже не один. С ним двое. Не здешние. Морды незнакомые, скуластые, каменные. Поставка Рэнни, выходит, не даёт покоя не только мне — цепочка тянется дальше, глубже. Луис что-то им горячо доказывает, втирает, заливается соловьём, размахивает руками, как утопающий. Они слушают молча, стоят как истуканы — ни тени эмоций на лицах, ни намёка на понимание или жалость. Моё сердце бьётся медленно и глухо, как тяжёлый молот по наковальне. Значит, прессовать его уже начали. Сверху.

Я продолжаю ждать. Слежка — это особая медитация, почти молитва. В ней нет места панике, суете, лишним движениям. Только терпение, выдержка, холодный расчёт. Как тогда, за решёткой, когда время тянулось совсем по-другому — густое и вязкое, как патока, когда каждый день был похож на предыдущий, и нужно было научиться ждать.

К вечеру он направляется к Мадлен. В то самое бистро у центральной станции. Я вижу её через витринное стекло — она улыбается посетителям, светлые волосы аккуратно собраны в пучок на затылке, руки ловко наливают кофе в чашки. Вижу, как лицо Луиса размягчается, расплывается, когда он смотрит на неё — весь страх уходит, остаётся только нежность, слабость, привязанность. На мгновение мне почти жаль его становится. Почти.

Потом всплывает в памяти ровный, бесцветный голос Рэнни: «Проблемы имеют свойство растворяться. Люди — тоже». И вся жалость испаряется, как плевок на раскалённой печке.

Я поджидаю его, когда он выходит после окончания её смены. Стою в темноте, скрытый тенями, и наблюдаю. Он направляется к своей потрёпанной иномарке — видавшей виды развалюхе с облупившейся краской и помятым крылом. Копается в карманах куртки, ищет ключи, нервно шарит руками то в одном кармане, то в другом.

— Луис, — произношу я тихо, едва слышно, выходя из густой тени подворотни.

Он вздрагивает всем телом, будто его током ударили. Резко оборачивается ко мне. Глаза выпучены, расширены от ужаса, в них читается животный, первобытный, неприкрытый страх — тот самый, что заставляет загнанного зверя метаться в клетке.

— Ты?! Чёрт возьми… Как ты… — голос его дрожит, срывается на хрип.

— Поговорить надо, — говорю я спокойно, ровно, без лишних эмоций.

— Я ни при чём! Клянусь тебе, я всего лишь передал информацию! Просто передал! — он почти визжит, голос срывается на фальцет, и он бросает тревожный взгляд через плечо, проверяя, не идёт ли кто-то ещё.

— Как с ним связаться? — спрашиваю я, делая паузу, чтобы слова улеглись в его сознании. — Или как выйти на тех, кто с ним связан. Рэнни хочет получить своё обратно. Я хочу остаться в живых. А ты, — я делаю медленный, размеренный шаг вперёд, и он инстинктивно отступает назад, прижимаясь спиной к холодному металлу автомобильной двери, — ты хочешь, чтобы твоя Мадлен и дальше улыбалась по утрам. Чтобы она продолжала наливать кофе посетителям и возвращалась домой целой и невредимой. Ясно излагаю?

Я не повышаю голос. Не кричу, не угрожаю открыто. Говорю ровно, тихо, почти беззвучно, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду. Взгляд ломает человека быстрее любого крика, любых угроз. Я это знаю. Я видел, как ломаются люди — видел за решёткой, в камерах, на этапах. Видел, как крепкие с виду мужики превращались в дрожащих от страха детей.

Луис пахнет теперь не просто страхом — от него исходит концентрированная, животная паника, густая и осязаемая, которая сочится из каждой поры вместе с холодным потом, несмотря на ночной пронизывающий холод в узком переулке за его домом. Я прижимаю его к грубой кирпичной стене возле ржавых мусорных контейнеров, от которых несёт гнилью и помоями, и он съеживается, инстинктивно пытается втянуть голову в плечи, как побитая дворовая собака, которая уже привыкла ждать очередного удара.

— Прямого номера нет! — бормочет он сбивчиво, задыхаясь. — Нет его, понимаешь? — Его голос дрожит, срывается. Глаза бегают из стороны в сторону, как загнанные в угол мыши, ищущие спасения. — Клянусь. Есть только связные. Я знаю одного… Виктор. Он как почтовый ящик. Просто передаточное звено. Сам ничего не решает.

