Под другими звёздами

– Это не сказка, – Игорь Анатольевич покачал головой, и в его голосе прозвучало странное уважение к этому «дикому» знанию. – Ваши наблюдения, Андрей, абсолютно верны. Наши астрономы, вооружённые самыми современными приборами, бьются над этими загадками всего четыре месяца. И пришли к тем же выводам, что и девочка из племени, чью мудрость мы так легкомысленно называли «легендами». Наш мир… статичен.

Он сделал паузу, давая этой чудовищной мысли прочно осесть в нашем сознании. Мир, который не вращается. Вселенная, застывшая в одном положении.

– А теперь, – его голос вновь приобрёл стальной оттенок, – посмотрим на этот глобус. Он был найден в заброшенной школе на Лидс-Айленде. Обычный школьный глобус.

Его палец лег на полированную поверхность, совсем близко к самой макушке сферы, к условному Северному полюсу.

– Лидс-Айленд обозначен вот здесь. Масштаб – примерно один к пятидесяти миллионам. То есть, остров находится примерно в двух тысячах километрах от северного полюса этой… планеты.

Он обвёл взглядом нашу маленькую группу, и в его глазах читалась та же неразрешимая загадка, что и в наших.

– Но где же на этом глобусе… мы? Где Славноморск? Где Тёплая Сибирь? Куда исчезли наши реки и наши Самородные горы?

Мы молча смотрели на шарообразную модель чужого мира, на которой не было нашего дома. И этот простой школьный предмет внезапно стал страшнее и загадочнее любого оружия. Он доказывал, что мы живём не просто в другом мире. Мы живём в мире, которого, по всем законам их же картографии, не существует. И именно это они пытались доказать своим детям на уроках географии.

– Но нам, – Игорь Анатольевич снова позволил себе лёгкую, почти мальчишескую улыбку, – невероятно повезло. Аркадий Васильевич, командир нашего воздушного корабля – человек, в чьей душе живёт не только пилот, но и кладоискатель. Именно он догадался – так, на всякий случай – взять в полёт аккумуляторную «болгарку» и пару дисков. И этот «на всякий случай» стал ключом.

Он сделал драматическую паузу, наслаждаясь нашим нетерпением.

– Когда в здании штаба заброшенного гарнизона они нашли брошенный металлический сейф. Прочный, замшелый от времени, но целый. Судя по всему, о нём просто забыли в спешке эвакуации. И вот…

Он сначала выложил на стол несколько банкнот и монет. Бумага была плотной, с водяными знаками, с портретами суровых мужчин в мундирах и изображениями незнакомых гербов. Металл звенел глухо и по-богатому.

– Кроны, шиллинги, пеньге, – прошептал я, впервые видя вживую то, о чём до этого лишь слышал в сухих экономических сводках «Имперского радио». Вещественные свидетельства целого живого мира.

А затем он развернул на столе то, что было спрятано под деньгами. Карта. Огромная, на плотном полотне, пахнущая пылью и тайной. Линии побережий, горные хребты, названия городов на том самом, уже знакомом нам языке…

– …Именно она, – голос Игоря Анатольевича прозвучал торжественно, – и есть главный трофей. Сейф хранил не богатства, а истинные знания. И теперь они – перед нами.

Сверху, над затейливым заголовком, чёрным по белому стоял строгий гриф: «Fur der Deinstas bruk. Exemplar №14»1[1]. Ниже – росчерк какого-то ответственного лица и дата, выведенная от руки: 26.02.1979.

И эта карта рассказывала совсем другую историю. На глобусе мы видели лишь два континента: могучий Trigonus Magnus – «Великий Треугольник» на котором располагалась Метрополия империи Энгвеонов, и загадочную Vendia – Вендию, затерявшуюся в другом полушарии. Уютная, понятная планета.

Но карта, холодная и честная в своей топографической правде, не оставляла от этого уюта и камня на камне. Она являла миру его истинную, пугающую форму. Мир этот был плоским. Бескрайним. И если идти, ехать, лететь на запад – то не хватит и всей жизни, чтобы попасть на восток. Потому что на Западе лежал третий, незнаемый континент, отмеченный суровым именем Feroxia.

Мы молча взирали на эту географическую ересь, на этот вызов здравому смыслу, зафиксированный на официальном, но тайном документе Империи.

– А вот здесь, – голос Игоря Анатольевича прозвучал как нельзя кстати, возвращая нас к реальности, – собственно говоря, находимся мы.

