1517. МИШЕЛЬ И ДИАНА

Ведь, хоть и жалко было внука,

Эмир предупредил здесь всех,

Что станет рад он тем лишь звукам,

В каких – хихиканье и смех.

И потому все веселились,

Смешно плясали под свирель,

У ваз с бананами толпились

И пили яблочный коктейль.

Шуты ходили на ходулях,

Гимнаст садился на шпагат,

Мишень из аркебузы пулей

Искусно поражал солдат.

Гудел дворец многоэтажный,

Что был из камня крепко сложен.

В спектаклях комики отважно

Прошлись сатирой по вельможам.

Эмир там и себя узнал

В одной из храбрых тех пародий

И очень громко хохотал –

Понравился сценарий, вроде.

Мишель вздохнул, покушал плотно,

Спасибо поварам сказал

И, почесав кота щекотно,

Ремни сандалий завязал.

Дед приказал, чтоб незаметно

Он от друзей покинул двор,

И возраженья были тщетны,

Как и вообще какой-то спор.

В телеге не было простора,

Вместимость – пара человек,

Зато был чай с недавних сборов,

Соломы куча, чтоб ночлег

Не показался слишком жёстким,

Кремень с кресалом для огня,

Сундук, вода, две миски плоских

И свежих булок на три дня.

Ещё там был навес на рейках,

Торчащих точно по бокам,

Зонт, хлопковая телогрейка,

Чтоб согреваться по ночам,

Копьё шестнадцатого века

С весомым остриём железным

И книги педагога-грека,

Что явно были здесь полезны.

Другие вещи были скрыты

Под крепкой тканью парусины:

Там и компот, в бутыль налитый,

И много специй, и маслины,

И в бочке мёд, и кастаньеты,

И даже праздничный кафтан,

Пирог, в дорогу разогретый,

И металлический стакан.

Мишель в телегу прыгнул, ёжась,

Её в раздумьях покачал,

Чтобы проверить на надёжность,

И птицам в небе помахал.

Пеганка, щёголь, свиязь, стрепет –

Он знал вокруг любую птицу.

В поездке, что приводит в трепет,

Инстинкт их мог бы пригодиться.

Когда они огромной стаей

Взлетали с веток резко вверх –

Возможно, что еды желая,

Медведь голодный начал бег

Примерно рядом с данной точкой,

И лучше тихо постоять,

Чтоб скрип колёс по мелким кочкам

Его не начал привлекать.

Вообще, в таком пути опасном,

Где каждый зверь убить готов,

И день то ясный, то ненастный,

И нет друзей, чтоб парой слов

Для настроенья обменяться,

Да и для внутренней свободы,

Уместно будет полагаться

На милость от самой Природы.

– Вперёд! – Мишель ослов погнал,

Обиженно сверкнув глазами,

На людях чувств не показал,

Лишь обещав вернуться маме.

– Пока, Ливан! Я в край враждебный

Сегодня выдворен нечестно.

Пусть не в рудник тюремный медный,

Но что там – тоже неизвестно!

Красивым ожерельем тучи

Висели за большой скалой,

Чей вид был горд и неуступчив

Над Аравийскою плитой.

Она веками возвышалась

Здесь со времён палеоцена

И почитаемой считалась

В Ливане с первого колена.

Проезду камни не мешали,

Скала была вдали правей,

Но взгляд Мишеля привлекали

Там засиявшие на ней –

Костры, зажжённые народом,

Что провожал в дорогу принца

Из ныне правящего рода

По правилам своих традиций.

Не все в Ливане соглашались,

Чтоб принц был изгнан из страны,

И кое-кто толпой собрались,

Их взгляды вниз устремлены,

Где, словно капелька воды,

Казался им Мишель в деталях –

Интриг дворцовых и вражды

Заложник, – как они считали.

Эмир на резвом скакуне,

В накидке очень дорогой,

При яркой молодой луне,

Под мощный барабанов бой,

На ту скалу взлетел уставший,

За ним – под сотню верных слуг,

Сдержать людей, заклокотавших,

Что встали дерзко в полукруг.

Однако вождь умел красиво

Снять напряженье, – был бы повод,

Мог слушать очень терпеливо

И тихо разъяснял свой довод.

