Цена неслучайного успеха

Предварительные договоренности были получены, оставалось только доставить книги. И следовало отыскать человека, кто мне в этом может помочь…

С Юрой я встретился в этот же день.

В начале 90-х, после того как неожиданным образом обрушился Советский Союз. Значительный процент инженеров, бухгалтеров и даже преподаватели вузов обнаружили в себе коммерческую жилку, поэтому частные предприятия росли как на дрожжах. Администраторы общепита приватизировали столовые и рестораны; директора предприятий скупали заводы и фабрики; начальники геологических управлений приватизировали золотоносные прииски и газовые и нефтяные участки, а иные, кто был повыше, захватывали целые отрасли.

Юрий был скромным геодезистом, а потому кроме теодолита и вешки у него ничего не имелось. Не отставая от веяния времени, он перевел их в частный сектор, а себя объявил частным предпринимателем. Даже ваучер, который каждый из нас продавал на базаре за два десятка яиц или килограмм колбасы, он вложил наивыгоднейшим образом в какое-то газовое предприятие и получал с него неплохой процент.

Неожиданным образом его геодезические знания оказались востребованными, он постоянно пропадал в служебных командировках: то проводил исполнительную съемка перед строительными работами, то проделывал топографическую съемка разной степени сложности, а то вдруг брался за какие-то научные задачи – изучал движения земной коры и определял внешнее гравитационного поля Земли. И его совершенно не смущало то, что некоторыми задачами, за которые он брался занимаются целые институты. Юра принимался за все, что приносит деньги и не отказывался ни от какого предложения. Несколько раз, когда надо мной висело полнейшее безденежье, он привлекал к работе и меня. Расплачивался щедро, не обижал. Сравнительно в короткий срок в своем сегменте работы он получил репутацию толкового специалиста. К нему вдруг стали поступать такие деньги, о которых он даже не помышлял и мысленно благодарил всех профессоров, поделившихся с ним уникальными топографическими знаниями. За короткое время он улучшил свои жилищные условия, перебравшись из однокомнатной хрущевки в четырехкомнатную квартиру улучшенной планировки, а на днях свой проржавленный “Запорожец” поменял на крепкий “каблук”, в котором перевозил геодезический арсенал.

Последнее приобретение было особенно важно, – в небольшом кузове легковушки (по моим подсчетам) должен был поместиться весь тираж книги. Главное, чтобы Юра не закапризничал, что порой с ним случается, тогда придется искать другой транспорт.

Присели в скверике на скамеечку. Разговор завязался не сразу. Поглазели по сторонам, оценили девушек, спешащих неведомо куда. Вокруг безмятежность. Припудренными щекастыми лицами по голубому небу неспешно проплывали дымчатые облака. На горизонте они густели, приобретали свинцовый окрас, а солнечные лучи, пробившись через кубковатые нагромождения, оставались где-то на крышах зданий.

Мимо нас взъерошенным и встревоженным клоуном с довольным лицом и улыбкой до ушей проскочил седой, но еще не старый мужчина с большими румянами на полных щеках. Что-то его крепко позабавило. Узнать бы что именно, вот тогда можно было бы повеселиться вместе.

– Знаешь, кто это такой? – неожиданно спросил Юра, закуривая сигарету. Похоже, что он никуда не торопился, что меня всецело устраивало.

– Даже не догадываюсь, – ответил я, посмотрев вслед развеселому чудаку.

– Артист театра! – Прочитав на моем лице недоумение, пояснил: – Причем он закончил Щукинское училище! Гамлета когда-то играл! Зовут его Тимур. Отчества не спрашивай, не знаю. Работал в Татарском академическом театре Галиаскара Камала, пребывал на ведущих ролях, а потом вдруг раз и ушел из театра! Что-то у него в сознании там переклинило… Его друзья не однажды пытались вернуть его на сцену, а он не хочет, вот так и болтается по улицам, веселит людей.

– Может он ненормальный, такое тоже встречается. Все-таки возраст, не мальчик уже. Как же вот так возможно отказаться от всего того что у тебя было и уйти непонятно куда.

– Поначалу я тоже так полагал. Иначе чего ему тогда растрепанным по городу ходить, если он не сумасшедший, но меня заверили, что с головой у него все в порядке. Он ведь и на сцене играл разного рода комедийных персонажей. Знаешь, что он сказал друзьям, что пытались вернуть его на сцену?

