Faceless

«А ОГАС? Слышал, систему такую разрабатывали, для управления экономикой, как интернет…»

«Было дело!» — оживился Виктор. — «Цифровизация всей страны! Представь: воровство, коррупция, перепроизводство — свелись бы к нулю. Эффективность, экология, баланс! Но нет… Вместо этого — нефтедоллары залили кризис семьдесят третьего, военные траты росли. Консерваторы верх взяли. Вот и результат.» Он посмотрел на меня оценивающе. «А ты, с твоим знанием капитализма, в новой системе, глядишь и преуспеешь.»

***

Близился август. Наши отношения вышли на новый уровень. Мы уже не могли сдерживать чувства; тела требовали большего. Любая близость грозила мне новым обликом, но я не мог потерять её, только что познав радость быть с кем-то по-настоящему. Я обрёл семью, родственных душ. Да и Ольга была девушкой принципиальной. До меня у неё не было отношений. Мы договорились: интим будет только после свадьбы. Меня это устраивало, так её воспитали. Когда желание становилось нестерпимым, мы делали друг другу «массаж», ласкали, целовались. Поверь, внук, чтобы доставить девушке удовольствие, не обязательно входить внутрь. Пару раз я снимал номер в гостинице, она надевала для меня пачку и пуанты, иногда кокошник, и мы доставляли друг другу радость. Смешно вспоминать — я был молод телом и душой, воспринимал всё наивно.

Пятого августа Стюарт отчитал меня. Назвал безответственным, поставившим под угрозу жизнь невинной девушки и её родителей. Приказал сидеть в посольстве и не высовываться. Но мне не сиделось. Я должен был быть рядом с любимой, но боялся навредить ей. Если они узнают, ей может достаться.

Почти две недели я провёл в «камере» дипломатического представительства. Телевизор показывал только советские каналы; газеты из США, доставляемые диппочтой, были прошлогодними. Информационный вакуум. Но 19 августа с утра вместо балета, в 17:00 по Москве, как гром среди ясного неба, из пресс-центра МИД зазвучало выступление ГКЧП. Я дослушал обращение Янаева до конца, а потом из коридора услышал: «В городе танки!». Тайком сбежал из посольства к возлюбленной.

Когда я вошёл в квартиру, думал, Ольга прибьёт меня. Как ошпаренная, сначала бросилась на шею, а потом принялась колотить тоненькими кулачками по груди.

— Я здесь! Я защищу вас! Вам нечего бояться! — выкрикнул я.

Этих слов хватило. Мы снова обнялись, и весь вечер она не отходила от меня ни на шаг. Ходила хвостом по комнатам, а когда я садился, усаживалась на колени и прижималась к груди. Она скучала, переживала, боялась, что мы больше не увидимся. Но нам предстояло расстаться — так было лучше и для неё, и для меня. Мы не могли быть вместе. Я поставил под угрозу её мир! Как мне было смотреть ей в глаза?

Пока ГКЧП не разогнали, а его организаторов не арестовали, я оставался с семьёй. Я чувствовал, что нужен им, а они были нужны мне.

Вечером 22 августа в квартире Базаровых зазвонил телефон. Попросили меня.

— Выгляни в окно. Кого видишь? — раздался в трубке голос Стюарта. Он звучал ледяно.

— Мужчину с сумкой, в тёмных очках, — ответил я, чувствуя, как холодеют пальцы, сжимающие трубку.

— Ты должен навсегда покинуть этот дом. Что делать — знаешь. Иначе — смерть.

— Понял. Сейчас допью чай и выйду.

— Если к десяти не выйдешь — умрут все. — Щелчок в трубке.

Я стоял, не двигаясь, кровь отхлынула от лица. «Миша? Что случилось? Ты белый как полотно!» — встревоженно воскликнула Олина мать. Все разговоры за столом смолкли, взгляды устремились на меня. Оля вскочила, подбежала, схватила за руку: «Миша? Кто звонил?» Я не мог вымолвить ни слова, лишь сжал её руку так, что она вскрикнула. В глазах у всех читался немой вопрос и нарастающий страх. У меня оставался час, чтобы попрощаться.