Вот и сейчас он вышел смело

Отъезд Мишеля объяснять –

Что принцу воинское дело

Настало время постигать.

Эмир сказал, что чтит Мишеля

И в детстве очень обожал,

Ходить учил, потом в качели

Сам лично во дворе сажал,

И кисть с холстом и акварелью

Он подарил быстрее всех,

И что прошёл с ним все ущелья

В горах, топча там вечный снег.

– Но ты же выгнал из Ливана

Его по мелкому доносу!

Такой вот слух пронёсся странный,

Теперь ответь нам на вопросы:

Какой же суд решенье принял

Юнца в изгнание отправить? –

Торговец в одеянье синем

Сумел народу гнев добавить.

– О, люди! Не было суда,

Мишель ведь вовсе не преступник,

И им он не был никогда,

Он не зачинщик, не отступник.

Он мамы не предал своей,

Он внук мой, и я это знаю,

И, как глава семьи моей,

Я сам решенье принимаю.

- Постой! — ответил ему воин,

Носивший имя Беньямин,

Что внешне был весьма спокоен,

Классический герой с картин.

Участвовал в боях во многих,

Был в шрамах белых на руках,

Держали крепко его ноги,

И взгляд совсем не ведал страх.

- Эмир, готов с тобой сразиться,

Чтоб отстоять мальчишки честь,

Что с нами не успев проститься,

Был вынужден в телегу сесть

И ехать в дальнюю страну

Дорогой сложной и опасной.

Я ставлю то тебе в вину –

И два меча взял не напрасно.

Народ топтаться стал у лужи,

А слуги спрыгнули с коней,

Чтоб смельчака связать потуже,

Кто речью дерзкою своей

Эмира перебил публично

И меч свой выхватил из ножен,

Что в целом крайне неприлично

И на мятеж вообще похоже.

Но Фахр эд-Дин пленить не дал

Того, кто вышел из толпы.

Наоборот, он приказал

Освободить ту часть тропы,

Где битва яростная будет,

А после тоже слез с коня

И, передав поводья людям,

Размялся, шпорами звеня.

– Ну что же, дерзкий Беньямин,

Претензии твои суровы.

Беру я меч, хоть нет причин

Лить кровь сейчас на эти горы.

Когда-то, помню, мы с тобой

Сражались за Ливан здесь вместе.

Теперь ты предлагаешь бой

Между собой и в том же месте.

– Давай быстрей уже начнём! –

Ответил жёстко славный воин

И стукнул по плечу мечом

Эмира, что стоял спокоен.

Народ чуть не присел от страха,

И вождь не ожидал, похоже,

Что меч на воротник рубахи

Так нагло Беньямин положит.

Чудовищный удар нанёс

Вмиг оскорблённый Фахр эд-Дин,

Но меч, подрезав прядь волос,

Лишь только соскользнул с пластин

На крепких и надёжных латах,

Но вмятину на них оставил.

Спас панцирь храброго солдата,

Что жизнь свою на кон поставил.

– Силён! – воскликнул Беньямин. –

Чувствителен твой выпад быстрый.

Его не слушал Фахр эд-Дин.

Он в гневе крайнем стал неистов.

Обидчика клинком достать

Решил он снова, но солдат

Стал резко тело уклонять

И выдержал ударов град.

Теперь пришёл черёд эмира

Узнать о силе оппонента,

Что, явно не желая мира,

Найти пытался те сегменты

В защите у вождя Ливана,

Куда мечом можно добраться,

Чтобы одной серьёзной раной

Его заставить сразу сдаться.

И вот настал момент удобный:

Вдруг начал Фахр эд-Дин шататься,

Став на секунду неспособный

Владеть мечом и отбиваться.

Виной был грунт немного влажный,

На нём и разъезжались ноги,

Но воин устоял отважно,

Чем восхитил людей здесь многих.

И снова зазвенела сталь,

Эмир отбил атаку друга,

Тот отбежал немного вдаль,

Чем Фахру оказал услугу.

Фахр был настроен очень смело

Сражаться за себя и трон,

Соперник же не знал, что делать,

Ведь потерял сноровку он.

