Герой не нашего времени

«Лика», – позвал он, и его собственный голос прозвучал как хлопок дверью в этой усыпальнице.

Она вздрогнула, не отрывая глаз от книги, и отмахнулась изящным движением руки, будто смахивала пылинку с идеальной поверхности своего мира. Ее браслет звякнул о чашку.

«Подожди, Алекс, тут самое интересное. Детектив близок к разгадке. Он вот-вот выведет убийцу на чистую воду».

Голос ее был далеким, механическим, будто заученная фраза из аудиогида. Он отступил на периферию её зрения, почувствовав знакомый укол в груди. Квартира сияла безупречной чистотой, которую он теперь поддерживал в одиночку. Каждая вещь – диван, ваза, книга в ее руках – лежала на своём месте, будто её упаковали в целлофан и выставили на витрину под табличкой «Идеальная жизнь». «Хорошенькие девушки, без единого изъяна. Упакованные в целлофан, такие безупречные», – пронеслось в его голове обрывком чужой, давно засевшей песни. Это была их жизнь – красивая, выставочная, бездушная декорация для трагедии, которую никто, кроме него, не видел и не играл.

Он прошел на кухню, оставив ее в мире, где преступления были изящными, а чувства – четко прописанными в диалогах. Его мир состоял из гудящей тишины и растущей, как плесень в углах за холодильником, уверенности: он стал невидимкой. Не тем, кто может становиться невидимым по желанию, а тем, кого просто перестали замечать. Чья жизнь, любовь и боль стали прозрачным фоном для чужого, более яркого сюжета.

Тишина стала его союзником. Теперь он не нарушал ее, а существовал внутри, как рыба в воде. И в этой водяной толще безмолвия начались его диалоги. Длинные, исповедальные, наполненные отчаянием монологи, которые он обращал к ее глухой спине, к склоненной голове, к пальцам, перелистывающим страницы.

Он говорил с ней, пока она читала.

«Помнишь, как мы встретились? – начинал он тихо, почти шепотом, стоя у окна и глядя на ее отражение в темном стекле. – Это был не парк, Лика. Это был книжный магазин на Арбате. Ты стояла у полки с современной прозой, а я пришел за подарочным изданием „Мастера и Маргариты“. Ты была в синем платье. И ты уронила книгу. Не я поднял, нет, это сделал кто-то другой. Но я увидел, как ты покраснела. Ты выглядела так невероятно, так живо… что я, кажется, готов был опуститься на колени и умолять о взгляде, просто о взгляде, если бы ты тогда сама не обернулась и не улыбнулась. Ты улыбнулась мне».

Он делал паузу, вслушиваясь в тишину. Ответом был лишь шелест бумаги. Она перелистнула страницу. Ее плечо вздрогнуло от сдержанного смешка – реакция на шутку детектива.

«Я тогда подумал: вот она. Та самая. Та, с которой тишина будет не мертвой, а наполненной. Как? Ну, знаешь… звуком нашего дыхания. Стуком двух сердец. Глупо, да?»

Его монологи, поначалу полные тоски и недоумения, постепенно темнели, как небо перед настоящей грозой. Горечь подкрадывалась незаметно, пропитывая каждую мысль, как чернильное пятно на промокашке.

«Ты думаешь, что один, – голос его становился тверже, в нем появились металлические нотки, – пока не понимаешь, что ты в ловушке. И самое ужасное – добровольной. Я сам запираю эту дверь каждое утро. Сам приношу тебе чай. Сам смотрю, как ты уходишь. Куда? К ним. К этим… картонным фигуркам с их картонными страстями».

Он подошел ближе, встав за ее креслом. Он видел макушку ее головы, чистый пробор между волосами. Ему вдруг страшно захотелось коснуться этого пробора, положить руку ей на голову, как когда-то. Но он знал – она вздрогнет и отшатнется, словно от прикосновения чего-то чужого и холодного.

«Наш страх остаётся навсегда, любовь здесь лишь в гостях», – прошептал он, и это была страшная, окончательная правда, которую он наконец осознал. Любви здесь уже не было. Она ушла тихо, как вор, не забрав ничего, кроме смысла. Остался только страх. Страх перед вечным одиночеством в этой двухкомнатной, прекрасно обставленной клетке. Страх перед тихим, ползучим безумием, которое уже подкрадывалось из углов, липкой паутиной цепляясь за его разум.