Его указка легла на то место, где причудливо сходились береговые линии Вендии и Фероксии, образуя гигантский, едва намеченный пунктиром перешеек.

– И здесь, – он обвёл указкой обширную, пустующую территорию, лишённую каких-либо городов и названий, – для них, судя по всему, начинается Terra Incognita. Земля Неведомая. Та, что не уместилась в их школьные глобусы, и лишь примерно была известна их военным картографам.

Я ещё раз взглянул на глобус, пытаясь удержать в голове его обманчивую простоту, и снова бросил взгляд на карту. Глаза бегали по знакомым названиям из рукописи Умара Донтара – вот он, Порт-Сандер, а вот и остров Олденир, почти скрытый изящной деревянной ножкой глобуса. Я нашёл их и на карте, и это было похоже на встречу со старыми друзьями в совершенно незнакомом месте.

И тут моё внимание приковала странная деталь. На Олденире была обозначена точка с гордым названием: «Официальный южный полюс». Но! К востоку от этого «полюса» пунктирной змейкой уходила в неизвестность большая земля, подписанная как «Арадия». А к западу, ещё более призрачно, виднелись очертания другой – «Радия».

«Официальный полюс»… Словно кто-то очень упрямо пытался убедить самого себя, что мир – шар, просто спрятав все неудобные доказательства обратного за края школьного глобуса.

Ратибор же так далеко не заглядывал. Его рука медленно скользила по изрезанному бухтами побережью Вендии. И здесь картина была иной. Создавалось впечатление, что чья-то нетерпеливая рука с огромным ластиком пыталась соскоблить с карты старые названия, города, границы. Получалось неубедительно – под новыми линиями проступали тени старых, как шрамы на коже истории. Через весь континент, как след этого былого, тянулось гордое название: «Borusisk Respublica».

И вдруг рука Ратибора остановилась. Его палец лег на точку примерно в девяти тысячах километрах к юго-востоку от нашего перешейка.

– Вот! – выдохнул он, и в его голосе прозвучало торжество первооткрывателя. – Грустина!

Он посмотрел на меня, и в его глазах горел тот же огонь, что и в моих.

– Город, в котором Умар Донтар писал свою рукопись. Те самые «Каменные сады», где дед Ежевики нашёл негасимый светильник.

Мы стояли над картой, и разрозненные нити – рукопись пленного лейтенанта, светильник из юрты, радиопередачи – вдруг сплелись в один тугой узел, упирающийся в этот город. Карта перестала быть просто куском полотна. Она стала полем боя, где сталкивались правда и ложь, где официальная география расходилась с реальностью, и где наша судьба непостижимым образом оказалась связана с судьбой солдата из другого времени и другого конца этого бесконечного мира.

Глава девятая.Пыль чужих дорог

– А кто такой этот Умар Донтар? Что за рукопись? – спросила Анастасия нас обоих за ужином.

Мы переглянулись с Ратибором. Голова, честно говоря, уже начинала распухать не только от обилия впечатлений, но и от тех грандиозных планов, которые мы сами себе нарисовали по изучению вывезенных с Лидс-Айленда материалов.

– Давай, мы тебе почитаем. Если нам не запретят, – сказал я.

Игорь Анатольевич не запретил. Более того, и текст самой рукописи, и её машинный перевод нашлись на кафедре. Но мне он не понравился – показался каким-то… безжизненным, что ли. Словно пересказ сюжета, лишённый души. Я взял тетрадь и начал читать фразу на энгвеонском, пропитываясь её горьковатым, солёным оттенком, и тут же, почти не задумываясь, переводил на русский. А Ратибор, вжившийся в текст ещё глубже меня, при необходимости то дополнял мои формулировки, то поправлял, а когда я уставал – сменял у тетради.

– Ужас, – прошептала Настя, когда мы дошли до описаний рабовладения и того самого, откровенного расизма, процветавшего на противоположной части их глобуса, в землях Олденира. – Когда это всё было?

– Лет около восьмидесяти назад, – ответил Ратибор, закрывая тетрадь. – Наш календарь от их отличается лишь на четыре дня. Отстаёт немного. И – это главное, – его голос прозвучал тихо, но весомо. – Это не древняя история. Это было практически вчера. Тот, кто писал это… он мог быть нашим дедом. Его мир – не закопчённый музейный экспонат. Он жив. Он дышит. И он всё ещё там, далеко на юге.

Он сделал паузу, глядя на потрясённое лицо Анастасии.