И опыт старый не помог,

Когда сцепилась снова пара.

Свалили Беньямина с ног

Эмира хлёсткие удары,

Но Фахр эд-Дин не стал кромсать

Мечом поверженного друга,

Наоборот, дал руку встать,

Поправив на плечах кольчугу.

А после развернулся к людям

И показал, что, хоть и был

Жестокий бой довольно труден,

Он кровью латы не залил

Бойца, что начал этот бой.

– Вы, мой народ, не иностранцы!

И меч торчать не должен мой

В груди убитого ливанца.

– Мишель поймёт нас всех, простит, –

Запрыгнул он в седло проворно. –

Он тоже из железа слит,

Как и весь род наш непокорный.

Ливан гордиться должен тем,

Что я хочу, чтоб мальчик смог

Постичь, что нам известно всем,

Кто свой пересекал порог:

Лишения и нищету,

Любовь прекрасную, свободу,

Морей великих красоту,

Традиции других народов.

Пусть не хлебнёт коварства дружбы

Людей случайных на пути,

И верных, настоящих, нужных

Партнёров чтоб сумел найти.

На том народ и разошёлся,

Костры на скалах потушив.

Лёд подозрений раскололся,

Эмира снова полюбив,

Толпа отправилась до дома,

А принц в телеге, замерзая,

В борьбе с упрямой полудрёмой

Вкушал неспешно чашку чая.

ГЛАВА II

Ночь проползла, как анаконда.

Ослы бредут, не отдыхая.

Бейрут исчез за горизонтом,

И впереди лишь даль глухая.

– Какая славная дорога! –

Мишель стал хлёстко щёлкать плетью,

Решив развлечь себя средь смога

Песочной пыли на рассвете.

Звук от кнута летел до гор

И к уху возвращался эхом.

Вдали был также разговор

Негромкий слышен с детским смехом.

Подростки надрезали с хрустом

В саду под каменным уступом

Белокочанную капусту

И зелень свежую для супа.

Мишель приветствовал их взмахом

Ладони, поднятой своей.

Один в кустах присел со страхом.

Другой был явно посмелей.

Он тоже помахал Мишелю

В ответ приветливо рукой,

А в это время прогремели

Раскаты грома над рекой.

– Хотел бы я мальфуф поесть,

Тушёных голубцов с лимоном!

Капусты здесь везде не счесть,

Но если следовать закону,

Владельца надо поискать.

Нельзя же брать её, как дети, –

Им можно всё, ведь что с них взять,

А мне тюрьма за это светит.

И, будто бы услышав принца,

Один из мальчуганов шустро

К телеге подбежал с гостинцем

И дал два пирожка с капустой.

– Фатайеры держи, Мишель!

В дороге лучшая закуска.

В Каир брести пять – шесть недель.

И семечки ещё вот лускай.

– Спасибо друг мой, удивил,

А я не знал, что за Бейрутом

Известно, что постановил

Эмир в своём приказе лютом –

Отправить меня, принца, в ссылку.

– Так слух несётся без оглядки!

Смотри, там впереди развилка,

Держись правее, где брусчатка.

К реке подъедешь – мост найдёшь,

Он прочный, арочный, свободно

С ослами быстро перейдёшь,

Хотя поток там мелководный,

И если даже рухнешь вниз

С телегой вместе и с ослами…

– Ну, вот ещё один сюрприз!

Нет, не пугай, мы дальше сами!

Дорогу делали здесь персы,

Когда напали на Ливан.

В дальнейшем, по одной из версий,

Пронёсся тут, как ураган,

Сам Александр Македонский,

А после вторгся Рим Великий.

Их вытеснил довольно жёсткий

Мансур под боевые крики.

Род благородных Фахр эд-Динов

Участвовал во всех боях,

И потому эмир в гостиной

Всегда при слугах и гостях,

Был откровенен до азарта,

Когда шёл разговор о войнах,

И всем показывал штандарты

Времён различных, неспокойных.

- В моих руках алам персидский:

Лев, меч и Солнце в небе синем,

Его огонь артиллерийский

Серьёзно потрепал – починим,

Поставим латки там, где дыры.

А вот – штандарт Ахеменидов,

Заставивших дрожать полмира.

