Faceless

Опираясь на опыт и знания, в восьмидесятые Генри написал и издал книгу — «Конец бесконечности». Она мгновенно стала бестселлером. В ней он рассуждал о назревших проблемах, несостоятельности рейганомики, скором крахе капитализма и возможных путях развития человечества. На волне успеха открыл в себе оратора и объехал с турне все штаты. Выступал перед ветеранами, читал лекции в вузах. Приводил сотни доказательств, но овации ничего не изменили. Он лишь занял свою нишу, позволявшую зарабатывать. Крах социализма поставил крест на его карьере «провидца». От него отвернулись друзья и ученики. Обладая системным мышлением, он видел в распаде СССР большую угрозу для США, чем многолетнее противостояние. На фоне Союза Штаты выглядели привлекательным союзником. С 1991 года у США не осталось оппонентов, и неоколониализм вышел из берегов. Остаться наедине со своими проблемами куда хуже, чем выделяться на фоне соперника. Но его голос потонул в общем ликовании от «победы».

Понимая, что изменить что-либо уже не сможет, Генри ушел из просветительства, но продолжал писать. Стал нелюдим; его глодала тяжесть несбывшихся пророчеств. Один из его шутливых рассказов — «О трудяшках и управляшках» — нашел отклик у детей и родителей. В сказочной форме он поведал о человечках, умевших только управлять или только трудиться. Порознь у них ничего не получалось, а вместе они создали мир, комфортный для всех. Успех рассказа привел Генри к преподаванию в лицее святого Иезекииля. Именно там он осознал: «Чтобы изменить Мир, не нужно переучивать взрослых — нужно учить детей!».

1996 — Урок

Наша первая встреча радушной не была. Вторая — тоже.

Я стоял на пороге, уговаривая взять меня в ученики. Мог, конечно, воспользоваться силой, но какой в том толк? Ни удовольствия от учебы, ни личной связи между учителем и учеником. А ведь это главное: эмпатия и вовлеченность — залог успеха.

Я выложил все: рассказал о своих способностях, свою историю, не переступая порога. Чтобы не счел врунишкой, заставил подергать себя за мочки ушей. Уговаривал, как мог, облекая просьбы в вопросы: «Не могли бы Вы взять меня в ученики? Возможно, Вы согласились бы быть моим наставником?».

— Ответь на вопрос, — прервал он. — Почему ты хочешь изменить мир?

— Хочу, чтобы он стал лучше. Исправить ошибки. СССР ушел, но мир не стал безопаснее. Я вижу изнанку американской политики: мы вгоняем страны в долги, забираем ресурсы, дешевую рабочую силу, переманиваем лучшие кадры, а взамен шлем караваны «гуманитарки».

— И ты думаешь, с такой мотивацией чего-то добьешься? Думаешь, людям нужен лучший мир? Зачем он им? Может, их все устраивает? Сколько выходит на митинги за мир? Сотня? Тысяча? Какой процент от населения? Желание исправить свои ошибки? Это твоя психологическая травма — иди к психиатру, лечись! Миру до нее нет дела. Думаешь, вправе решать судьбы людей? Кто ты? Сам не знаешь. Каждый месяц — новое лицо. Сколько их уже сменилось? Помнишь, как выглядел до способностей? Кем был? Какой национальности? Веры? Какие взгляды? Каждый день — новый. Новые люди, звуки, воздух… В твоем случае — особенно. Попробуй представить себя через сто, двести лет. Где будешь? Что с тобой? Куда приведешь этот мир? Думаешь, скажут спасибо? Или разочаруешься и положишь конец неудачному эксперименту? Где гарантия, что сам не утопишь мир в крови? Иди. Подумай о сказанном. Завтра поговорим.

Признаться, мне было важно услышать это от другого. Я и сам об этом думал не раз. Но слова Генри ударили под дых. В самый неподходящий момент.

Мне было восемь. Я был ребенком — справляться с чувствами было трудно. Разревелся и убежал в спальню. Дети они и есть дети… Да и Генри вел себя как ребенок. Его нужно было уговаривать, подбирать слова, чтобы снять с него груз ответственности — а вдруг что пойдет не так? А ведь могло! Если бы мое горе взяло верх, я натворил бы зла во имя добра. Видимо, этого Генри и боялся. Но желание воспитать «Спасителя мира» было в нем сильнее страха. Я был его первым и последним учеником, способным на это.