Актер стремительно удалялся. Неожиданно, он застопорился перед немолодой женщиной в длинном сарафане и повязанной темным платком; что-то сказал ей, а затем, сняв с головы кепку, низко поклонился. В ответ женщина его приобняла. Некоторое время они так и стали неподвижно и молчаливо, не обращая внимание на многочисленные взгляды, нацеленные в их сторону, а потом разошлись. Как-то странно все это. Чудак, не более того. Или как в старину называли – юродивый.

– Даже не догадываюсь.

Юра пыхнул дымок в сторону. Тоненькая струйка, подхваченная порывом ветра, устремилась куда вверх, где и рассеялась.

– Если я вернусь в театр, а кто тогда на улице людей станет веселить? Им без меня будет грустно.

– А этот Тимур оказывается очень чувствительный.

– Я бы даже сказал по другому…. Мудрый! Жизнь сейчас такая хреновая, что быть городским сумасшедшим гораздо легче, чем остаться самим собой, – отшвырнул он окурок в высокую траву. – Знаешь, иногда он встанет посреди улицы и такие монологи начинает выдавать, что прямо слезу прошибает.

– У тебя новые часы, смотрю. “Ролекс”, – показал я на его левое запястье.

– Знаешь, купил по дешевке, – в добродушной улыбке расплылся Юрий. – Не мог устоять.

– Взглянуть можно?

– Пожалуйста, – легко согласившись, он снял с руки металлический браслет и протянул мне часы.

Перевернув часы, я увидел запечатанную наклейку с голограммой, на которой была изображена корона “Ролекса”. Слегка повернув корпус, изменяя угол, увидел, что голограмма не переливается. Подделка (вот как бы ему об этом сообщить потактичнее?), причем без особых выкрутасов. В последнее годы мошенники преуспели: мне приходилось видеть почти идеальные имитации – даже при самом пристальном просмотре, вооружившись оптикой, мне не удавалось обнаружить, что они контрафактные. Обнаружить фальшивку можно было только в том случае, если отвернуть заднюю крышку часов и заглянуть в металлическое нутро часов. Вот там все плохонько! Низкое качество материала, да и драгоценных камней поменьше.

С “Ролексами” я познакомился, когда мне минуло восемь лет. Их носил дядя Михаил, крепкий молодой мужчина с бескомпромиссным характером, прошедший почти всю войну, который мог и пакостника за шкирку крепенько тряхнуть и хулигану по шее накостылять. В то время он казался мне безнадежно старым. В действительности ему было всего-то лет под пятьдесят, два последних фронтовых года он прослужил в разведке. В середине апреля сорок пятого где-то под Магдебургом его крепко контузила. Так что уже близкую победу он встретил в госпитале Сызраня.

Часы “Ролекс” он снял в сорок четвертом году с пленного немецкого офицера в качестве трофея в глубоком вражьем тылу во время очередного рейда. По его словам с тех пор он не снимал их с руки ни разу, за исключением тех случаев, когда хотел кому-то их показать. Ценил трофейные часы за точность, а красота – дело второе! Немногим позже хранил часы как память о прошедшей войне. Кроме осколочных ранений на теле, от войны у него остались только часы, – не каждому так может посчастливиться, – пройти почти до Берлина и уцелеть! А потому он их оберегал как зеницу ока.

Когда Михаил во время контузии потерял сознание и провалялся без сознания целых три дня, то первая мысль его была такова: “Как там мои часы?” Нащупав на руке прохладный металл “Ролекса”, успокоился, осознавая, что теперь пойдет на поправку. Ведь могли и забрать приметную вещицу и никто бы даже не узнал, кто именно подрезал знатную вещицу. Однако не сняли, пожалели героя. Уже когда он был немощным и плохо передвигался (раны давали о себе знать) он передал часы своему старшему сыну Григорию, моему хорошему приятелю, с наказом не забывать прошлого.

Так что на “Ролексы” я насмотрелся предостаточно. Особые они у него были, со стеклянной задней крышкой, через которую просматривался сложный рабочий механизм со всеми крутящимися колесиками. Такие часы выпускались только в тридцатые годы, так что кое-какое представление о часах “Ролекс” я все-таки имел.