Два флага так прекрасны с виду!

А эта тамга – три кольца

На тёмно-синем полотнище,

На ручке с меди и свинца,

Что я сейчас потру, почищу, –

Флаг беспощадного Тимура,

Что кровью заливал округу

И кто одним лишь взглядом хмурым

Султанов обращал в прислугу.

– А нет ещё каких-то стягов? –

Воскликнул родственник эмира,

Приблизившийся на полшага. –

Пожалуйста, проинформируй!

Твои истории занятны

И страхом сковывают ноги,

И говоришь весьма понятно

Журчащим языком нестрогим.

– Конечно! – крикнул Фахр эд-Дин,

Столь яркой лестью вдохновлённый. –

Стяг есть, и точно не один –

Есть из металла, есть суконный.

Есть стяг ливийский и от греков,

Штандарты римских легионов,

По-моему, второго века –

Они стоят здесь сзади трона.

Недавно я послал солдат

На помощь африканским странам:

Из Португалии отряд

Приплыл их грабить и тараном

Стал бить в ворота городов

Любых, какие попадутся.

Мы смяли тот отряд врагов

И взяли в плен – бойцы трясутся,

Боятся сильно, что убьют,

Но мы домой их отпустили.

Штандарты же храню я тут,

Хотя они вернуть просили.

Но я сказал: ”Верну не вам,

А самодержцу Мануэлу.”

Сказал: “Пускай приедет сам,

Подвоха нет, пусть едет смело.”

– И что, король их Мануэл

Явился и забрал штандарты? –

Вдруг рядом басом загремел

Слуга с огромной алебардой. –

Такой был сильный интерес,

Что он спросить не побоялся.

Эмир с дивана сразу слез

И чтоб слуга не волновался,

Обнял его за плечи быстро:

– Нет, не приехал их король,

Не посетил на судне пристань

Ливана с миром – хлеб да соль

Не клюнул самодержец носом,

С почтеньем подойдя ко мне,

Стоящему в дверях с подносом

И дружелюбному вполне.

– Вы так и станете беречь

Те золочёные знамёна?

– Ну, точно уж не дам посечь

Ножом их, как пирог слоёный.

Ведь не штандарт воюет с нами,

А тот, кто шлёт сюда людей,

Повесив флаг над парусами

Своих военных кораблей.

Слуга почтительно кивнул

И снова вытянулся ровно,

А рядом тихо скрипнул стул –

Мишель, привстал и знаком скромным

Эмиру показал, что надо

Ему из залы удалиться.

На что эмир сказал:

– Порядок!

Ты – внук мой, нечего проситься.

Иди, не наклоняя спину,

Куда счёл нужным, без вопросов.

Но только захвати маслины –

Их здесь облюбовали осы.

Верни тарелку поварам

И пусть нам принесут кефир.

А лучше принеси-ка сам, –

Подумав, заявил эмир.

Мишель мгновенно осознал,

Что это – тактика эмира,

Который людям показал,

Стреляя словом, как мортира,

Что внук его, хотя и волен

Формально в выборе своём,

На самом деле подконтролен

Как все здесь во дворце кругом.

И потому принц сел опять

На стул свой – предпочёл остаться.

Эмир же продолжал стоять

И в рассуждения пускаться

О флагах, что враги Ливана

С собой в свои походы брали,

А если бой шёл не по плану,

То победителям сдавали.

Беседы с мудрым Фахр эд-Дином,

Который о стране знал много,

И сразу вёл за стол в гостиной

Любого гостя прям с порога,

Мишель воспринимал спокойно,

Примерно, как занятья в школе.

В Ливане обсуждали войны

В то время за любым застольем.

И книги Фахр эд-Дин писал

О главных боевых сраженьях,

Чтобы народ повсюду знал,

Какое важное значенье

Имеет память о былом,

Что извлекать, чему учиться

У предков, защищавших дом,

Стране не давших развалиться.

– Ну, точно! Есть же книга! Вспомнил! –

Воскликнул принц в телеге громко,

И, добрым чувством переполнен,

Он сразу же полез в котомку,

Полазил там чуть-чуть рукою

И вынул рукопись эмира.