Я же читал о том, как лейтенант Донтар впервые увидел с палубы транспорта «Ольденбург» дымные трубы Рассела и подумал, что это выглядит как гигантская, застывшая грозовая туча. О том, как его, офицера разведки, поразила не мощь Империи, а её тоска – серые лица докеров, однообразная архитектура, чувство, будто вся эта цивилизация построена по чьему-то указу, без любви.

«…Именно в Расселе, этом пыльном портовом городе на противоположном берегу Океана, где время, казалось, прилипло к каменным стенам, меня и настигло письмо. Конверт был потрёпанным, штемпель размазан – он проделал долгий путь, прежде чем попасть в мои руки. Пах он пылью дорог и чем-то неуловимо родным – может, морем, а может, просто памятью.

Я вскрыл его без особой надежды, ожидая обычных вестей из дома. Но то, что я прочёл, поразило меня сильнее, чем любая весть о начале войны. Война была где-то там, далёким громом. А эти слова ударили прямо в сердце.

Мама писала, что отец мой, молчаливый и вечно уставший чиновник среднего ранга, все эти годы вёл своё тайное сражение – не с врагами, а с бедностью. Он откладывал каждую лишнюю крону, и потому мы жили так скромно, что я порой стеснялся приглашать товарищей. И вот его тихая битва была выиграна. На накопленное он приобрёл небольшое, запущенное поместье – «Лягушачью ферму», как с насмешкой называли его соседи, – расположенное всего в полутора десятках миль от Порт-Сандера.

Отец взял отпуск и поехал наводить свои порядки. И первым его делом был не ремонт дома, а… роспуск. Он собрал всех надсмотрщиков, этих мрачных головорезов, и, глядя им в глаза, спокойно сказал: «В ваших услугах я более не нуждаюсь».

А на следующее утро он вышел к немногочисленным сундарам, вчерашним рабам, дрожавшим от страха перед новым господином. И огорошил их, заявив: «Вы свободны, – сказал он. – Можете уйти. А можете остаться. Но работать мы будем иначе».

Он предложил им стать не батраками, а арендаторами. Поделил землю на маленькие участки и установил оброк – либо часть урожая, либо деньги. Соседи-плантаторы, узнав об этом, лишь крутили пальцем у виска. «Он с ума сошёл! Без кнута эти лентяи ничего не сделают!»

И каково же было их изумление, когда «бездельники-сандеры», получив в распоряжение свою землю, преобразились. Они, конечно, почти забросили ненавистные табак и кофе – на большей части земли зазеленели огороды, зазвенели колокольчики на шеях у коров, завелись свиньи. Они стали выращивать то, в чём остро нуждался растущий Порт-Сандер – овощи, фрукты, мясо, молоко.

Смеялись соседи ровно до того дня, когда отец получил первый оброк. Оказалось, что желание работать на себя и свою семью – куда более мощный стимул, чем кнут надзирателя. Его механизм, эта странная экономика свободы, – работал.

А заканчивалось письмо главным чудом, ради которого, я уверен, отец и затеял всё это. После двух десятилетий совместной жизни он и мать тайно обвенчались в маленькой, бедной церквушке в квартале для метисов. И сейчас отец оформляет документы, чтобы официально, перед лицом Империи, признать меня своим законным сыном.

Я сидел, сжимая в руках тонкие листки, и не находил слов. Весь этот тихий, упрямый подвиг отца, его странная, рискованная утопия, это долгожданное венчание – всё это было куда реальнее и важнее, чем вся эта военная шумиха. Впервые за много месяцев я почувствовал не страх, а гордость. Гордость за него, за нашего «сумасшедшего» помещика с его вольными хлебопашцами.

Но мир рухнул в одно мгновение.

– По вагонам!

Голос майора, резкий и не терпящий возражений, разрезал воздух, словно удар сабли. Письмо я сунул за пазуху, к самому сердцу. Длинный путь через весь Большой Треугольник, континент метрополии, начинался именно здесь, на пыльном перроне Рассела, под свинцовым небом, уводя меня прочь от только что обретённого дома – навстречу чужой войне.

Поезд тащился через континент три недели, и за всю эту вечность нам лишь раз удалось смыть с себя дорожную копоть в походной бане. Мы пропитались насквозь запахом пота, махорочного дыма, неснятых сапог и солдатской судьбы, и казалось, уже забыли, как выглядит мир за запотевшим стеклом.

Но однажды утром кто-то с силой отодвинул широкую дверь теплушки, и мы ахнули.