Забавный был мужик дядя Михаил, интересный, из военного роду-племени, слепленных из абразивного материала, о которых ломается самый крепкий металл. Сейчас таких уже не встретишь. После госпиталя дядя Михаил хотел вернуться в свою часть, но врачи ему настрого запретили военную службу и отправили домой, списав под чистую. Даже по прошествии почти пятидесяти лет он обижался, что они не вняли его настойчивым просьбам. А правду он рубил лихо, будто бы шашкой, не оглядываясь ни на какое начальство.

– Когда я в себя пришел, то война уже закончилась, а мою часть под Берлин передислоцировали. Не дали мне военврачи к ним вернуться. Так и сказали… Отвоевался ты, парень, а потом ведь и война уже закончилась. Вот только наши войска долго еще там оставались, почти два года… Наше командование думало, что с американцами воевать еще придется, оттого никого и не отпускало. Часто я военную хронику просматриваю… – делился своими воспоминаниями дядя Михаил, поглядывая на старенькие “Ролексы”. – Вижу, как наши солдатики из эшелонов выгружаются, а их на перронах бабоньки встречают… С цветами, с музыкой, обнимают их сердешных, целуют… Может оно конечно где-то так и было, а вот только об этом я ничего не слышал. Возвращались наши победители большей часть пешочком, как и положено пехоте. До Берлина пешком добирались и обратно пешком уходили. Вот только идти восвояси было куда легче, все-таки к дому топали, – завершал рассказ бывший разведчик.

– Не хочу тебя расстраивать, Юра, но “Роликсы” не настоящие, грубая подделка. Причем вызывающе грубая, мне приходилось видеть куда более изящные фальшивки. Их даже не отличишь от настоящих, пока внутрь не залезешь.

– Знаю я о том, – безучастно отмахнулся Юрий, забирая часы. – Проверить тебе хотел, поймешь ты это или нет. А ты вон как… разобрался! Молодец. Хвалю! Это вот ты понял, а другой может не понять… В нашем деле без понтов невозможно. Смотрят, во что ты одет, как ты разговариваешь, как держишься, а если на твоей руке часы за двадцать тысяч баксов, стало быть, ты состоятельный! Ведь не всякий на такую блажь, как часы, выкладывает деньги в стоимость машины. Стало быть, с ним можно и о серьезных вещах разговаривать. Так о чем хотел потолковать?

– Книгу мою напечатали. Хотел тебя попросить, чтобы со склада ее вывезти и по магазинам развести.

– Это не та книга, что в “Молодости Республики” по частям публиковалась?

– Она самая.

– Классно написано! Каждый номер с нетерпением ждал. А название какое лихое: “Я – вор в законе”! Ты с ворами встречался?

– Приходилось… – не стал разубеждать друга. – Меня самого удивляет успех этой книги. Я еще ее не дописал, а она уже в газете публиковалась. Меня больше всего вот что удивило… Ты представляешь, на нашем факультете мой роман даже уборщицы и вахтеры читали, причем еще до того, как книга вышла. Прихожу на факультет, а перед вахтершей целая стопка распечатанных листов лежит. Ведь как-то сумели с типографией договориться.

– Может у кого-то из них в типографии знакомые работают, вот они и попросили.

– Все может быть. А вот только книга недели через три должна была выйти.

– И что же говорят эти вахтеры?

– А что они скажут? Интересно, говорят, написано: “Мы тут всем коллективом твою книгу читаем”. Так ты поможешь мне?

– Поехали! – поднялся со скамьи Юра. – Какие могут быть разговоры. Так ты еще и заработаешь на продаже.

* * *

Директор издательства поджидал нас уже у склада, – одноэтажного каменного помещения с металлической дверью и небольшим узким окном, смахивающего на бойницу крепости. Распахнув широко металлическую дверь, подсказал:

– Ваши книги в правом углу. Возьмите сто пачек. В каждой пачке по десять штук книг.

Внутри склад оказался добротным, с деревянным полом и высоким потолком, разделенный на две равные половины. На первой – вмонтированы стеллажи, поднимавшиеся метра на три, заполненные различными книгами, а вторая предназначена для вывоза книг. В ней на обыкновенных строительных поддонах возвышались пачки с тиражом. Книги погрузили быстро, аккуратно распределив их в кузове.

– Я бы советовал назначить приемлемую цену, так чтобы книги в магазине не залеживались. И раз в неделю можно будет подъезжать и забирать деньги, – посоветовал Равиль.

