Атта: Хроники древней звезды. Книга вторая: Остров Теней и Лжи

Сон девочки был беспокойным, колючим, как влажная шерсть. Она изменилась после пережитого в янтарном коконе. Внешне – та же хрупкая девочка с огненными волосами, но внутри что-то перевернулось, сдвинулось, будто она прожила не дни, а годы. Эта внутренняя тяжесть находила выход в ночных кошмарах.

Ей снился корабль. Не уютный «Серый Гусь», а нечто огромное и зловещее, с чёрными парусами, рвущимися под свинцовым небом. На его палубе, опираясь на клюку, стоял капитан Сарган. Его тучная фигура отбрасывала длинную, безобразную тень, а его сладкая, ядовитая улыбка была обращена прямо к ней. Потом картина сменилась. Теперь она видела жерло вулкана, из которого, сложив каменные крылья, на мир взирал колоссальный дракон. Его глаза были из полированного обсидиана, и в них отражалось зарево вечного пожара. И снова перемена. Перед ней возник образ женщины с роскошными красными волосами, ниспадавшими как поток расплавленной меди. Её красота была холодной и отчуждённой. А потом – всепоглощающая, душная темнота янтарного кокона, стены которого пульсировали, сжимаясь и не давая дышать.

Что-то резко вырвало её из пучины сна. Но не в реальность, а в странное, пограничное состояние. Она не спала и не бодрствовала. Её сознание висело где-то посередине, затянутое паутиной полудрёмы. Она видела свою каюту, знакомые очертания сундука, складки одеяла, но всё это было подёрнуто дымкой, искажено и зыбко.

И тут она увидела её.

Рядом с койкой, в самом центре каюты, стояла женская фигура. Тело её было совершенно обнажённым, но размытым, будто увиденным сквозь мутную воду или толщу льда. Оно мерцало, не находя чётких контуров. Но лицо… Лицо постепенно становилось ясным, проступая из тумана с пугающей чёткостью. И Огнеза узнала его. Сердце её замерло, а в горле встал холодный ком. Она чуть не вскрикнула, но звук застрял где-то внутри.

Это была Каралика.

Её знаменитые красные волосы казались призрачным ореолом вокруг бледного лица. Черты его были утончёнными и прекрасными, но красота эта была мёртвенной, безжизненной. Кожа сияла неестественной, ледяной белизной, словно высеченной из мрамора. И от всей её фигуры, от этого видения, веяло таким пронизывающим холодом, что тело Огнезы похолодело, а по коже побежали мурашки. Девочка с ужасом понимала – перед ней призрак. Дух той самой колдуньи, что когда-то преследовала её.

Фантом был безмолвен. Медленно, почти невесомо, Каралика подняла руку и провела пальцами по воздуху в нескольких дюймах от щеки Огнезы. Казалось, она хочет прикоснуться, но не может или не решается. Вместо этого её рука опустилась, а указательный палец резко и властно направился в угол каюты.

Огнеза, завороженная, перевела взгляд. Палец призрака был направлен на старый, массивный капитанский рундук, стоявший у стены. Он был сбит из тёмного, почти чёрного дуба и окован толстыми железными полосами. Призрак Каралики настойчиво, с немым требованием, указывал на него. Она наклонилась к Огнезе, её призрачные волосы коснулись плеча девочки ледяным дуновением, а палец, всё так же вытянутый, словно вонзался в саму древесину сундука.

И тут тишину разорвал голос. Не земной, а исходящий из самых глубин потустороннего мира – пронзительный, металлический, полный нечеловеческой тоски и приказа:

– ВОЗЬМИ!!!!!!

Звук был настолько громким и страшным, что показалось, будто стены каюты содрогнулись. Огнеза вскочила на койке, как отброшенная пружиной. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Всё тело обдало ледяным потом, а в ушах стоял оглушительный звон. Она сидела, дрожащими руками вцепившись в пропотевшее одеяло, и смотрела на пустой угол, где только что стоял призрак. Там никого не было.

Но приказ, леденящий и неоспоримый, всё ещё висел в воздухе, врезавшись в самое сознание. Её взгляд, против воли, упирался в массивную, молчаливую крышку капитанского рундука.

Сердце Огнезы колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в ушах. Она судорожно глотала воздух, пытаясь унять дрожь, пробиравшую её тело. Вокруг была всё та же знакомая каюта. Тот же полумрак, те же складки на одеяле, тот же скрип дерева за бортом. И тот же массивный, угрожающе тёмный рундук в углу.