Он пустил меня через порог и определил в гостевую. Судя по ее виду, гостей он не жаловал.

На следующее утро я проснулся от запаха оладий, доносившегося из кухни. Память стерла горечь вчерашних обид, а приятная незнакомка по имени Долорес накормила меня завтраком. Генри, хоть и всезнайка, предпочел позвать соседку. Я сразу догадался: между этими одинокими людьми за пятьдесят тлели чувства, хоть они и боялись в них признаться. Теоретически, я мог стать их купидоном — одной меткой фразой раскрыть сердца. Но зная силу слова, не позволил себе вмешиваться в чужую судьбу.

Честно, Генри не был противным. Ему просто не нравилось находиться рядом с людьми. Он был социофобом, а я — чудо-ребенком, способным изменить все. Учеником, который понесет в мир его образ мысли.

Не зря среди его учеников не было взрослых. Их диапазон восприятия сформирован; они не могут научиться любить заново, открыться новому опыту. Они видят мир сквозь призму прошлых ошибок, сиюминутной выгоды. Ребенок же, лишенный пороков взросления, впитывает как губка все, что преподносят как истину в первой инстанции. Со мной было так же: эмоции для моей памяти важнее сути.

Долорес хлопотала как наседка вокруг меня и этого скряги: блинчики, омлет, бекон. Для нее я был лишь предлогом побыть рядом со стариком. Она мастерски сглаживала его прямолинейность. Они были похожи на старую супружескую пару.

Завтрак кончился быстро. Соседка ушла, а мы вышли во двор. Там не было ничего, кроме идеального газона — ни барбекю, ни качелей, ни деревца. Генри постелил два пледа, уселся на один, указав мне на другой.

— Ну, давай, рассказывай свою историю.

Повторяться не буду. Выложил все как на духу.

Закончил к вечеру. На небе зажглись первые звезды, луна заливалась багровым румянцем.

— И сколько тебе сейчас лет? — спросил Генри.

Я даже считать не стал: — Около сорока.

— Мне бы так выглядеть в свои годы. Честно? Для меня было бы честью учить тебя.

— Почему «было бы»?

Генри замолчал, его взгляд стал расфокусированным, будто он снова перебирал ночные мысли. Когда он заговорил, голос звучал устало, но с жесткой ясностью:

— Я думал всю ночь. Чему конкретно я могу научить тебя чтобы ты смог изменить мир? Мой опыт — это опыт критика. Я вскрывал проблемы, предупреждал… но ничего не изменил. Мои теории — лишь карта местности, где я обозначил пропасти. Но как проложить дорогу через них? Как строить мосты? Этого я не знаю. Не созидатель я. Не пророк.

Он сделал паузу, его взгляд стал острее, сосредоточившись на мне:

— Миру сейчас, когда старые боги мертвы, отчаянно нужны новые Творцы. Не в мистическом смысле. Творцы — это те, кто берет на себя ответственность формировать реальность, а не просто плыть по течению или разрушать. Не ждать спасителя — быть им в своей сфере. Иначе — распад. Человек должен стать архитектором своей жизни и, по мере сил, — мира вокруг. Не «богом» в золотых одеждах, а творцом-практиком. Его сила — в осознанности, воле, способности к созиданию. Без этого… он становится расходным материалом системы.

Тон Генри стал жестче, почти сухим, как лекция о неизбежном:

— Загляни в будущее. Автоматизация. Роботы на заводах, ИИ в офисах, алгоритмы в полях. Зачем системе миллиарды «лишних» людей, если их труд не нужен? Чем их занять? Как кормить? Планета не резиновая. Ресурсы конечны. Логика системы ведет к кризису перенаселения и дефицита. И кризис этот разрешится не гуманизмом, а войной. Не локальной. Войной за последнее. Той, перед которой померкнут все прошлые. Нынешние конфликты — лишь репетиция. Сначала изолируют и «усмирят» слабых, отняв ресурсы под благовидным предлогом. Потом очередь дойдет до сильных — через санкции, провокации, блокады. Это вопрос времени. Твоя стратегическая задача на десятилетия — не допустить этого сценария. Сломать эту логику самоуничтожения.