Впереди, под стать облакам, застыли сизые громады Энгвенских гор. А справа, до самого горизонта, лежала бирюзовая плитка огромного залива, сверкавшая на солнце тысячами бриллиантовых бликов. И между этих двух великанов, зажатый между каменным величием и водной бескрайностью, наш состав, словно испуганный жук, побежал по самому краю обрыва.

А потом мы увидели Аурелию.

В иное время столица Империи, наверное, разочаровала бы меня. В сущности, это был огромный, дымный и грязноватый город, и лишь призрачное сияние метрополитена, уходящего в подземные глубины, придавало ему налёт иной, почти неземной жизни. Но сейчас, после долгой дороги, он показался мне вратами в иной мир.

И случилось чудо. Тот самый миг, что выхватывает из серой череды дней луч света и навсегда врезается в память, как отблеск далёкого маяка.

На перроне, в клубах пара и суматохе, я заметил двух пожилых людей. Они шли против людского потока, и их тревожные, настойчивые голоса пробивались сквозь общий гул:

– Лейтенант Умар Грон! Нам нужен лейтенант Грон!

– У нас есть лейтенант Умар! – подняли дружный шум мои сослуживцы. – Но он не Грон, а Донтар!

Что-то ёкнуло у меня внутри – внезапное, острое и необъяснимое. Сердце, словно получив приказ, забилось чаще. Я сорвался с жестких нар и выпрыгнул на платформу, чувствуя, как каменные плиты отдаются в сапогах.

– Мой отец… – голос мой дрогнул от волнения, – Альдус Грон.

Они оба разом повернулись ко мне. Их глаза – такие же карие и умные, как у отца, – с изумлением и надеждой скользнули по моему лицу, по моей форме. И вдруг они улыбнулись, и эти улыбки озарили их строгие лица таким тёплым светом, что у меня сжалось сердце.

– Сынок! Вылитый Альдус… Только… – старик запнулся, подбирая слово, которое бы не обожгло, – блондин. Прямо как с Лидс-Айленда!

– Ну да, – тихо, с внезапной нежностью сказала женщина, не отрывая от меня влажного взгляда. – Он же писал, что мать… светленькая. И что лучший кадет в классе. И смотри, как форма на нём сидит! Словно родился в ней. У нас в роду ещё не было военных!

Это нежданное свидание, эта встреча с дедом и бабушкой, которых я никогда не знал, длилось всего несколько минут – пять или десять, не больше. Но за этот миг успело случиться целое столетие. Паровоз вдруг резко и властно свистнул, и опять прозвучала короткая, как выстрел, команда: «По вагонам!»

– Внук! – крикнул мне вдогонку седой старик, и его голос перекрыл грохот колёс. – Береги себя! Без тебя герои найдутся!

Я вскочил на подножку, и поезд тронулся, увозя меня от короткого чуда. А я, прижавшись лбом к холодному стеклу, думал о другом. За двадцать лет упорных поисков, с той самой минуты, когда он привёл в дом беловолосую Аэлин, моему отцу так и не удалось отыскать след её родителей. Они исчезли бесследно, словно растаяли в тумане, будто их и не было вовсе на этой земле. И эта старая загадка, как незаживающая рана, заныла с новой силой.

В трюме корабля, рассекавшего свинцовые волны Восточного океана, царил полумрак, пахло солёной сыростью и олифой. Меня с трудом отыскал здесь военный почтальон – совсем юный матрос, запыхавшийся от беготни по крутым трапам.

– Лейтенант Донтар? Вам письма.

Он протянул потрёпанный конверт, на котором угадывалось знакомое, уверенное начертание Лорика. Внутри лежало два сложенных листка. Два разных мира.

Первый был от него.

«Дорогой друг!

Дела на „Иголке“ идут в гору. Подсунули выгодный военный заказ – теперь я немного разбогател и могу позволить себе даже сократить девушкам рабочий день. Правда, бездельничать им всё равно не даю – заставил изучать грамоту. Результат этих уроков ты найдёшь во втором письме, и оно, уверен, скрасит тебе эти нелёгкие дни.

На этом, к сожалению, хорошие новости заканчиваются. Твой отец… Официально признан сумасшедшим. Его поместили в лечебницу для умалишённых, а „Лягушачью ферму“ продали с молотка. Брак его с твоей матерью расторгли, назвав это „расовым преступлением“.