Призрачное видение растаяло, но его ледяной след остался на её коже, а повелительный, пронзительный крик – «ВОЗЬМИ!» – всё ещё звенел в самой глубине сознания, будто выжженный раскалённым железом. Это не было просьбой. Это был приказ, исходивший из самого потустороннего мира.

Сама не понимая, зачем она это делает, движимая силой, превосходящей её детский разум, Огнеза сползла с койки. Босые ноги коснулись прохладных досок палубы. Она медленно, как лунатик, подошла к рундуку. Он когда-то принадлежал капитану Саргану, а потом Богдан, обыскивая его, сломал замок. С тех пор массивная крышка уже не запиралась, лишь плотно прилегала к основанию.

Дрожащей рукой девочка приподняла тяжелую крышку. Скрип петель прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Внутри лежало привычное содержимое: несколько кожаных мешочков, туго набитых монетами, свернутые в трубки пергаментные карты с пометками, карандаши, песочные часы…

Но её взгляд, словно ведомый невидимой нитью, тут же упал на дальний угол, в тень. Там, завернутый в кусок грубой, потертой ткани, лежал небольшой сверток. Он не представлял собой ничего особенного, но он притягивал. От него исходила едва уловимая вибрация, тихий зов, который она ощущала не ушами, а всем своим существом.

Почти не дыша, Огнеза протянула руку и взяла его. Сверток оказался на удивление тяжелым для своих размеров. Пальцы сами собой развернули жесткую ткань. И она увидела то, что искала.

Камень.

Тот самый синий кристалл, что Богдан когда-то нашёл в черепе самой Каралики. Он был размером с крупное перепелиное яйцо, неровным, но удивительно гладким на ощупь. Его синева была глубокой, как ночное небо в безлунную ночь, и казалось, в самой его глубине таилось холодное, мерцающее сияние. Он лежал на её ладони, и она чувствовала, как от него исходит легкая, почти живая пульсация. Он не просто лежал – он звал её.

И в этот миг в сознании девочки с предельной, абсолютной ясностью оформилась мысль, чужая и собственная одновременно: она должна всегда носить его при себе. Всегда. Никогда не расставаться.

Она огляделась и заметила на сундуке прочный вощёный шнурок, вероятно, использовавшийся для упаковки. Не раздумывая, Огнеза взяла его и ловко, с сосредоточенным видом, обвязала камень, создав прочную петлю. Получился грубоватый, но надежный кулон. Он был массивным и холодным, но когда она надела его на шею и запрятала в складки своей ночной рубашки, камень словно прилёг к её коже, став её частью. Его тяжесть была не обременительной, а обнадёживающей. Чувство леденящего ужаса постепенно отступило, сменившись странным, тревожным спокойствием.

Приглушённый, но нарастающий шум голосов и торопливые шаги на палубе вырвали Огнезу из оцепенения. Ледяной ужас от встречи с призраком мгновенно отступил, сменившись живым, жгучим любопытством. Что-то происходило там, наверху, что-то важное. Не раздумывая, накинув на плечи легкий платок, она выскользнула из каюты и бросилась по короткому трапу, ведущему на корму.

Палуба, ещё недавно погружённая в ленивую вечернюю дремоту, теперь была полна движения. Посетители импровизированной таверны, отложив кружки и карты, столпились у борта, провожая взглядами группу людей, приближавшуюся по пирсу. С изящного одномачтового судна, пришвартованного неподалёку, на деревянные мостки сошли несколько фигур и теперь направлялись прямо к «Серому Гусю».

Впереди, заметно прихрамывая и подволакивая левую ногу, шёл Трескот. Его походка, выработанная годами, была неуклюжей, но привычной. За ним, сохраняя почтительную дистанцию, следовал человек, чья внешность и осанка разительно контрастировали с обстановкой «Ржавого Якоря». Это был вельможа – высокий, стройный мужчина лет тридцати с небольшим, с осанкой, выдававшей привычку к власти и безупречному самоконтролю. Его лицо, с тонкими, аристократичными чертами и высоким лбом, было бесстрастным, а глаза, холодные и проницательные, будто вбирали в себя каждую деталь окружающего мира, чтобы позже тщательно её проанализировать. Он был одет не в пышные одежды, а в строгий, тёмно-серый камзол из тончайшей шерсти, отороченный по вороту и манжетам скромным, но дорогим серебряным галуном. На его пальце виднелся перстень с тёмно-синей печаткой – знак доверия лорда-губернатора и полномочий для выполнения особых поручений. Он не был солдатом; он был советником, дипломатом, тем, кто отдавал приказы, а не исполнял их.