Он откинулся, его голос потерял лекторскую жесткость, став почти исповедальным:

— Все говорят: экономика первична. Это ловушка. Система заставляет нас так думать, чтобы сохранить себя. Человек стал ее функцией. Продал свою жизнь по часам, отказался от роли творца в обмен на иллюзию безопасности и прощение «в конце». Он добровольно стал винтиком. Сила людей — в сотрудничестве, в осознании общих целей. Но капитализм строится на иерархии и неравенстве. Это его топливо. Отсюда — тупик. Возможно, выход — в технологическом скачке, который перевернет все правила. Но надеяться на чудо — глупо. Надо действовать.

Генри наклонился вперед, его слова приобрели практическую направленность:

— Как действовать? Представь мир как сложную машину с «черными ящиками» — экономика, политика, общество. Ты не можешь сломать ее и собрать заново. Риск краха слишком велик. Ты должен корректировать ее работу. Изучай входные (законы, инвестиции, настроения) и выходные (благосостояние, стабильность, конфликты) сигналы. Ищи точки, где небольшое, точное воздействие — новая норма, налоговая льгота, образовательная программа — может изменить итоговый результат в лучшую сторону. Мимикрируй. Улучшай изнутри. Эволюция, а не революция. Революции топят в крови, а потом часто воспроизводят старые пороки в новой обертке. Ты никогда ничего не изменишь если будешь бороться с существующей системой. Если хочешь что-то изменить, создай новую модель, чтобы старая стала неактуальной.

Он подчеркнуто посмотрел на ребенка:

— Ключ — не в абстрактных «массах», а в людях. Конкретных. Ищи и объединяй тех, кто уже мыслит как творец-практик. Инженеров, учителей, фермеров, программистов, художников — тех, кто уже сейчас своим ежедневным трудом пытается делать свое дело и мир вокруг чуть лучше, эффективнее, справедливее. Они — твои естественные союзники. Создавай сеть таких «локальных творцов». Их совместная работа, обмен идеями, взаимопомощь — это и есть модель будущего общества и твой основной ресурс. Учи их детей. Взрослых не переделать радикально, но их действия можно направлять через понимание выгоды, стабильности, престижа. Дети же впитывают новые парадигмы как норму. Через них изменение укоренится прочно. Смени парадигму — сменишь мир. И будь гибок. Мир меняется. То, что работало вчера, завтра может стать препятствием. Твоя актуальность — твоя сила.

Я не выдержал, мой голос прозвучал резко, с ноткой разочарования:

— Стой! Это… это не знания, Генри! Это твои мысли, твоя… стратегия? Но где факты? Где инструменты?!

Генри усмехнулся, без веселья:

— Факты — вокруг. Инструменты? Их нужно создавать под конкретную задачу. Мои мысли — карта опасностей и возможный компас. Не более. Для реальных действий нужны: глубокий анализ данных, рычаги влияния — в политике, СМИ, бизнесе, деньги — много денег, и… команда единомышленников, готовая к долгой работе. И главное — простая, кристально ясная Идея, которая зажжет сердца не только твоих соратников, но и миллионов. Идея лучшей жизни, которую они захотят и поймут.

Мне было горько и обидно.

— И на том спасибо. Очень… вдохновляюще.

— Все? Или есть инструкция к этой бомбе?

Генри вздохнул, его тон смягчился, стал почти бытовым:

— Конечно, не в одиночку. Тебе нужны руки, глаза, мозги помимо твоих. Команда. Найди их. Объедини.

Мой голос дрогнул, выдавая детскую беспомощность за взрослой решимостью:

— Как? С чего начать? Я же не знаю даже где искать…

Генри помолчал, его взгляд стал острым и тяжелым:

— И не спрашивай именно кто. Я не знаю имен. Но отыщи тех, кто стоит рядом со знаниями, деньгами, глобальными процессами. Кто принимает решения, тех, кто извлекает выгоду из хаоса и неравенства. Или создай их, их знания и навыки помогут. Хочешь что-то развалить возглавь, хочешь изменить, прежде чем возглавить, поработай внизу. Система слишком… целеустремленна в своем саморазрушении, чтобы не иметь направляющего центра интересов. «Они». Теневая ось. Разыщи их не для мести, а для понимания. Чтобы знать, с кем или с чем предстоит иметь дело. Иначе будешь бить по хвостам, а не по голове.