Однажды вечером она неожиданно оторвалась от книги. Ее глаза сияли особенным, восторженным блеском, который он не видел в них уже месяцы, а может, и годы.

«Алекс, послушай! Это же гениально! – воскликнула она, и в ее голосе звучала почти детская радость. – Вот этот злодей… он не просто маньяк. Он философ! Он так хладнокровно, так расчетливо все спланировал. Это же чистый, выверенный до миллиметра интеллект! И детектив… его цинизм, его надлом… это просто восхитительно написано!»

Она зачитала вслух отрывок, где персонаж-убийца, эстет и коллекционер редких вин, объяснял свой извращенный мотив. Лика вздохнула, откинувшись на спинку кресла, и устремила зачарованный взгляд в потолок.

«О, он такой… милый», – выдохнула она.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Милый. Убийца. Тот, кто лишает жизни. Милый.

Алекс смотрел на нее, на это лицо, озаренное восхищением перед вымышленным злом, и впервые за долгое время не почувствовал привычной, колющей боли. Вместо нее из самой глубины его существа, из подвалов его души, поднялось нечто иное. Холодная, тягучая, как смола, и острая, как осколок стекла, ярость. Она заполнила его целиком, вытеснив всю боль, всю тоску, всю любовь. В голове пронеслась строчка, четкая и ясная: «Она наблюдает за детективами».

Да. Она наблюдала за ними. А он наблюдал за тем, как она отдает свои улыбки, свои восхищенные вздохи, всю палитру своих настоящих, живых эмоций – бумажным теням. Ее сердце билось в унисон с вымышленными преступлениями, а его собственное замирало в пустоте.

Он развернулся и молча вышел из комнаты. Ему больше нечего было ей сказать. Монолог тени закончился. Начиналась пьеса призрака.

Это случилось в один из тех абсолютно обычных вечеров, которые и составляли ткань их совместной жизни. Тишина, свет лампы, ее фигура на диване. Но в Алексе что-то перевернулось. Монологи закончились, ярость отступила, оставив после себя странную, кристальную ясность. И он решился на последний, отчаянный штурм невидимой стены, что выросла между ними.

Он подошел не сбоку, а встал прямо перед ней, перекрыв свет от лампы. Его тень упала на страницы книги.

«Лика».

Она медленно подняла на него глаза. В них не было раздражения, не было досады. Была пустота. Глубокий, бездонный колодец, в который он смотрел все эти месяцы, надеясь увидеть на дне свое отражение. И не видя ничего.

«Что, Алекс? Ты видишь, я читаю».

«Я тоже больше не могу читать, – его голос был тихим, но в нем не дрогнула ни одна нота. – Я читаю твое молчание. Я читаю твою спину. Я читаю по губам, как ты шепчешься с призраками. Я схожу с ума, Лика. По-настоящему. Не как в твоих книгах, где безумие – это стильный грим для персонажа. А по-настоящему. Тихо, по капле».

Он ждал. Ждал, что она увидит его. Увидит боль, которая стала такой огромной, что заполнила комнату, как вода в аквариуме. Он задыхался в ней.

Лика отложила книгу на колени, не выпуская ее из рук. Ее взгляд скользнул по его лицу, но не зацепился за него. Он уперся куда-то в пространство за его плечом. Она слегка наклонила голову.

«Ты так драматизируешь, – произнесла она с легким недоумением в голосе. – Прямо как в той главе, помнишь? Где главного героя несправедливо обвиняют, и он устраивает такую же сцену своей жене. Такая же наигранная искренность».

Она взяла с журнального столика пилочку для ногтей и принялась подпиливать ногти. Медленно, тщательно, с легким шелестящим звуком. «Шш-шш-шш». Этот звук резал слух острее, чем любой крик.

В его голове, словно вспышка, возник образ, рожденный когда-то услышанной песней: «Она подпиливает ногти, пока они прочёсывают дно озера». Да. Именно так. Пока его мир рушился, пока его душу вычерпывали сачками из мутной воды отчаяния, она занималась маникюром. Ее отстраненность была не просто равнодушием. Это был окончательный, бесповоротный приговор.

Он отступил. Шаг. Еще шаг. Ярость не вернулась. Вместо нее по жилам разлился леденящий покой. Пустота после битвы, которую он проиграл, даже не успев начать. Он смотрел на нее, на ее склоненную голову, на движущуюся руку с пилочкой, и понял. Достучаться до нее невозможно. Ее нельзя ранить. Не потому, что она жестока, а потому что «Его нельзя ранить, потому что у него нет сердца». Не в смысле жестокости, нет. У нее просто не было для него органа, способного чувствовать его боль. Его сердцебиение было для нее шумом за кадром.