Следом за вельможей, громко позванивая сталью, поднимались по трапу на палубу «Гуся» шестеро воинов. Это были не городские стражники в униформе. Их доспехи, хоть и лишённые гербов и показной роскоши, были добротными, практичными, собранными словно из кусочков боевого опыта: усиленные кольчужные хауберки, стальные нагрудники, потертые от службы наплечники. Их оружие – длинные мечи у пояса и боевые топоры за спиной – висело не для вида, а было готово к мгновенному применению. Они напоминали вольных рыцарей или опытных наёмников высшего класса, чья преданность покупалась не звонкой монетой, а уважением и серьёзностью дела.

Трескот, добравшись до палубы, остановился. Его цепкой взгляд скользнул по толпе и безошибочно нашел Богдана, всё ещё сидевшего за своим столом с кружкой в руке. Штурман коротко, почти по-военному, указал на него костлявым пальцем.

– Мастер Тэбин. Это он, – прозвучало его хриплое, лаконичное представление.

Советник кивком отпустил штурмана и направился к столу. Его шаги были бесшумными на фоне громкого, мерного топота доспехов его сопровождения. Воины встали полукругом позади него, создавая незримый, но ощутимый барьер. Богдан, не меняя позы, опустил кружку. Его правая рука лежала на столе, и пальцы её незаметно для посторонних сместились, коснувшись рукояти сабли Гракха, лежавшей рядом. В воздухе повисло напряжённое молчание.

Мастер Тэбин остановился по другую сторону стола. Его холодный, оценивающий взгляд скользнул по лицу Богдана, по седым прядям в чёрных волосах, по шраму на виске.

– Ты – Скиталец? Тот, что убил Красную Колдунью, Каралику, на острове Большеногих? – его голос был ровным, лишённым угрозы, но и какого-либо тепла. Это был вопрос-констатация, требующий подтверждения.

Богдан встретил его взгляд. В его глазах не было ни страха, ни подобострастия, лишь привычная уже усталая настороженность.

– Было дело, – ответил он коротко, без лишних подробностей.

На бесстрастном лице Мастера Тэбина на мгновение проступило нечто, похожее на удовлетворение. Он коротко кивнул.

– Лорд-губернатор желает тебя нанять, – объявил он, и слова его прозвучали как приговор, не терпящий возражений. – Ты должен убить чудовище.

Глава 2. Берег Съеденных Кораблей.

Утреннее солнце, поднявшееся уже высоко над горизонтом, безжалостно отражалось от спокойной, мутной поверхности воды в бухте, слепя глаза и заставляя щуриться. Воздух, густой и пропитанный едким запахом соленого бриза, рыбы, смолы и влажных водорослей, был звонок от пронзительных криков чаек, сновавших над причалом в поисках добычи. Богдан в сопровождении Гринсы и штурмана Трескота вышел на пирс, где покачивались с десяток судов. Дэктёр, голова поселка Ржавый Якорь, уже поджидал их на старом, прогибающемся под ногами деревянном причале, с которого доносился запах прогорклого масла и свежего дерева.

Дэктёр, мужчина лет пятидесяти с кожей, прошедшей через десятки штормов и палящего солнца, так что она напоминала потрескавшуюся старую кожу, был воплощением учтивости старой морской закалки. Его голова была тщательно выбрита, лишь на темени и затылке оставалась густая седая прядь, заплетенная в аккуратный, тугой хвост. Он пах солью, дегтем, крепким табаком и чем-то еще, невыразимо морским, и каждый его жест, от прикосновения к шляпе до широкого взмаха руки, был исполнен неторопливого достоинства бывшего капитана.

– Прошу, благодарь, – он обратился, прежде всего, к Богдану, которого, видимо, по умолчанию считал старшим в этой разношерстной компании, и широким, гостеприимным жестом указал на одно из судов, качающихся у пирса. – Вот ваш новый корабль, верный конь для вашего путешествия. «Пьяная Волчица». Имя грозное, да? Говорят, в свою бытность, в молодости, она могла надрать корму любой каравелле, что осмеливалась встать у нее на пути!

Он сиял от искренней гордости, словно представлял им не утлое суденышко, а новенькую, сверкающую латунью и свежей краской военную каравеллу, готовую к кругосветному плаванию.