Слова впивались в сознание, как раскалённые иглы. Я видел перед собой его лицо – усталое, но упрямое. Видел его мечту, его тихое, стоическое безумие, которое оказалось единственно верным путём в этом мире настоящего сумасшествия.

«…Всех сундаров, кому он подарил волю, разыскали, поймали и вернули новому хозяину. Ему же хотели отдать и твою мать… но в последний момент мне удалось вывезти её на фабрику. Она в безопасности, под нашей защитой.

Прошение отца о признании тебя законным сыном – оставлено без движения. Адвокат, с которым я советовался, говорит, что случай безнадёжен. В законах Империи нет понятия „расовое преступление“… но для местных судей это не аргумент. Они зацепились за другое: почти все земли на острове – собственность Его Величества. Плантаторы – не владельцы, а арендаторы, не вправе сдавать земли в субаренду. Новый хозяин поместья требует с отца оплатить снос домиков, что сундары успели построить на участках. И если ты будешь признан сыном… этот иск обратят против тебя.

Так что, пока вокруг царит несправедливость, советую тебе не лезть на рожон. Оставь войну тем, кому она сродни. А сам, если выпадет шанс, возвращайся. Возвращайся живым и здоровым. Чтобы вместе наводить порядок на нашем острове.

Твой Лорик.»

Я опустил листок, чувствуя, как горечь подступает к горлу. Всё, за что боролся отец, всё, что он с таким трудом выстраивал, – обращено в прах. Его свобода, его семья, его честь. Остался лишь холодный, безжалостный механизм системы, перемоловшей его мечту.

И тогда я развернул второй листок. Он был меньше, бумага – простая, фабричная. Почерк – неуверенный, ученический, буквы чуть кренились, но выведены были с трогательным старанием.

«Милый Умар!

Я научилась писать. Это первое письмо в моей жизни. И оно – тебе.

Я просто хочу ответить. На тот вопрос, который ты задал мне перед отъездом. И на который запретил отвечать сразу.

Сказал – подумать.

Я подумала.

Конечно – да.

Я буду верить, что ты вернёшься.

Я буду тебя ждать.

Я буду тебя любить.

Столько, сколько будет нужно.

Твоя Зарина.»

Я сидел в полутьме качающегося трюма, зажав в одной руке письмо, полное боли и несправедливо, а в другой – короткое, как выдох, признание, вместившее в себя целый мир. И этот хрупкий, едва научившийся писать голос из другого конца света оказался сильнее. И я знал – теперь мне есть ради чего возвращаться.

Но – вернусь ли я? Не знаю. Не могу сказать этого даже сейчас, когда пишу эти строки почти в полной безопасности. Рядом со мной горит лампа, что черпает свой уютный свет из загадочного кристалла, комната согрета тихим теплом радиатора, питаемого той же диковинной силой. Когда вдоволь еды, книг и самого драгоценного – времени, чтобы осмыслить всё пережитое.

Тогда же… Подумать только, это было каких-то полгода назад! Пыль тех дорог, кажется, до сих пор лежит на губах.

Наша армия, пробившаяся через бескрайнее пространство, называемое на трофейных картах Polovetskaia step, уткнулась в широкую реку. Противоположный берег вставал неприступной стеной – высокий глинистый обрыв. И там, где эта стена спускалась к воде, притулился город.

Он словно сошёл со старинной открытки: улицы, мощённые булыжником, по которым лениво позванивали трамваи, увозя к вокзалу женщин и стариков. Добротные купеческие дома в два этажа, с резными наличниками, хранившие тень былого уюта. А над всем этим – белокаменные храмы, увенчанные странными, позолоченными главками, пузатыми и вытянутыми, словно гигантские луковицы. Они горели в лучах заката, как сказочные дворцы.

Форсировать реку было немыслимо. Венды прицельным, хладнокровным огнём сметали в воду любые попытки навести переправу. Мы зарылись в глинистый грунт нашего берега и ждали. Ждали чуда или приказа.

А наутро нам велели укрыться в самых глубоких щелях, какие только удалось вырыть.

Прилетел один-единственный самолёт – тихий, быстрый и беспощадный. И сбросил одну-единственную бомбу. Сначала родилось второе солнце – ослепительное, безжалостное. Потом – тишина. Гробовая, на несколько секунд, когда, казалось, сам мир затаил дыхание в ужасе. И лишь затем пришла ударная волна. Она шла по степи, пригибая к земле ковыль и вырывая с корнем кустарники, и обрушилась на нас оглушительным рёвом, в котором слышался хруст ломающихся вселенных. А над тем городом, что ещё минуту назад был похож на открытку, вырос огненно-пыльный гриб… чудовищный и неподвижный, как памятник собственному безумию.