– А что вы будете делать со своим тиражом? – поинтересовался я.

– Поеду в Москву, в Лужники, сейчас там вместо стадиона огромный рынок! Уже договорился с покупателем, продам все девятнадцать тысяч экземпляров скопом! А уж они дальше сами будут продавать книги по всей России в розницу.

Распрощавшись, мы уехали.

Первый книжный магазин находился совсем рядом, – съехали на соседнюю улицу, оставили машину в одном из дворов и, подхватив по две пачки книг, направились в помещение. К нам вышла начальник отдела, – деловая женщина лет сорока, – распечатав пачку, она вытащила книгу и, осмотрев ее со всех сторон, одобрительно кивнула:

– Книга подходит. И оформление мне тоже нравится. Ничего лишнего и в тоже время все понятно о чем в ней написано.

– А как по деньгам?

– Давайте не будем торопиться. Вы же не будете приезжать из-за каждой проданной книги? Подходите дней через десять, там будет видно как пойдет продажа. Может быть придется снизить цену. А то и вовсе отказаться от нее… Знаете, и такое бывает в нашей практике! Мы же не можем допустить, чтобы ваша книга занимала место, где может размещаться другая, что принесет прибыль магазину. Это называется возврат! Надеюсь, вы не возражаете? – В ответ неопределенное пожатие плечами. – Вот и отлично!

Итак, часть книг мы уже пристроили. Нужно двигаться дальше.

– И куда мы сейчас? – спросил Юра, устроившись за водительское кресло.

– В следующий магазин. На Кирова есть несколько точек, а потом двинем в Академкнигу, там тоже имеется художественный отдел, может туда получится поставить.

– На кварталах есть несколько магазинов. Самый большой из них “Рассвет”, обязательно туда нужно заглянуть, а потом уже в которые поменьше, – подсказал Юрий, выруливая на проезжую часть.

– В десяток магазинов заедем и будем считать, что программа минимум выполнена! Если дела пойдут хорошо, то можно будет потом книги только докладывать.

Развозить книги закончили перед самым закрытием магазинов, уже вечером. Неожиданно вокруг пасмурнело, что весьма нетипично для летнего месяца. Подул свежий ветер. Заштопал на небе потемневшую дыру и, подхватывая на лету обрывки бумаг, полетел куда-то дальше восвояси. С горизонта на город надвигалась какая-то темно-серая полоса. Наверняка разразится ливень.

– Около шестидесяти пачек еще осталось. Их еще развозить и развозить. Не думаю, что за лето можно будет их продать, – высказал сомнение Юра. – Как бизнесмен со стажем тебе говорю… Лето, это всегда мертвый сезон! Люди в отпуска разъезжаются. Берегут деньги, чтобы их там как следует потратить на развлечения. Поэтому все покупки минимизируют, а вот осенью начинается оживление рынка.

– Несколько пачек я оставлю у себя, а остальные пусть у тебя пока побудут. Не возражаешь?

– Пусть лежат. Жратвы не просят! Так что не помешают. Склад у меня почти ничем не занят, все распродал, что покупал ранее. А что требуется, пока еще не завез. Только ты учти, что я через пару недель в отпуск собираюсь.

– С подругой?

– Конечно! Одному не интересно, вроде бы даже как бы и не отпуск. А потом эта работа из меня все жилы вытянула! Подруга говорит, к морю хочу и все тут! Давай подкину тебя до дома.

– Спасибо, сейчас в такую темень еще не каждый мотор можно поймать, – устроился в кресле рядом с водителем.

Машина медленно тронулась, слегка подпрыгнув на дорожной колдобине. За окном неожиданно зарядил проливной дождь, плаксиво, как немолодая женщина. Тяжелые струи били по крыше и по капоту, молотили по лобовому стеклу, сильно затрудняли видимость. Молодая пара, взявшись за руки, бегом пробиралась через длинные струи дождя в направлении автобусной остановки, где под широким жестяным навесом укрылось несколько человек. Показалась моя улица, подсвеченная уличными фонарями, а дальше, словно окунувшись в темень, предстал вытянутый двор.

– И где именно думаете отдохнуть?

– В Арабские Эмираты решили съездить, отложил на отдых приличную сумму. Поздно мы возвращаемся, подруга моя, наверное, уже вся изнервничалась… Кстати, что ты в воскресенье делаешь?