Долгая пауза. Генри вдруг выглядел невероятно усталым. Он произнес тихо, сдавленно, словно давно копил эти слова:

— Сотри во мне эту горечь проигранных битв. Убери эту жажду все исправить — она только жжет душу пеплом. Вырви корень ненависти к тем… к невидимым кукловодам этого безумия. — Голос его почти сорвался. — Дай мне… просто дожить. Без вечной ноющей боли утрат. В тишине. Со… с соседкой. — В его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд и надежду. — Пусть твои слова… пусть они снимут с души этот груз. Проложат дорогу к… к покою. Пусть хоть одному… станет легче. — Он посмотрел прямо в мои детские глаза, и это был взгляд прощания и передачи эстафеты. — И пусть с этого малого облегчения… начнется твой настоящий путь.

ЧАСТЬ 4 — КОМАНДА

1997 — Встреча с Майером

Джозеф Майер — бывший сенатор от округа Колумбия. В свое время он был значимой фигурой в Республиканской партии, а после окончания Холодной войны участвовал в работе групп, формирующих основы нового неоколониального мирового порядка. В 1995 году он попал в тяжелую аварию, а в 1997-м мы встретились.

На тот момент я был обычным ничем не примечательным парнем: светловолосый, худощавый, типичный студент.

Май. Пробежка вокруг Зеркального пруда в Вашингтоне — мой особый ритуал. На часах — четверть десятого утра.

В очередной раз пробегая мимо мемориала Линкольна, я краем глаза заметил пожилого мужчину. Он замер в странной позе, протягивая руку и что-то горячо доказывая памятнику.

«Сумасшедший… Лучше не сбавлять темп», — мелькнула мысль. Но ноги сами замедлили ход.

— Вам нужна помощь? — обратился я к нему.

— Нет! Чуть постою да пойду, — отмахнулся он.

— Идите за мной, я помогу вам присесть, — сказал я, направляясь к ближайшей скамейке.

Джозеф (как я позже узнал) послушно последовал за мной.

— Э-э, юноша, что происходит? — занервничал он. — Почему ноги идут сами?

— Ну, люди вообще-то ходят, — рассмеялся я.

Присев, он тяжело вздохнул:

— Знаешь, со мной давно такого не случалось. Два года назад попал в жуткую аварию — отказали тормоза. А потом… отказали и друзья. — Горечь прозвучала в его иронии. — После той аварии мой мозг перестал вырабатывать вещество, отвечающее за расслабление мышц. Год провалялся на койке, пока один врач не рискнул дать лекарство от болезни Паркинсона. Оно не лечит, лишь снимает симптомы. Пока принимаю — могу ходить, гулять, жить. Но есть побочный эффект: расслабляя спазмированные мышцы, таблетки накладывают сильный седативный эффект на центральную нервную систему. Стоит присесть — и я отключаюсь. А если остановиться на ходу, потом невероятно трудно снова тронуться. Вот такая петля. А ты сказал: «Иди за мной» — и я пошел. Без таблеток. Чудо, не иначе.

— Да уж, мистер, чудо, — ухмыльнулся я, отводя взгляд.

— Не отводи глаза! — резко оборвал он. — Я тебя сразу раскусил. Ты не так прост, как кажешься. В твоем взгляде нет почтения к возрасту, отвечаешь так легко, будто сам мой ровесник. Что, смотришь на меня как на дурака? Я не сумасшедший! Не смотри так! Просто накипело — вот и ругался на старика каменного. Другого нет. Не ответит, зато выслушает и известным путем не пошлет. Душа болит. Боль не проходит. Старый стал, о вечном думаю. О добре и зле. Что я в жизни хорошего сделал? Как людям помог? Никак! Все банкирам да коммерсантам. Лобби знаешь, что это? Ничего простому люду. Все о себе думал. А как авария случилась — все отвернулись! Все эти «друзья» — сенаторы, судьи, банкиры, чиновники всех рангов. Вчера были лучшими друзьями, а сегодня взгляд отводят. Раньше в любой кабинет мог зайти, с любым на равных. Схемы разные крутили… А теперь денег хватает лишь на еду и лекарства.

Вот старику и высказывал, что потомки извратили его проект. Извратили идеи, заложенные отцами-основателями. Выгоду поставили во главу угла, а про цель забыли. Оказалось, цель можно подменить «Американской мечтой» — морковкой для распространения системы и наживы. Самое страшное, что система поглотила всех. Она всех засосала. Врачи работают ради денег, а не чтобы лечить. Педагоги, строители, политики… Каждый в своем колесе бежит за морковкой благополучия, забыв о высшем! Ты заметил? Нам отменили Бога. Не сразу понял. Но Он почти ушел. Еще чуть-чуть — и встретить Его можно будет лишь в отдельных сердцах.