Виктор. Почтовый ящик. Промежуточное звено в длинной, запутанной цепи. Это даже хуже, чем полное ничего. Обращаться к такому посреднику — всё равно что кричать в глухую, забетонированную шахту, уходящую вглубь на сотни метров. Ответа можно особо не ждать, а вот шума, внимания ненужных людей наделаешь предостаточно. Но выбора у меня не было. Совсем не было.

— Я всего лишь посыльный! — он почти умоляет, хватает меня за рукав дрожащими пальцами. — Мне дали контакт, я передал его тебе! Ты же сам понимаешь, я ничтожное звено… Я никто!

— Понимаю, — произношу я тихо, медленно, и моя тишина, кажется, пугает его куда больше, чем крик или открытая угроза. — Прекрасно понимаю, что из-за этого твоего «маленького звена» мой друг сейчас гниёт где-то в земле с пулей в затылке. А я должен отвечать за груз, которого у меня больше нет, и за деньги, которых я в глаза не видел и в руках не держал.

Я не злюсь на него. Совсем не злюсь. Злость — горячая, стремительная, обжигающая — выгорела дотла в ту самую ночь, когда всё полетело к чертям, сменившись леденящим душу до костей осознанием той полной, абсолютной ямы, в которую я провалился по самое горло. Луис был просто такой же крысой в этой грязной городской канализации, как и я сам. Только ему повезло больше — он успел юркнуть и спрятаться в свою тёмную норку, а я оказался на виду, под прожекторами, на открытом пространстве без укрытия.

— Кто твой контакт? — спрашиваю я, не отпуская его взгляда.

— Виктор… — выдавливает он из себя. — Он как… диспетчер какой-то. Передаточное звено. Я его даже в глаза не видел! — Луис залпом выпаливает информацию, словно надеясь, что сам объём выданных сведений каким-то чудом спасёт его шкуру, отведёт от него беду.

— Номер давай, — коротко бросаю я.

Он дрожащими, непослушными пальцами лезет во внутренний карман куртки, вытаскивает потёртый телефон, начинает судорожно листать контакты. Жмурится при этом, словно от острой физической боли, будто каждая цифра причиняет ему мучения. Наконец диктует номер — медленно, по одной цифре, голос срывается. Я повторяю их про себя, раз за разом, методично вбивая в память каждую комбинацию. Это не выход из ситуации. Совсем не выход. Это всего лишь дверь в следующую, ещё более тёмную, ещё более опасную комнату этого бесконечного лабиринта, из которого, кажется, нет пути назад.

— Что ему сказать? — спрашиваю я, глядя на Луиса, который теперь выглядит не просто испуганным или загнанным, а совершенно опустошённым, выжатым, словно из него высосали все жизненные соки

— Скажи правду… — он медленно выдыхает воздух из лёгких, и в его покрасневших, влажных глазах мелькает что-то вроде жалости, сочувствия. — Только правду. Скажи, что сделка провалилась. Что закупщик оказался переодетым волком, подставой. Что Марко убит, груз украден, а ты чудом унёс ноги, еле вырвался живым. И… и попроси аудиенции. Прямого разговора с теми, кто принимает решения. Это всё, что ты можешь сделать в такой ситуации. Правда — единственная валюта, которая у тебя осталась в этой игре. Единственное, чем ты ещё можешь торговать.

В его словах была своя жалкая, извращённая, но железная логика. Ложь в их мире раскусывали мгновенно — эти люди чуяли фальшь за версту, как акулы кровь в море. А правда… правда могла вызвать гнев, ярость, жажду мести, но она же могла и обозначить тебя как проблему особого рода — проблему, которую нужно не просто устранить одним выстрелом в затылок, а изучить, разобрать по косточкам, понять масштаб ущерба. Как искреннее признание вины, которое иногда спасает жизнь.

Я медленно отхожу от него, оставляя его прислонённым к холодной, шершавой кирпичной стене, среди вони помоек и гниющих отбросов. Он не сказал мне «удачи» на прощание. Не пожелал ничего. Мы оба прекрасно знали, что удача здесь абсолютно ни при чём. Здесь работали совсем другие законы — жестокие, беспощадные, неумолимые.