– Ничего особенного не планировал. А что ты предлагаешь? – посмотрел я на Юру.

– В воскресенье Сабантуй как раз будет. Давай сходим, посмотрим, что там происходит. Я уже два года на Сабантуе не появлялся.

– Отличная идея! Тоже не всегда получается там бывать.

Подхватив по две пачки книг под каждую руку, мы выскочили из салона автомобиля и, пробравшись через длинные стебли дождя, немилосердно хлеставшие по лицу, заторопились к подъезду.

У входа под козырьком стояли две пожилые женщины и негромко разговаривали, одна из которых, – тетя Нина, с седыми волосами, стриженная классическим каре с пробором, – проживала в нашем подъезде на первом этаже, а вот вторая в черном платке с красными петухами, по всей видимости ее ровесница, была мне незнакома.

– Здравствуйте, тетя Нина, – громко поприветствовав, широко улыбнулся, в этом доме я проживал недавно, следовало зарабатывать репутацию.

В ответ прозвучало два приветствия: одно чрезвычайно громкое и подчеркнуто жизнерадостное, это тетя Нина (я всерьез полагал, что старушка малость глуховатая, – здоровалась и разговаривала столь громко, как если бы хотела перекричать самого голосистого муэдзина), а другое любезно-холодное от женщины в пестром платке.

Шагнул в подъезд и быстро заторопился вверх по лестнице. Поправляя выскользавшие из рук пачки с книгами, услышал негромкий вопрос незнакомой женщины, доносившейся снизу:

– Это ваш новый сосед?

– Да, он самый. На пятом этаже проживает.

– Это вместо кого?

– Вместо Агафона, – громким звонким голосом сообщила тетя Нина, наверняка для того, чтобы я услышал, даже поднявшись на последний этаж.

– Агафон алкоголиком был, а этот?

– И до Агафона в той квартире пьяницы проживали, – все также голосисто сообщала тетя Нина. – И Василий там жил, и Феодосий, все пьяницы беспутные! А этот не пьет, врать не хочу! Вот женщины к нему приходят… Это правда! Вот совсем недавно к нему одна черненькая такая заглядывала. А другая его женщина как раз по лестнице спускалась. Они посмотрели так друг на друга, ничего не сказали и разошлись. Я то как раз от Маши выходила, ну и все видела.

Усмехнувшись, Юра произнес:

– Вижу, что ты здесь популярный. Бабки с тобой очень тепло здороваются. Даже имя твое знают.

– Не то слово. – Преодолевая очередной лестничный пролет, буркнул: – И провожают меня, и встречают, порой даже не знаю, куда от них спрятаться.

Привычка здороваться с бабками была приобретена мною в раннем детстве, когда мать отводила меня в детский сад на улицу Подлужную. Наш путь пролегал через многие дворы, где на лавочках сиживали дремучие старушки. Прежде чем дотопать до садика мне приходилось раз десять произнести: “Здравствуйте, бабушки, желаю вам крепкого здоровья!” Признаюсь, что такая любезность мне давалась не без труда, мне бы побыстрее проскочить мимо них с угрюмым видом и топать себе далее, сбивая прутом одуванчики и прочую цветущую флору пинками, но мама всякий раз наклонилась ко мне и строго предупреждала: “Не забудь поздороваться со старушками!” Она никогда не упускала возможности всему миру показать, какой у нее приветливый и воспитанный сын. В случае детской строптивости (уж очень не хотелось здороваться с совершенно незнакомыми бабками) меня поджидали всевозможные санкции в виде строгого материнского порицания, отлучение от конфет и мороженого, а также строжайшего запрета после детского сада поиграть во дворе с друзьями. Впрочем бабушки всегда оставались ко мне добры и нередко одаривали карамельными конфетами. Опьяневший от ласковых слов старушек и их неиссякаемого тепла, я торжественным шагом плелся в детский сад. Тех бабушек уже давно нет в живых, а вот привычка здороваться со стариками во мне застряла крепенько.

Поднявшись на свой этаж, я увидел привязанную к дверной ручке сумку, из которой круглой бочиной выпила царская ватрушка, до который я был весьма охоч. Ее могла привязать только Людмила, – порой она любит баловать меня кулинарными изысками.