Для меня больнее всего, что мои руки по локоть в этом. Приход глобализации начал отменять Бога с усиленной скоростью, Бог то у всех разный. Эти люди хотели объединить планету, а становятся инструментом транснациональных корпораций. Глобалисты говорят правильные слова, но куда ведут? В мир без Бога? В мире без Бога нет души. А где нет души — зачем быть? Это существование лишено цели. Вот увидишь! Я не верю глобалистам. И этот каменный, — он кивнул на Линкольна, — им бы тоже не поверил.

Запомни мои слова, юноша! Демократия кончилась, когда развалился СССР. Дальше началась бутафория, симулякр государства.

— То есть вы хотите сказать, наша демократия не настоящая? — переспросил я. — Выходит, Советы были правы?

— А что такое демократия? Чего ты ждешь? Не скажу, что мы были не правы. Мы заботились о своем народе, о его благосостоянии. Но я вижу: путь, избранный после краха красной империи, далек от гуманизма, который мы же и декларируем. Во время кризисов мы спасаем богатых, а не бедных. Взгляни: с 26 декабря 1991 года по сей день США ввели войска в Ирак, Сомали, Гаити… Кто следующий? А в восьмидесятые? Иран, Афганистан, Ливан, Гренада, Ливия, Панама… Сколько еще стран пострадает от нашей политики? Мы боремся то с терроризмом, то с коммунизмом, ищем в пустыне инопланетян. Наши враги — кто угодно? Или все по очереди? Почему мы не можем позволить странам самим определять путь? Они не такие, как мы! Наши вторжения лишь умножают жертвы, лишают народы самостоятельности. Для развития страны нужна зрелость ее интеллигенции, а не замена одного диктатора другим. Такую демократию видел Авраам Линкольн? О таком договаривался Рузвельт в Тегеране и Ялте? Мы сами разрушили хрупкий мир 1945 года. Наш следующий президент инициировал гонку вооружений и растоптал соглашения с Советами. Мы на мировой арене не мягкие и пушистые. Мы — капиталисты с волчьим оскалом.

— Вы шпион, что ли? Или бывший агент КГБ? — ехидно спросил я.

— Смеешься? Опять думаешь, что старик несет чушь? Городской сумасшедший? Не смешно! Ни капли! Я бывший сенатор! Старик, который хочет, чтобы наше государство перестало быть инструментом для амбиций богачей.

— Это я понимаю. Но почему наша страна этим занимается? — задал я прямой вопрос.

— Проводи меня домой. Действие таблетки кончается. В следующий раз расскажу.

— Идите домой. И пока не дойдете, не останавливайтесь. Завтра вернитесь сюда к восьми, — произнес я, наблюдая, как старик, хихикая от неожиданности, засеменил прочь, ведомый собственными ногами.

Тогда я искренне считал, что Майер слегка «ку-ку». Но за последние восемь лет он был единственным моим знакомым, кто действительно вращался во властных кругах, знал структуры, лица, настоящих Игроков. Его внутренний надлом и болезнь играли мне на руку. Он был мотивирован, а я мог стать его инструментом — шансом искупить свою вину. Тогда мне еще казалось, что в политике США были ошибки, я не видел структурного и системного кризиса, так как он только начинал набирать обороты.

***

На следующее утро Джозеф шел мне навстречу, громко возбужденно крича еще издалека:

— Ты гипнотизёр! Я все понял! Иначе быть не может! Вылечи меня! Умоляю!

Я даже опешил от такой прямоты.

— Сначала ты вылечишь меня, — торопливо, с юношеским задором заговорил он, подойдя вплотную, — а потом мы вылечим всю эту систему! Мы изменим этот мир к лучшему! С твоей силой мы все исправим!

В его глазах горела жизнь. Он получил экзистенциальный импульс, утраченный после аварии. От надлома не осталось и следа. Он сам придумал себе новый смысл, и я был его ключевой фигурой.

Мы нуждались друг в друге. Этот симбиоз, хоть и ущербный вначале, мог развиться во что-то большее.