И в этой ледяной пустоте родилась новая решимость. Спокойная, методичная, лишенная всякой эмоции. Борьба закончилась. Началась подготовка. Фаза наблюдения сменилась фазой планирования.

Он стал детективом в своей собственной жизни и трагедии. Но если детектив ищет улики, чтобы найти преступника, то Алекс собирал доказательства, чтобы оправдать свое будущее преступление. Он изучал ее ритуалы с холодной скрупулезностью: во сколько она заваривает вечерний чай (22:15), как именно закутывается в плед (сначала левое плечо, потом правое), как замирает, достигнув кульминации в книге (дыхание становилось реже, пальцы слегка сжимали страницы). Он собирал коллекцию ее равнодушия: недопитые чашки кофе, которые он молча убирал; его прямые вопросы, повисавшие в воздухе без ответа; ее редкий, звонкий смех, который раздавался в ответ на шутку книжного персонажа, но никогда – на его слова. Каждая такая деталь была уликой. Он вел следствие против их умершей любви, и вердикт был очевиден: виновна в убийстве его самого. Оставалось лишь вынести приговор и привести его в исполнение.

Однажды вечером она, захлебываясь от чисто эстетического восторга, зачитала ему отрывок об «идеальном» убийстве.

«Смотри, – говорила она, водя пальцем по строчкам, – вот автор предлагает два варианта. Либо выстрел в упор, в самое сердце. Мгновенно, романтично… алые розы на белой рубашке. Либо… о, вот! Этот вариант мне нравится больше – быстрое перерезание горла. Одно движение. Чисто, элегантно, почти хирургически. Никакого лишнего пафоса, никакой грубости».

Она наконец оторвала взгляд от книги и посмотрела на него сияющими, по-настоящему живыми глазами.

«Правда же, так романтично?»

Он понял, что она имеет в виду не боль, не смерть, не ужас. Она восхищалась эстетикой жеста. Красотой зла, лишенного своего ужасного содержания. Красивой картинкой. Он молча кивнул, его лицо было невозмутимой маской. Затем встал и вышел на кухню.

Здесь пахло кофе и чистотой. Он подошел к блоку с ножами на столешнице. Его взгляд, холодный и расчетливый, пробежал по ручкам разного калибра и назначения. И остановился. Длинный, узкий обвалочный нож. Тот самый, с тонким, сведенным в изящное лезвие кончиком, острым как бритва. Он вынул его. Рукоятка удобно легла в ладонь. Идеальный баланс. Он купил его ей на первую их годовщину, когда они только переехали вместе, и она с таким пылом увлеклась кулинарией. Увлечение прошло через пару месяцев, а нож остался. Лежал в ящике, немой свидетель их былого счастья, их общих начинаний.

Он провел подушечкой большого пальца по лезвию. Острое. Точное. Неотвратимое.

Выбор был сделан. Это будет быстро, тихо и… эстетично. Именно так, как она любила. В голове, словно отголосок из другого измерения, пронеслось: «Кто-то царапается в окно, интересно, кто это?» – но это уже не было страхом. Это было предвкушение. Приближение финальной сцены. Закулисная суета перед поднятием занавеса.

Настал вечер, ничем не отличавшийся от сотен предыдущих. Та же тишина, тот же луч света, выхватывающий из полумрака фигуру Лики на диване. Но для Алекса это был вечер премьеры. Он был режиссером, актером и единственным зрителем в зале. Он подошёл к ней беззвучно, отработанным движением теневого человека. Она была погружена в кульминацию нового романа. На её лице играла сложная гримаса – напряжение, смешанное с предвкушением развязки. Губы шептали слова.

«Лика», – тихо произнес он.

Она подняла на него глаза, и он снова увидел это – взгляд, проходящий сквозь него, упирающийся в декорации их гостиной, но видящий совсем иной пейзаж. Лондонские туманы, может быть, или дождь в Нью-Йорке.