Трескот, стоявший чуть позади, издал звук, средний между хрипом, кашлем и предсмертным стоном. Его единственный прямой глаз вытаращился на судно с выражением глубочайшего отвращения, в то время как второй, косой, закатился к небу с такой немой мукой, будто он видел все грехи этого мира, собранные в одной точке.

– Треска ты сушеная! Белоглазая! – прохрипел он, обращаясь к Дэктёру. – Или тебя здесь все обманывают, или ты враль таких масштабов, каких мало! Какая она, к чертовой матери, пьяная? Это сдохшая волчица, которую прибило к берегу во время шторма! Да какая волчица? Башмак это плавающий, да и то я сильно сомневаюсь, что он способен куда-либо поплыть, кроме как на дно!

Возражения Трескота были, увы, не лишены суровых оснований. «Пьяная Волчица» представляла собой поистине печальное и унылое зрелище. Небольшое, одномачтовое суденышко, некогда, возможно, юркое и быстрое, а ныне покрытое толстым, мохнатым слоем зеленой тины и колониями усоногих ракушек, которые скребли о дерево причала с противным, шелестящим звуком. Единственная мачта стояла под подозрительным, неестественным углом, словно ее вот-вот сломает даже очередной легкий порыв ветра. Паруса, свернутые на рее, напоминали грязные, прохудившиеся тряпки, побывавшие в нескольких десятках сражений и безнадежно проигравшие все. От всего судна, от каждой его щели, веяло безнадежностью, долгим забвением и молчаливым укором тем, кто решил им воспользоваться.

– Благодарь, – Дэктёр повернулся к Богдану, стараясь всем видом показывать, что не слышит ядовитых комментариев Трескота. – Вы уж не кипятитесь, как раки в котелке, успокойте своего друга. Внешность, конечно, бывает обманчива, не спорю. Корабль, может, и выглядит сейчас как рожа старого боцмана после тяжелой пьянки, но на плаву-то он держится! Честное слово старого моряка! До Порт-Солариса она вас обязательно доведет. Это ведь вам не через океан штурмовать, а всего-то остров по дуге обогнуть. День пути, не больше, если ветер будет попутный.

– Ага, – рявкнул Трескот, – только на веслах, ползком по дну! Чтобы не укачивало!

Богдан, наблюдая за этой оживленной перепалкой, с легкой тоской констатировал, что его собственные мысли почти дословно совпадают с мнением хромого штурмана. Он смерил Дэктёра тяжелым, испытующим взглядом, пытаясь понять, где заканчивается наивность и начинается откровенный подвох.

– Послушайте, – спокойно, но твердо начал он. – Может, мы все же рассмотрим вариант аренды другого судна? Мы готовы заплатить больше, существенно больше, чем изначально предложил мастер Тэбот. Мне важна надежность, а не экзотика.

Лицо Дэктёра, еще секунду назад сиявшее уверенностью, мгновенно помрачнело. Он глубоко, с настоящей скорбью вздохнул, и в этом вздохе была вся горечь человека, связанного по рукам и ногам железной волей начальства.

– Я бы и сам этого хотел, благодарь, – искренне, почти шепотом признался он, отводя глаза в сторону и понижая голос, чтобы не слышал Трескот. – От всей души, поверьте старому моряку. Но мастер Тэбин, перед своим вчерашним отплытием, лично явился ко мне и строжайше, под страхом крупных неприятностей, запретил давать вам в аренду или, боже упаси, продажу любое другое судно, стоящее в этой бухте! Ни одно! Ни плотика, ни шлюпки!

– Дэктёр, я думал, Ржавый Якорь – пристанище контрабандистов. Как так получилось, что какая-то шишка из столицы вам смеет приказывать?

– Истину глаголете, благодарь! Это поселок контрабандистов. Но от всех наших дел мы, так сказать, «жертвуем» небольшой процент в городскую казну. И стражники из столицы нас не замечают. Так что ссориться с губернатором здесь никто не хочет. Боюсь, у нас у всех нет выбора.

– Вот же склизкая селедка! – яростно выругался Трескот, с силой плюнув в воду, где плескалась мелкая рыбешка. Богдан мысленно был с ним абсолютно согласен.