Конечно, я не мог его вылечить. Но находясь рядом, мог управлять его телом, как марионеткой. Естественно, пришлось раскрыть ему свою тайну. И на нем же я впервые опробовал «Клятву Союзника». Суть проста: сначала он сам произнес слова верности и сохранения тайны, и лишь после я уже своей силой закрепил этот обет: «Ты никогда не раскроешь мою тайну и не предашь ни меня, ни наше общее дело».

Конечно, в речах Джозефа тогда было мало конкретики — лишь общие фразы и эмоции. Но я ему поверил. Поверил, что этот старик знает, о чем говорит, и понимает, что делать. Вообще, доверять свои тайны незнакомым чудакам — плохая идея. Но в тот раз я не прогадал.

1997 — Поиск точки опоры. Борьба или созидание?

Две недели мы ломали головы над тем, с чего начать в Вашингтоне, и наконец поняли: стартовать нужно в Нью-Йорке.

Отправились налегке. Джозеф забил карманы таблетками, а я взвалил на себя два рюкзака — мой и моего немощного спутника. Майер уже не мог позаботиться о себе, и роль его няньки и сиделки легла на меня.

Постоянная помощь старику в передвижении требовала от меня более частого омоложения, чем прежде. Почти каждую неделю я выходил на охоту. Навык был отточен до автоматизма, но далеко не каждая женщина становилась моей «жертвой». Я не воспринимал их так. Скорее как боевых подруг, деливших со мной тяготы моего проклятия. Жаль только, что для них я навсегда оставался подлецом, исчезающим из их жизни на рассвете.

Большинство предпочли бы стереть меня из памяти. Но была и та, что встретилась мне именно тогда. Та, что искала меня потом долгие годы.

Ответь на вопрос: Любишь ли ты женщин так, как люблю их я? А теперь сравни. Тебе жизнь подарила одна. Мне — тысяча. Чувствуешь разницу? Я люблю их не только за обложку, но и за содержание. Многие подарили мне детей — и в этом тоже мое бессмертие. Я ценю это иначе. Каждая новая становилась первой, единственной, неповторимой.

Когда я встретил Джессику Лиммон, перерождение мне еще не требовалось. Но это не помешало ей ворваться в мою жизнь вихрем. Она буквально запрыгнула на багажник моего велосипеда, когда я проезжал по центру города, и, обхватив мою талию, крикнула: «Не тормози! Крути педали! Быстрее!»

За нами бежал мужчина, требуя остановиться.

Я выжал из велосипеда все, что мог, минуты две. Когда она наконец попросила притормозить, я обернулся и обомлел. На багажнике сидела девушка невероятной красоты. Изумрудные глаза, пепельно-черные волосы, светлая кожа, покрытая румянцем от погони. Я чувствовал себя героем, спасающим красавицу от злодея.

Все оказалось прозаичнее. За нами гнался ее отец — Роберт Лиммон, совладелец одного из крупнейших банков Штатов, «Международного банка братьев Лиммон». Вечная проблема отцов и детей. Ему не понравилось, в чём она явилась на работу. Я сразу не понял — в чем претензия? Черная юбка-карандаш, белая блуза, черный приталенный пиджак, строгая прическа и черная губная помада. Идеальная офисная леди, элегантная и красивая. Но, видимо, все сидело слишком по фигуре. В глазах отца это выглядело вызовом. Его девочка превратилась в женщину — и он этого не принял.

Начал накрапывать дождь. Я свернул под навес автобусной остановки.

Минут пять она рыдала у меня на груди. Любимый отец отчитал ее при всех, в ее первый же рабочий день! И все из-за того, что она хотела выглядеть так, как видела на модных показах и в кино. Если бы не размазанная тушь, она с легкостью прошла бы по подиуму. Я не мог оторвать взгляд от ее глаз. Стало зябко, и она устроилась у меня на коленях. Я согревал ее пальцы своим дыханием. Романтично? Да. Как из кино? Тоже да. Случайно в тот момент я и сам был обладателем модельной внешности. Мы словно утонули друг в друге. Она рассказывала о своей жизни, и я впервые узнал, как живут богатые. Они такие же люди. Те же проблемы, те же чувства. Деньги не меняют сути. Я слушал, любовался ею, а в голове проносились картины: «Что, если бы не моя „волшебная“ жизнь? Если бы только она и я? Никаких способностей? Любовь, семья, дети? Возможно ли? Позволил бы отец ей быть с бедняком?».