Минут через пятнадцать, когда дым немного рассеялся, от города не осталось ничего. Ничего, мой дорогой неведомый читатель. Лишь ровное, дымящееся пятно, и ветер, внезапно набравший силу и погнавший по реке странную, едкую, серую пыль. Мы туда даже не заходили… незачем было. Ни храмов, ни домов, ни трамваев. Одна пыль, густая и горькая, пахнущая пеплом и расплавленным камнем.

Река была преодолена. Но фронт наш растянулся и стал тонок, как паутина, как мыльный пузырь, готовый лопнуть от первого же прикосновения.

И вот так вышло, что пятнадцать вчерашних кадетов – почти все, кто уцелел с нашего курса, – собрались в маленьком укреплении, сложенном из мешков с песком. Наступление выдохлось, мы ждали подкреплений, которых всё не было и не было.

– Давайте, – предложил Дориан, и в его голосе звучала взрослая горечь, – помянем тех, кто уже сложил головы на этой чужой, не нужной нам войне.

– Давайте! – поддержал я. И, вызвавшись дежурным, отправился в погребок – найти что-нибудь съестное, хоть как-то подходящее для такого странного, горького поминания.

А когда поднялся обратно… на меня смотрел холодный глаз штыка. Запылённое, незнакомое лицо за ним не выражало злобы – лишь холодное, усталое любопытство.

Оказывается, пока я спускался за консервами, пользуясь ночной тьмой как покрывалом, на наш лагерь налетела кавалерия. Да-да, в век танков и атомного огня.

Всадники в длинных, развевающихся плащах, с кривыми саблями и тканевыми шлемами. Они не стали разбираться, кто прав, а кто виноват. Они просто сделали свою работу. Весь наш маленький гарнизон был уничтожен. Лишь мне выпал жребий попасть в плен.

Наверное, судьба сжалилась надо мной лишь потому, что в ответном письме я пообещал Зарине вернуться. И сейчас, глядя в дуло винтовки, думал лишь об одном: как не хочется мне её обманывать.

Глава десятая. Проклятье рода Саренек

На следующее утро небо над Славноморском потемнело, и ветер, тёплый и резкий, принялся хлестать по стёклам длинными ветвями прибрежных сосен, словно споря с календарём. Свинцовые туги низко неслись над заливом, ветер гнал по улицам белую крупу, а солнце, в те редкие секунды, когда проглядывалось через туман, было похоже на старую, потухшую монету. В такой день особенно верилось, что мир полон нераскрытых тайн и грядущих странствий.

Игорь Анатольевич собрал нас в том же кабинете, где накануне мы вглядывались в старые карты. Словно капитан перед долгим плаванием, раскрывал он перед нами карты будущего. Он стоял у большой доски, на которой мелом были начертаны не формулы, а дерзкие, почти фантастические контуры корабля, похожего на исполинскую сигару.

– Коллеги, – начал он, и в его голосе звучала сталь и мечта, – наши карты пестрят «белыми пятнами». Чтобы их стереть, нам нужен корабль. Но не обычный. Мы строим флагман нового флота – атомный дирижабль. Представьте себе корабль, – продолжал он с интонациями, что, должно быть, звучали в голосах проектировщиков первых фрегатов или звездолётов. – Корабль, для которого не существует слова «дальность». Крылатый остров, плывущий в океане атмосферы.

Он обвёл нас взглядом, давая осознать грандиозность замысла.

– Его дальность будет измеряться не километрами, а горизонтами. Он будет черпать силу из сердца атома, а его каркас станет и жилами гиганта, и системой охлаждения. Газ будет нагреваться, и дирижабль станет легче эфира, поднимаясь в самые высокие и спокойные слои, где сопротивление воздуха ничтожно. Там, в стратосферном царстве, он сможет развивать неслыханную для своих предков скорость – до трёхсот километров в час, обгоняя сам ветер. Он будет сам добывать себе дыхание – кислород, и питьё – воду, прямо из атмосферы. Единственное, что нам придётся брать с собой из дома – это хлеб наш насущный. Теоретически, мы сможем отправлять экспедиции за сотни тысяч километров. В самые дальние уголки этого бесконечного мира. Мы нарисуем на карте те земли, которые имперские географы даже не смели помечать как «Terra Incognita».