Я сижу не на своём привычном подоконнике, не в своей комнате, а в гулком, пропахшем едкой хлоркой и безысходной тоской зале ожидания автовокзала. Место идеальное для таких дел: вокруг снуют люди-призраки, проходные тени без лиц и имён, никаких лишних любопытных глаз, вечный серый полумрак и монотонный фон из механических объявлений о рейсах и задержках. Телефон в моих руках — дешёвая одноразовая трубка, купленная за наличные в мутной лавке у вокзала, без регистрации, без следов.

Передо мной на тусклом экране горит номер — тот самый, который выложил мне Луис, вымолив пощады.

Мой план тоньше паутины и в сто раз рискованнее прыжка через пропасть с завязанными глазами. Я понимал — позвонить и скулить «Я всё улажу» — самоубийство. Связной на такое даже ухом не поведёт, просто положит трубку и забудет о моём существовании. Нужно было стать не жалким просителем с протянутой рукой, а… проблемой посерьёзнее. Такой проблемо, которую мелкая сошка на том конце провода не посмеет разгребать самостоятельно. Проблему, которую по инерции, как бракованный, но опасный груз, перешлют наверх. Мне нужно было заставить этот безликий механизм — этот «почтовый ящик» — захлопнуться и переадресовать меня туда, где решения принимают те, у кого в руках не только кошельки, но и судьбы.

Я набираю номер медленно, проверяя каждую цифру. Долгие, бесконечные гудки в трубке. Казалось, они будут звучать вечно, пока у меня не лопнут барабанные перепонки. Сердце колотится не в груди — оно поднялось куда-то в глотку, тяжёлым, горячим комом, мешающим дышать.

— Алло, — наконец раздаётся в трубке. Голос мужской, совершенно нейтральный, тщательно лишённый каких-либо отличительных черт, эмоций, интонаций. Голос человека, который просто выполняет свою механическую функцию, как автомат по продаже билетов.

— Пол Кестнер, — представляюсь я, сглатывая. — Звоню по поводу сделки. Индустриальная, ночь на семнадцатое.

Короткая пауза на том конце провода, едва уловимая, но красноречивая.

— Продолжай, — бросает он коротко.

— Сделка полностью провалена, — начинаю я, заставляя каждое слово падать чётко, как камень в бездонный колодец. — Закупщик оказался переодетым волком. Подстава. Засада полная. Он завалил Марко. Вашего водителя. Груз захвачен целиком. Деньги я не получил. Ни копейки. — Я говорю максимально монотонно, как зачитываю сухой полицейский протокол, выжимая из себя каждое слово, словно через силу. — Я вырвался. Чисто чудом. Сейчас у меня за спиной — ничего. Совсем. Но я видел их. Я могу описать в деталях. Лица, машины, приметы, куда скрылись. Я предлагаю вам эту информацию в обмен. В обмен на списание моего долга. В обмен на гарантию, что меня и моих… близких оставят в покое. Вычеркнут.

Тишина в трубке стала другой. Густой, плотной, как вата, напитанная свинцом. В ушах стоит лишь её гулкий вакуум и собственное, предательски громкое дыхание. Я слышу, как стучит кровь в висках, ритмично и глухо, будто молоток по наковальне.

— Ты осознаёшь масштаб созданного тобой ущерба? — голос не меняется по тону, остаётся таким же ровным, но в нём появляется лёгкая, почти академическая, ледяная холодность. — Товар на сотни тысяч. Смерть проверенного.

— Да, — отвечаю я, сжимая побелевшими пальцами пластик трубки, что, кажется, он вот-вот треснет. — Прекрасно понимаю. Я стал нежелательным свидетелем. Ненужным и опасным. Но мои глаза видели то, чего не видели ваши. Видели тех, кто всё это провернул. И это единственное, что у меня сейчас есть. Единственный мой козырь в этой партии.

Ещё одна пауза. Долгая. Невыносимая. Я почти физически вижу, как на том конце провода этот безликий человек отстраняет микрофон и тихо, всего одним движением брови или кивком, совещается с тенью, стоящей рядом. Решает, быть мне живым информатором или мёртвым грузом.