Перед мысленным взором Богдана встала вчерашняя сцена, отчетливая и раздражающая. Советник Тэбин, улыбаясь своей масляной, самодовольной улыбкой, развернул небольшой, но официального вида свиток и зачитал послание:

– «Лорд-наместник Элрик Ван-Тир, губернатор города Порт-Соларис и прилегающих к нему плодородных земель, хранитель морских путей и гарант процветания. С величайшим интересом и искренним расположением приглашает доблестного победителя красной ведьмы, что обитала на мрачном острове Большеногих дикарей, дабы он явился к нему на торжественную аудиенцию в удобный для героя час. Где его милость, движимый заботой о нуждах подданных, желает предложить вышеупомянутому герою достойную и щедро оплачиваемую работу, соответствующую его выдающимся заслугам и недюжинной силе».

А затем, плавно свернув свиток, Тэбин добавил уже устно, мягко, вкрадчиво и с ледяной вежливостью в голосе:

– И, разумеется, его сиятельство будет… крайне, крайне огорчен, если его сердечное и столь лестное приглашение будет по какой-либо причине проигнорировано. Настолько огорчен, что, боюсь, ни один уважающий себя и свой бизнес торговец стройматериалами, лесом, парусиной и смолой во всем архипелаге, от малого до великого, не рискнет впоследствии вести какие-либо дела с тем, кто проявил такую вопиющую невежливость и пренебрежение по отношению к нашему просвещенному губернатору. Вы понимаете всю тонкость данного момента, дорогой герой?

Эту прозрачную угрозу, облеченную в бархатные перчатки дипломатии, Богдан понял совершенно четко. Мастер Тэбин тут же, при них, коротко и жестко переговорил с Дэктёром, приказав выдать «достопочтимому герою и его спутникам» корабль в аренду исключительно за счет городской казны. На этом, довольный и улыбающийся, он поднялся на борт своего судна и отбыл восвояси, оставив после себя шлейф дорогих духов и чувство глубочайшего раздражения.

И вот наглядный результат его «отеческой заботы» покачивался перед ними на потрескавшихся канатах, издавая скрип, полный старческих жалоб и немого укора.

Богдан задумался, вглядываясь в потрепанный борт «Пьяной Волчицы». Такое настойчивое, почти что ультимативное приглашение от губернатора было ему решительно не по нраву. Если уж начистоту, то это был самый настоящий шантаж, прикрытый шелковистыми перчатками дипломатии. Его внутренний программист, привыкший к четким алгоритмам и договорам, возмущенно вскипал. Но деваться, как ни крути, было некуда. Не век же ему куковать на этом захолустном болоте, в поселке, чьим главным развлечением было наблюдать, как растут ракушки на днищах лодок.

«Да и почему, собственно, не навестить этого губернатора, раз уж он так настойчиво просит? – размышлял он. – Может, и впрямь предложит что-то стоящее».

Одно никак не укладывалось у него в голове. Зачем губернатору было так заморачиваться с этой комедией – навязывать им именно это утлое корыто? Судно мастера Тэбина, на котором тот отбыл, было не сказать, чтобы огромным, но вполне могло принять на борт с полдюжины пассажиров, хоть и на палубе. Это было бы куда проще и логичнее. «Хотя, черт его разберет, в этих средневековых нравах, – с легким раздражением заключил он про себя. – Может, тут этикет не позволяет герою путешествовать на судне советника. Или он просто боится, что мы будем дебоширить по дороге».

Глядя на «Пьяную Волчицу», которая с тихим скрипом, словно старый дед, качалась на мелкой волне, Богдан выдохнул и обернулся к своим спутникам.

– Ну что ж… Похоже, выбора нам особо и не оставили, – произнес он, и в его голосе прозвучала не столько покорность, сколько решимость действовать в рамках навязанных правил. – Штурман, готовьте это корыто к отплытию. Принимаем вызов.

– Да, капитан Баг, – кивнул Трескот, и в его голосе послышались нотки привычной деловой хватки, заглушившие прежнее отвращение. – Думаю, пятерых матросов нам хватит, чтобы управляться с ней. Немного провизии, бочонок-другой пресной воды… За пару дней, если ветер не подведет, доплывем. Уж до Порт-Солариса-то она доползет.

Он уже мысленно составлял список необходимого, его прямой глаз бегал по судну, оценивая объем работ, а косой, казалось, смирился с неизбежным.

– Трескот, – голос Богдана внезапно потерял все деловые нотки и стал тихим и ровным, как отполированная сталь. Он повернулся к штурману, и его взгляд стал холодным, изучающим. – Вот только один вопрос меня все же волнует. Сильно волнует.