Этот час мы провели все вместе, слушая рассказы отца о его молодости. Я изо всех сил старался казаться спокойным, улыбаться. Нам было тепло и весело, но под этой показной лёгкостью во мне клокотала ледяная пустота. Я чувствовал искреннюю любовь к этим людям: Ольге, Севке, папе Вите, моей несостоявшейся тёще Людмиле — и знал, что предам её самым страшным образом.

Уходя в слезах, я попросил их забыть меня. А перед этим десять минут объяснялся им в любви. Для них это прошло легче — я сохранил память о своей первой несостоявшейся семье на долгие годы, а они просто продолжили жить. Удивительно, я следил за Олей после расставания — не так навязчиво, как за Сарой. В основном через светскую хронику, изредка посещая Большой театр во время редких поездок в Москву. Она действительно стала примой, а её муж был вылитый я в день нашей первой встречи. Хоть у нас не было ни детей, ни семьи, я через годы с трепетом вспоминал мгновения, проведённые вместе, с любовью вглядываясь в наше совместное фото с ВДНХ.

События ГКЧП промелькнули для меня в огненном вихре боли расставания. Но для Союза эти дни стали агонией. Бескровный переворот, сыгранный увядающими фигурами старой гвардии, лишь ускорил неизбежное. Он был спектаклем, сложной многоходовой операцией, где советские люди стали статистами и жертвами. На контрасте с ними блистал новый кумир — Ельцин, наш агент влияния, введённый ещё в восемьдесят седьмом для противовеса Горбачёву. Статный, харизматичный, он говорил правильные слова, с надрывом, и ему верили. Все фигуры филигранно сыграли свои роли. Народ СССР попал в ловушку.

1991 — Конец истории

Союз стремительно разваливался. Меня же, сразу после выхода из дома Ольги, посадили в самолет и отправили в Штаты. Все последующее стало для меня триллером. Я понимал: после неоднократных нарушений дисциплины на родине меня ждет незавидная участь.

По прилету меня затолкали в бронированный микроавтобус под конвоем спецназа. Руки сковали наручниками. Мои просьбы ослабить их конвоиры, проигнорировали. Это ввело в ступор — впервые люди не подчинились моей воле. Я все еще выглядел молодым, и мне начало казаться, что силы покинули меня. Три часа мы ехали по шоссе в неизвестном направлении. Я не мог показать страха, не должен был дать понять, что догадываюсь об их планах. Если бы не необходимость дозаправки, я бы так и пребывал в уверенности, что потерял дар.

Пока машину заправляли, конвоиры отвели меня в туалет. Эту просьбу они выполнили. В соседней кабинке сидел человек. Я приказал ему закукарекать, а потом похлопать в ладоши. Он послушно исполнил. Дар работал! Простые, бытовые приказы мало влияли на мое состояние.

Следующий час пути я ломал голову: в чем особенность этих бойцов? Чем они отличаются от обычных людей? Подготовка, внешний вид, экипировка… Я перебирал варианты. Подготовка и внешность тут ни при чем. Оставалось одно: у всех в ушах были компактные беспроводные наушники. Тогда такие устройства казались диковинкой. Я прислушался — из наушников доносился едва уловимый, противный высокочастотный писк, словно комар у виска. Похоже, они издавали звук, блокирующий воздействие моего голоса. Избавься от них — и можно бежать. Но куда? Мне было все равно. Лишить гарнитур всех сразу я не мог. Действовать требовалось быстро и жестко. Шанс успеха один на миллион.