Наши романтические отношения сложились с полгода назад, когда однажды я заглянул в ее проектную мастерскую, где она, пребывая в одиночестве, что-то чертила на белоснежном ватмане. Мужчина всегда понимает, когда он нравится женщине, это видно потому как она себя ведет, как держится, что говорит, но, пожалуй, что самый главный признак – это блеск в ее глазах. Даже если женщина не произнесет ни одного слова и ни разу не улыбнется, то ее благорасположение будет все равно выглядеть очевидным. Глаза женщины в такие минуты начинают сверкать, как ограненные алмазы, испуская через цветную радужку свет. Именно его я увидел, когда оказался в небольшой мастерской, заставленной расчерченными ватманами. В этом рабочем хаосе она выглядела настоящей царицей. Решил не упускать свой шанс и, тронув ее за бедро, не почувствовал даже малейшего противодействия. А далее, не опасаясь быть отвергнутым, трогал ее за самые аппетитные места и вскоре убедился, что она не такая хрупкая, как может показаться поначалу. Еще через несколько минут в сплетении колышущихся тел, мы чуть не сломали стул. Он лишь протестующе поскрипывал, потом затрещал, но сумел выдержать неучтенную ношу.

Тогда я никак не полагал, что наши отношения затянуться, и вот теперь они имели продолжение в виде пирогов привязанных к дверной ручке. Впрочем, я ничего не имел против кулинарных вычурностей.

– Кто о тебе так заботится? – хмыкнув, спросил Юра. – Пирог, смотрю, принесли.

– Есть одна добрая душа. Если хочешь, можешь зайти, перекусим.

– Не нужно. Нинка наверное уже вся изошлась. Побегу домой! Значит, по поводу воскресенья наш разговор остается в силе? – оставил он у порога упаковки с книгами.

– Конечно! Берем подруг.

– А знаешь, что я подумал… Возможно, что этой книгой про воров ты испортил себе административную карьеру. Вот захочешь, к примеру, заведующим кафедры быть, а тебе будут говорить: “Это тот самый, который про воров пишет?”

– Я поступил как ученый. Сначала исследовал это явление, а потом написал о нем книгу, по другому просто не мог. Мне захотелось рассказать о нем и другим людям.

Кивнув на прощание, он заторопился вниз.

Г Л А В А 10

КАК НАПИШЕШЬ, ЗВОНИ!

Высокого роста, хорошо сложенная, Тамара была из тех девчонок, в которых влюбляешься не сразу, а лишь когда к ним присмотришься поближе. Подкупала ее кротость и природная покладистость, а в наше время такие черты характера дорогого стоят.

Для меня произошедшее явилось большой сюрпризом. Я оказался тем самым человеком, который придал Тамаре новую сущность, теперь она вправе была назвать себя женщиной. Ни гордости и ничего такого, что могло бы повысить мою самооценку не присутствовало. Какие-то мегасферы гордыни мне также совершенно чужды, это уже патология.

Возможно, что Тамаре произошедшее виделось каким-то важным событием в ее жизни, все-таки приобретается какое-то иное качество. Такое случаются в жизни единожды.

Допускаю, что этот момент она представляла себе иначе. Поволшебнее что ли…. В центре стола дорогое шампанское, рядышком блюдо экзотических фруктов; лепестки роз, складывающиеся в тропинку и уводящие по направлению широкой и мягкой кровати, заваленной букетами тюльпанов. Изысканные ласки, с которыми можно познакомиться лишь в “Кама сутре” и от которых мороз пробирает по коже…

В действительности ничего такого не случилось. Так что с ее стороны возможно и назревали какие-то обиды, но держалась хорошо и старательно делала вид, что скверного ничего не произошло. Кровать у меня самое обыкновенная с расшатанными ножками и со скрипучим пружинистым матрасом. До шампанского я не самый большой охотник, потому в моем холодильнике оно не водилось, а цветы в моей квартире не обитали, если не считать одного единственного кактуса, который из-за скверного ухода заметно всох и уменьшился в размерах, и в знак протеста за скверное с ним обращение посбрасывал на пол свои колючки, доставляющие мне немало неудобств. А потом я никак не полагал, что столь важное событие произойдет именно сегодня.

Будь я помоложе, то воспринял бы произошедшее, как очередную свою победу, сделал бы где-нибудь зарубку и благополучно бы позабыл о случившемся. И не просто победу, а с неким знаком качества, которая в жизни случается не у всякого мужика. А вот мне повезло. И даже не однажды…