Гринса, стоявшая чуть поодаль и до этого молча созерцавшая корабль с выражением глубочайшего скепсиса, мгновенно насторожилась. Её уши, скрытые в рыжих волосах, настороженно подрагивали, а хвост, до этого лениво подрагивавший, замер.

– Да, капитан? – откликнулся Трескот, и на его лице появилось что-то похожее на растерянную, виноватую улыбку. Он прекрасно понимал, к чему клонит разговор, и уже заранее чувствовал себя виноватым.

– Как, интересно, губернатор узнал о наших скромных приключениях на острове Большеногих? – спросил Богдан, не отводя холодного взгляда. – Ты что, об этом на всех углах кричал? Развешивал афиши? Или, может, нанял глашатая?

Трескот заерзал на месте, его цепь жалобно звякнула.

– Да нет, капитан! У меня и в мыслях не было! – начал он оправдываться, разводя руками. – Просто, понимаете, как-то вечером я зашел в портовый кабачок, знаете, такой, «У Билли Киля»… Перекинуться словечком с тамошними матросами. С настоящими морскими волками, а не с этим большеногим сбродом, что на нашем старом судне. Ну и зашел разговор… за кружечкой эля…

– Или за бутылочкой… третьей… четвертой… – мрачно перебила Гринса. Её хвост начал медленно, угрожающе вилять из стороны в сторону, словно готовясь к удару.

– Ну… может, и так, – не стал отпираться Трескот, потирая шею. – И вот эти парни начали травить байки. Явную выдумку, сказки для детей, про русалок да летучих рыб! Но мы-то с вами такое пережили, такое видели! Просто грех было не вставить словечко, не поделиться реальной историей! Ну, я и… поделился. А там кабатчик подслушал… Потом он пересказал своему поставщику спиртного, тот, болтун, обмолвился на базаре перед покупателями… И пошло-поехало…

– Короче, стал знать весь город, – закончил за него Богдан, с горьким пониманием качая головой. В средневековом обществе при полном отсутствии нормальных СМИ единственный источник информации – это сплетни. И они распространяются вирусно, со скоростью лесного пожара или, точнее, со скоростью молнии.

Он тяжело вздохнул, глядя на виноватое лицо штурмана.

– Знаешь, Трескот, – тихо сказал Богдан, – мне сейчас очень хочется снова надеть на тебя цепь. Только не на ногу, а на шею. И привязать хороший, увесистый камень.

– А мне выкинуть тебя в море, – добавила Гринса, её бирюзовые глаза сверкнули холодным огнём. – И именно туда, где поглубже. Чтобы даже пузыри не всплыли.

На следующее утро, когда первые лучи солнца только начали золотить макушки деревьев на берегу, «Пьяная Волчица» с громким скрипом покинула гавань поселка Ржавый Якорь. День выдался на редкость ясным, словно сама природа благоволила их начинанию. Солнце играло живыми бликами на спокойной, лазурной глади залива, а воздух был свеж и прозрачен. Небольшое суденышко, ведомое уверенной рукой Трескота, от которого так и веяло ворчливой деловитостью, который, казалось, сросся со штурвалом, неспешно, почти величественно, пошло вдоль изрезанной береговой линии.

Богдан стоял на самом носу, чувствуя на лице прохладу соленого бриза и наблюдая за проплывающими мимо картинами: вот зеленые холмы, поросшие диким виноградом, вот скалитые мысы, о которые с тихим рокотом разбиваются невысокие волны, а вот и узкая полоска песчаного пляжа, где снуют какие-то мелкие птички. Рядом, непринужденно опершись на поскрипывающие перила, расположилась Гринса; её поза была внешне расслабленной, но взгляд, острый и цепкий, зорко сканировал побережье, будто выискивая знакомые ориентиры или потенциальные угрозы в каждой тени скал. Лиас, хоть и сохранял бледность, держался с привычной для бывшего флотского писаря осанкой, но его пальцы все же чуть крепче, чем обычно, сжимали планшир, выдавая легкое внутреннее напряжение от смены обстановки.

– Держись, писаришка, – прокаркал Трескот, не отрывая глаз от воды впереди. – Море не любит трусов. А еще больше не любит тех, кто его боится. Расслабься, почуй качку. Она, как колыбель.

– Привыкну, – ответил Лиас, поправляя свои очки уже более уверенным жестом. – На галере качка была иной, более резкой. Здесь… плавнее.