- Сейчас, сейчас главу открою,

Где Македонский бился с Тиром!

Когда-то начинал читать,

Но бросил в дрёме полуночной,

Теперь попробую опять

И в этот раз осилю точно.

На свете много развлечений,

Но книги – лучшее из них.

Как я не придавал значенья

Им раньше в вихре дел своих?

Глазами пробежав по тексту,

Мишель нашёл его прекрасным:

Эмир писал о прошлом честно

И стиль красивым был и ясным.

Переплетён мусхав был шёлком,

Чернила – сажа, киноварь.

Обложка с позолотой тонкой,

И вкладка – лунный календарь.

И стал принц вслух читать протяжно,

Со лба отмахивая чуб,

Как будто бы артист бродяжный

Свой номер исполнял за суп

На рынке в роли зазывалы,

Где очень слаб людей поток,

Но ему это не мешало

Чеканить в слове каждый слог:

– Тир – крупный узел на Востоке

И островное государство.

Слыл очень сильным и жестоким,

И даже проявлял коварство.

Сюда везли торговцев честных

Товары якобы смотреть

И в рабство продавали местным

Тирийцам под кулак и плеть.

Однажды часть их граждан важных

Вдруг захотела перемен,

Поплыли в Африку отважно

И основали Карфаген.

Тот самый, что потом в сраженье

При Каннах был непобедим

И к Ганнибалу с уваженьем

Заставил относиться Рим.

Мишель взял паузу на миг

И подтянул копьё поближе.

В лесу звучал пустельги крик,

Что опускалась плавно ниже.

Наверное, там кто-то брёл

В дали, окрашенной в индиго.

Принц в этом страха не нашёл,

Обратно погрузившись в книгу:

– Упрямо остров финикийцев,

В своём конфликте с Македонским,

Бросал в бой каждого тирийца,

Но всё ж порт средиземноморский

Сметён был в страшном том раздоре.

Вот только, чтоб с ним совладать,

Эллины даже дамбу в море

Пытались камнем накидать.

Была огромной дамба эта:

Длиною в восемьсот шагов

И в ширину полсотни метров,

Но Тир отпугивал врагов,

Мешая строить в море мол,

Чтоб не пустить с материка

Тех, кто с войной сюда пришёл,

Чья лютость страшно велика.

И поначалу удавалось

Тирийцам ловко защищаться:

Они жгли дамбу, та ломалась,

И сваи начали качаться.

И поняли островитяне:

Врагу по суше не пробиться.

Не оказался Тир в капкане,

Торжествовали финикийцы.

Стал Александр беспощаден,

Стал убеждать тирийцев сдаться,

Однако остров был к осаде

Готов и выбрал жребий – драться.

И это было их ошибкой:

Огромный македонский флот

Взял курс на крепость в море зыбком,

Чем в Тире всполошил народ.

Пошёл на башни быстрым шагом

Отряд стрелков и копьеносцев.

Царь Азимилк на стенах с флагом

Звал Тир не слушать инородцев,

Что обещали снисхожденье

Всем, кто решит за меч не браться,

Просил остановить вторженье

И грекам помешать прорваться.

Летели копья, сталь звенела,

Кипящим маслом жгли суда

Тирийцы с высоты умело,

Но только греки никогда

От замысла не отступали,

И снова дерзко шли вперёд.

И вот уж стены Тира пали,

И в крепость был проломлен вход.

Толпой в него зашли эллины

И многих здесь убили сразу.

Вгоняли меч тирийцам в спины,

Чинили зверства по приказу.

И в ярости, границ не зная,

Вершили жёстко самосуды,

По локоть руки окуная

В кровь, что текла рекой повсюду.

За двести дней осады Тира

Ливанский кедр был порублен.

Тирийцы запросили мира,

Но город был уже обуглен,

Разграблен и разрушен дико.

А кедр в виде свай морских

Так и торчит на дне безлико,

Храня дух тех времён лихих.

А Азимилка, как героя,

Царь македонский пощадил,

Своим вниманьем удостоил,

Отметил храбрость, но казнил

Две тысячи других солдат,

Что греков вынудили драться,

Чей храбр был непокорный взгляд,

Чья честь не позволяла сдаться.