— Жди звонка на этот же номер ровно через час, — наконец произносит он. — Будь постоянно на связи, держи телефон при себе. Не возьмёшь трубку — сочту за отказ. Со всеми вытекающими.

Короткие гудки пробивают тишину, как три выстрела. Связь мертва. Я опускаю трубку, и рука дрожит. Теперь всё зависит от того, сочтут ли мои глаза достаточно ценными, чтобы купить мне ещё немного этого воздуха. Этой хрупкой, ничем не защищённой свободы.

Час. У меня есть всего один жалкий час. Я поднимаюсь с холодных бетонных ступеней автовокзала и бреду прочь, без всякой цели, без маршрута, просто ноги несут куда глаза глядят. Город вокруг меня чужой, враждебный и абсолютно безразличный к моей судьбе. Тёплые огни в окнах жилых домов кажутся сейчас не символами уюта и домашнего тепла, а скорее иллюминациями на огромном корабле, с которого я давным-давно выпал за борт в ледяную, тёмную воду. Я иду по пустынным улицам, и каждый мой шаг отдаётся глухим эхом в такт одной единственной, чёткой, навязчивой мысли, которая вбита в мозг раскалённым гвоздём: я не могу вернуться домой. Не сейчас. Ни в коем случае не сейчас. Не с этим проклятым грузом вины и леденящего страха на плечах. Не с этой тикающей бомбой замедленного действия в кармане в виде дешёвого одноразового телефона.

Час истекает ровно в полночь, когда городские куранты где-то далеко в центре пробивают двенадцать тяжёлых, мрачных, бронзовых ударов. Каждый удар отдаётся в моих пустых, продрогших рёбрах, словно похоронный колокол, звонящий по чьей-то жизни. По моей собственной.

Телефон в моей ладони остаётся мёртвым, немым и чёрным, как могильная плита. Я смотрю на пустой экран, и чувствую, как последние жалкие силы медленно покидают меня вместе с остатками надежды, вытекают, как кровь из смертельной раны. Они не перезвонили. Час прошёл — они не позвонили. Значит, они уже приняли своё окончательное решение. Я был просто мусором, ненужным хламом, от которого проще и дешевле избавиться одним быстрым движением, чем возиться и разбираться.

Я почти физически, всеми нервными окончаниями ощущаю, как где-то в темноте этой холодной ночи уже запущен хорошо отлаженный механизм. Чёрная машина с наглухо затемнёнными стёклами, медленный поворот на мою улицу, вежливые вопросы соседям, внимательный, изучающий взгляд на окна моего дома. Или ещё проще — чей-то неспешный, уверенный шаг прямо за моей спиной в этот самый момент. Холодное прикосновение металла к виску. Секунда — и темнота.

Я закрываю глаза, прислоняюсь спиной к шершавой стене какого-то дома. Внутри больше нет паники, нет суеты — только огромная, всепоглощающая, смертельная усталость, которая придавливает меня к земле. Я думаю не о Харди, не о себе — я думаю о Виоле. О том, что она будет искать меня повсюду. Сначала будет злиться на моё молчание, потом начнёт волноваться всерьёз, потом станет судорожно стучаться во все возможные двери, названивать в больницы и участки, и в конце концов — получит вежливый, сухой, бесстрастный официальный ответ из полиции или из морга. Ещё один мужчина средних лет, бесследно исчезнувший в никуда в этом гребаном городе. Очередная история, повторяющаяся из раза в раз, как проклятие, передающееся по наследству. И тогда, в этой мёртвой, гнетущей тишине сразу после последнего удара курантов, сквозь тяжёлый шум собственной крови в ушах, я вдруг слышу другой звук. Негромкий, но настойчивый, пробивающийся сквозь пелену отчаяния. Жжжж. Вибрация телефона в кармане.

Я вырываю трубку дрожащими руками, смотрю на экран — неизвестный номер. Принимаю вызов, молча прижимаю телефон к уху.

— Сегодня. Ровно в 21:00, — раздаётся в трубке. — Кафе «Бристоль», угловой столик у окна. Приходи один, без хвоста. Инициативу не проявлять. — Голос абсолютно сухой, механический, полностью лишённый каких-либо человеческих эмоций, как запись автоответчика или синтезатор речи.