«Алекс, послушай, вот оно! Настоящий момент истины!» – прошептала она с тем самым придыханием, что когда-то хранилось для него. – «Он подошёл к ней сзади, совсем близко… она его не слышит, не чувствует… и тогда… одно точное движение… и всё. Всё кончено. Ни крика, ни борьбы. Как красиво…» Она закатила глаза, словно пробуя на вкус эту сцену. «О, когда они стреляют… такая мощь…»

Он слушал её, и его собственное сердце не дрогнуло. Оно было заключено в лёд. Её слова были не просто описанием. Они были сценарием. Подсказкой. Режиссёрской командой. В её восхищении, в этом чистом, неподдельном упоении вымыслом, он увидел то самое разрешение, которого неосознанно ждал. Её мир не просто отверг его; он предложил ему роль. Роль убийцы. И он был готов сыграть её блестяще.

Его действия были лишены какой-либо аффектации. Не было порыва, не было страсти. Лишь холодная, отрепетированная в уме точность. Он сделал то самое «одно точное движение…», которое она только что с таким сладострастием описала.

Всё произошло молниеносно и неестественно тихо, как в её книге. Не было крика. Не было времени на осознание. Только короткий, удивлённый вздох, похожий на тот, что вырывается из груди, когда неожиданно встречаешь старого знакомого.

И её реакция… это был шедевр. На её лице застыл не ужас, не боль, а шок, смешанный с последней, предсмертной искоркой того самого литературного восхищения. Её глаза, всё ещё не видящие его, увидели гениальную концовку.

«Ого…» – успела прошептать она, прежде чем сознание погасло, как перегоревшая лампочка.

Она до самого конца не увидела его. Она увидела сцену из романа. «Она наблюдает за детективами. О, как они стреляют, стреляют, стреляют». Но в её случае детективом, поставившим точку в её романе, оказался он. Призрак вышел на сцену и унес с собой главную героиню.

Всё кончилось.

Алекс стоял над ней. В наступившей тишине, казалось, звенели уши. Единственным звуком был глухой, мягкий стук падающей на пол книги. Он медленно, с чисто механической аккуратностью, наклонился и поднял её. Его руки были в чём-то тёплом и липком, и он оставил на глянцевой суперобложке и на белых полях страниц смутные, ржавые отпечатки. Он перелистал несколько страниц, движения его были точны. Он нашёл тот самый абзац. Тот, что она только что читала вслух. Тот, что стал для него руководством к действию.

И он прочёл его, своим глухим, безжизненным голосом, вслух, как заклинание:

«…и тогда детектив понял, что убийца действовал не в порыве страсти, а с холодной расчётливостью, словно ставя точку в чужом романе. Он перерезал ей горло тем самым японским кухонным ножом, что она сама ему когда-то подарила…»

Алекс перевёл взгляд на нож, всё ещё зажатый в его руке. Тот самый. Подарок на их первую годовщину. Символ начала, ставший орудием конца. Ирония висела в воздухе, густая и удушающая, как запах крови.

В голове, завершая всё, прозвучала последняя, горькая строчка, родившаяся из обломков его разума и обрывков песни: «Хотя потребовалось почти чудо, чтобы удержать тебя, потребовался лишь мой мизинец, чтобы тебя убить». Тот самый мизинец, ноготь на котором она так спокойно подпиливала, пока он медленно сходил с ума от одиночества.

Он разжал пальцы. Книга с глухим стуком упала на пол, раскрывшись на окровавленных страницах, рядом с её телом. Он поднял голову и уставился в безупречно белый потолок. Его голос, когда он произнёс это, был пустым, лишённым чего бы то ни было – ни горя, ни триумфа, ни облегчения. Констатация.

«Какая ирония».

Золотой Всадник

«Я был так высоко… и упал.»

Сначала мир потерял краски. Зелёная трава поблёкла до серого войлока, синева рек потускнела, как старое стекло, а алые маки казались брызгами высохшей крови. Потом из мира ушёл звук: птицы забыли песни, ветер стих в безжиненных кронах, и даже собственный голос в ушах становился чужим и далёким. Наконец, мир покинула воля. Люди замирали посреди дела – косарь с занесённой косой, горшечник с глиной в руках, мать, тянувшаяся к плачущему ребёнку. Они застывали, их глаза тускнели, обращаясь внутрь, в тихую, бездонную пустоту, куда медленно стекали все мысли, все желания, вся боль. Это не было нашествием орд. Это была тихая катастрофа. Это было растворение смысла.