А вот Бейрут в сравненье с Тиром,

Могуществом не отличался.

В ветвях олив, в листве инжира,

Он тихой жизнью наслаждался,

Пока дамасский Диодот

Сюда с войсками не явился.

Войной закончился поход,

И город в пепел обратился.

Затем в Ливан пришёл Помпей.

Бейрут опять восстал из пепла,

И тысячи спокойных дней

Знать города цвела и крепла.

Когда в Бейрут ступил Тимур,

Он вновь его разграбил сильно,

Содрав с ливанцев десять шкур

Циничных сборов непосильных.

Держала книга парня разум,

Цеплял всецело слог красивый.

Принц прочитал полкниги сразу,

И был поистине счастливый,

Что многое сейчас узнал

Из-под пера родного деда,

И взгляд по сторонам бросал

Уже с прищуром краеведа.

Следы жестоких битв веками

Везде накапливались тут:

Мечи ржавеют под камнями,

Вал с рвом, похожий на редут,

Обломки стрел вдоль старых тропок,

С истлевшей бахромою флаг,

Щиты из стали с кучей клёпок

Пробиты, скинуты в овраг.

И даже конские доспехи

Принц здесь увидел у трясин.

Искусно выкованный в цехе

Из металлических пластин,

Был панцирь мощною бронёй

И мог прекрасно защищать.

Однако проигравший бой,

Всё снял, чтоб быстро ускакать.

Мишель с телеги спрыгнул бодро,

Заметив тюк издалека.

Он был покусан и изодран

Зубами хищников слегка,

Но содержимое казалось

Почти нетронутым внутри.

Принц снял бумагу, что осталась,

Одним движением руки.

Там был платок неприхотливый,

Подписан: “Я тебя люблю”.

В нём – ятаган с резьбой красивой,

С клеймом Ахмеда Текелю,

Завёрнут девушкой, похоже,

Чтобы послать как дар мужчине.

Никто сейчас сказать не может,

Как оказался он в лощине.

В те времена был ятаган

Кровавым символом Селима,

Кто был безжалостный султан,

Но вместе с тем ¬– неповторимый.

Он сделал Турцию достойным

Противником любых империй,

Народ свой снарядив на войны

И обрекая на потери.

Османы в войнах тех упорно

Искали слабые места

Ливанской власти, чтоб покорной

Она была. И неспроста

Тянули турки руки к трону,

Где восседал седой эмир.

Им нужно было грузов тонны

Гнать здесь через Бейрут и Тир.

Бейрут расценивался всеми

Тогда как мощные ворота

В торгово-рыночной системе,

Ещё и с современным флотом.

Он был способен привечать

Оазисами и уютом

Несметную торговцев рать,

Где каждый – с кошельком раздутым.

Узбеки, русские, таджики –

Везли сюда свои товары.

Прекрасный город был на стыке

Времён – как новых, так и старых.

А морю были нипочём

Какие-то здесь перемены.

Оно лишь шевелилось дном

И ввысь выбрасывало пену.

И за год золота, камней

Красивых, редких, драгоценных,

Одежды дивной и вещей,

Чудесных, новых, совершенных,

Картин на стены и еды

Любой, приятнейшей и вкусной,

Тут было больше, чем воды

Во всех прудах красивых, грустных.

Вот потому несла к Ливану

Галеры с турками волна,

Чтоб все верблюжьи караваны

Дань отдавали им сполна,

Что путь свой держат из Пекина,

Аксу, Кашгара, Ферганы

Через пески и по долинам

Под светом Солнца и Луны.

Три силы были на Востоке

Определяющим звеном:

Мамлюкский султанат, чьи соки

Подпитывал кавказский дом.

Грузины, нахи и черкесы,

Аланов грозные отряды,

С умом и силой Геркулеса,

С не ведающим страха взглядом.

Прекрасно сложенные нахи

С гор возле Терека и Сунжи

С суровым нравом и в папахах

Из длинной шерсти, чьё оружье:

Восточный клыч и острый нож,

В толпе мамлюков выделялись,

Их образ был с другим не схож,

Они всегда сплочённо дрались.

Их вождь был дедом Ших-Мурзы –

В веках прославленного баьччи,