И лишь на самом краю этого угасающего мира, на Утёсе Белой Скалы, ещё теплилась искра. Цитадель принцессы Элианы стала последним форпостом не столько против врага, сколько против всеобщего забвения. Сюда, в отчаянной надежде, стекались те, кто ещё помнил вкус свежего яблока и пыл гнева. Они знали, что это лишь вопрос времени. Что серое безмолвие поднимется по склонам утёса и поглотит их. Они ждали чуда. Или конца.

И он пришёл. Но не как чудо. Как последний, отчаянный ответ.

Он явился на рассвете, когда первый луч солнца ударил в зубцы восточной башни. Шёл пешком, ведя под уздцы могучего коня, закованного в ту же сияющую сталь, что и он сам. Его появление не было триумфальным шествием. Это было явление силы, спокойной и безмолвной, как восход светила.

Доспехи его не просто блестели – казалось, они хранили в себе само солнце. Золото, отчеканенное с непостижимым искусством, переливалось на подвижных сочленениях, а на нагруднике и наплечниках вилась сложная вязь, напоминающая то ли древние письмена, то ли карту забытых созвездий. Его лицо скрывал шлем с узкой прорезью, из-за которой не было видно взгляда. Он был живым, молчаливым воплощением долга.

Элиана встретила его не в тронном зале, а в круглой башне-обсерватории, где её брат когда-то изучал звёзды. Теперь телескопы молчали, обращённые в серое, неподвижное небо.

«Легенды говорили, что Золотой Всадник явится, когда слёз больше не останется, – начала она, не оборачиваясь. Голос её был усталым, но в нём звенела не сломленная сталь. – Они описывали тебя именно так. Сияющим. Безмолвным. Но легенды умалчивали, как сражаться с врагом, которого не взять мечом. Как отразить пустоту, Рыцарь?»

Он не ответил. Лишь подошёл ближе, и его тихие, мерные шаги по каменным плитам были единственным звуком. Он склонил голову. Отблеск от его шлема упал на её лицо.

«Мои люди забывают, как смеяться, – продолжила Элиана, наконец обернувшись. Её глаза, цвета летнего тумана, изучали его. – Они забывают вкус хлеба и боль потерь. Они становятся… идеальными. Без изъянов. Без жизни. Ты пришёл вывести нас. Но куда? Если весь мир заразился этой немотой?»

Рыцарь медленно поднял руку, закованную в латунную перчатку, и указал на массивные дубовые врата. Жест был нетороплив и непререкаем. Мы выйдем. Мы будем действовать.

Элиана кивнула, и в углах её губ дрогнуло что-то, похожее на слабую, давно забытую улыбку.

«Действие вместо слов. Возможно, это и есть единственное противоядие. Хорошо, мой немой спаситель. Выведем тех, кто ещё способен идти. Посмотрим, что осталось за пределами Утёса. И…» – она запнулась, её взгляд стал отрешенным, – «…и есть ли что-то за пределами этих странных огней, что мне снятся».

При слове «огни» Рыцарь, казалось, замер на долю секунды. Но ничего не сказал.

Их уход из цитадели был похож на исход призраков. Несколько десятков человек шли, не оглядываясь на единственный дом, оставшийся в живом мире. Только мерный стук копыт коня Рыцаря и лязг его доспехов нарушали гнетущую тишину.

Лес, в который они вступили, не был похож на обычную чащу. Деревья стояли строгими, почти правильными рядами. Их кора была неестественно гладкой, холодной на ощупь, будто отполированной за века безветрия. Хвоя не пахла смолой, а издавала слабый запах озона и сырого камня. Лес был красив, как гравюра в книге, и так же мертв.

Именно здесь, на второй день пути, Рыцарь впервые увидел Огни воочию.

Они с Элианой шли в авангарде. Внезапно он остановился, резко сжав поводья. Его шлем повернулся к просвету между двумя неестественно прямыми соснами. Там, в ложбине между холмами, висели в воздухе Они.

Это не были огни костров. Это были сгустки чистого, холодного сияния. Одни напоминали застывшие слёзы, другие – обломки кристаллов, третьи складывались в простые, но чуждые этому миру геометрические фигуры. Они не освещали лес вокруг, существуя сами по себе. Видение длилось несколько вздохов, а затем растворилось, как мираж в пустыне.

Рыцарь вздрогнул, как от удара. В висках загудело.

«Ты видишь их, да?» – едва слышно спросила Элиана. Она не отрывала взгляда от той же точки, и на её лице застыло сосредоточенное внимание. «Огни из моих снов. Они для тебя… не сон?»

Он медленно кивнул и прижал перчатку к шлему у виска – жест, полный боли и недоумения.

«Мой брат, прежде чем уйти в этот лес в последний раз, бормотал о них, – сказала она, и её голос стал тише. – Говорил, что видит «каркас мира», «швы реальности». Мы думали, это безумие, навеянное Тьмой. А теперь… теперь ты их видишь».

В тот же вечер на них напали Тени.

Существа выплыли из лесного мрака как сама тьма, обретшая тягучесть. Они не имели определённой формы – лишь сгустки полумрака. Их оружием было прикосновение. Солдат, которого коснулась щупальце-конечность, не падал замертво. Он замирал на месте, его глаза тускнели, ярость и страх на лице сменялись плоским, безразличным спокойствием. Он опускал меч и стоял, глядя в никуда.

Сражение было немым и страшным. Рыцарь стал живой стеной. Его золотой клинок, казалось, был единственной вещью в этом мире, которую Тьма не могла поглотить. Он рубил, рассекая бесформенные тела, и от ударов твари расползались с тихим, противным шипением. Он двигался с невозмутимой, смертоносной грацией, предугадывая атаки, закрывая собой Элиану.

В разгаре битвы, отрубая щупальце, тянущееся к лицу Элианы, он увидел: сквозь расползающуюся тень на миг проступили те самые Огни – ровная, идеальная сеть линий, как будто он разрубил не монстра, а кусок холста, и на миг увидел подмалёвок. Видение длилось мгновение, но впечаталось в сознание.

Тени отступили. Цена была высокой. Трое стражников стояли неподвижно, с пустыми глазами. Их нельзя было вернуть. Элиана, бледная, но не сломленная, подошла к Рыцарю. На его наплечнике осталось тёмное пятно, похожее на въевшуюся ржавчину, но холодное, как лёд.

«Они не просто отнимают жизнь, – прошептала она. – Они отнимают историю. Боль. Любовь. Всё, что делает человека человеком. Мой брат… он считал, что, если найти источник, можно всё вернуть. Он ушёл искать его. А вернулся… Князем».

Ночью у жалкого костра, что отдавал голубоватым дымом, Элиана заговорила снова, будто боялась, что тишина поглотит её саму.

«Мне иногда кажется, что всё это уже было. Этот лес. Эта дорога. Эта ночь. Словно мы ходим по кругу, а я – единственная, кто это замечает. Ты чувствуешь это?»

Он чувствовал. Чувствовал это каждой фиброй своего существа. Повторяемость узоров на деревьях, одни и те же камни у дороги, звёзды, что не двигались по небу. Это была не жизнь, а декорация. Но её вопрос, её осознание – это было ново.

Он не мог ответить. Но медленно, преодолевая невидимое сопротивление, протянул руку и накрыл её ладонь своей закованной в металл кистью. Всего на мгновение. Жест говорил: Я здесь. Я чувствую то же, что и ты.

Лес оборвался внезапно, будто декорацию сменили. Перед ними расстилалась идеально круглая поляна. Поверхность её была гладкой и чёрной, как отполированный обсидиан. В центре, на троне из того же чёрного камня, восседал Он.

Князь Тьмы.

Его латы были чёрными, но не матовыми – они поглощали свет, создавая вокруг фигуры ореол пустоты. Шлем был закрыт, и лишь в узкой прорези виднелись две точки холодного, мерцающего сияния. От него исходило ощущение окончательной, бесповоротной Потери.

«Сестра, – голос прозвучал не из-под шлема, а со всех сторон сразу, низкий и монотонный, как гул подземной реки. – Ты привела его. Последнюю искру. Она погаснет здесь, как и все предыдущие. Цикл требует завершения.»

Элиана сделала шаг вперёд. «Ты не мой брат! Мой брат был полон огня!»

«Сон? – Князь медленно поднялся. Его движения были плавными, слишком точными. – Нет, сестра. Это – пробуждение. Пробуждение от иллюзии боли, надежды, любви. Я предлагаю покой. Конец истории. Разве это не милосердно?»

Рыцарь шагнул на чёрное зеркало поляны. Его золотые доспехи вспыхнули в этом безжизненном месте вызовом. Он вынул меч. И в тот же миг из-под его ног, из самой чёрной поверхности, поднялись тени. Но не бесформенные. Это были смутные, лишённые деталей, но узнаваемые силуэты воинов в золотых доспехах. Отражения его самого. Все возможные рыцари, которые шли этой дорогой до него и пали.