Дождался крутого поворота. Сделав вид, что падаю по инерции в сторону конвоира напротив, я резко рванулся и впился зубами ему в ухо. В следующее мгновение меня оттащили, но было поздно. Я успел проорать во всю мощь: «Убей их! Выпусти меня! Всех! И иди домой!»

Началась борьба. Раздались выстрелы. Фургон вынесло на отбойник.

Я потерял сознание. Очнулся. Задняя дверь автобуса была распахнута. Конвоир с оторванным ухом, сжимая в руке пистолет, удалялся вдаль. Его лицо было искажено не болью, а пустотой. Человек, которого я заставил убить своих товарищей и скитаться месяцами, теперь был лишь оболочкой. Наручники все еще сковывали запястья. Рот был полон крови; в зубах застряли кусочки кожи и хряща. Противно! Я выплюнул эту гадость и начал шарить по карманам конвоиров в поисках ключей. Нужно было снять браслеты, смыть кровь, сменить облик. Срочно исчезнуть.

В ближайшем городке я устроил флешмоб. Случайный прохожий «подарил» мне свою машину, и я умчал в противоположную сторону. Снял проститутку. А наутро… онемел.

Я не мог произнести ни слова. Рот не издавал звуков — только мычание и хрип. Паника сжала горло. Весь мой мир, вся моя защита, мое оружие и проклятие — голос — исчезли. Истерика сменилась глухим, ледяным отчаянием нервного срыва. Да, я помолодел, но что дальше? Я в розыске, без гроша в кармане. И на этот раз дар действительно меня предал. Я не мог быстро состариться, чтобы потом, омолодившись заново, сбросить этот недуг вместе со старой «шкурой». Ситуация была против меня. Весь мир — против. Немой человек выбивается из общества. Его сторонятся, ему сложно найти работу. Физически я был здоров, но оказался выброшен на обочину. Месяц я мел дворы и мыл посуду, копя на билет к океану. Там я мог работать рыбаком — это ремесло было мне знакомо.

Когда сознание прояснилось, я окинул мысленным взором события последних дней. Стало понятно: дело в той девушке. Ее абсолютная, неестественная немота — в машине, в комнате, в постели — словно ядовитая тень, накрыла и мой дар. Может, кому-то и нравятся молчаливые женщины, но я предпочитаю, когда они говорят. Так понятнее, чего от них ждать. Теперь я сам стал такой тенью.

Как бы то ни было, я влип. Немота на долгие годы. Но в любой ситуации есть плюсы. На этот раз я мог прожить жизнь до естественного конца. Я знал, что могу переродиться, просто заплатив очередной эскортнице за час ее работы. Но был риск омолодиться до раннего детства. Поэтому я решил задержаться в этом немом обличье лет на пять. Понимал: молчаливый, ничем не примечательный парень — идеальная маскировка. В нем никто не станет искать человека, чье слово могло двигать армиями и менять судьбы государств. Это была моя новая кожа, и я решил носить ее, пока необходимость не заставит меня сбросить ее вместе с немотой.

ЧАСТЬ 3 — МЕТАНИЯ

1992…1993 — Месяц карнавалов

К зиме 1992 года судьба занесла меня на Багамы. Осел в прокате, обслуживал лодки и дайверское снаряжение. Знания, полученные некогда на «Базе 52», оказались кстати. С людьми общался через блокнот и ручку — язык жестов здесь был экзотикой.

Внешне я не блистал: коренастый, крепкий мужик лет тридцати, густо покрытый шерстью, с намечающейся лысиной — типичный образ матроса или заводчанина. Самый что ни на есть непримечательный.

Работал до полудня, затем — сиеста. На островах время течет иначе, без суеты. Обеды коротал под пальмами: полчаса медитации, потом — чтение. Расслабленный ум легко впитывал классику. Телевизора не было, и я пребывал в блаженном неведении о мировых ужасах; искренне полагал, что все «ок».

Месяцы текли. Медитации сменились йогой, йогу вытеснило тенсегрити. Практика магических пассов по Кастанеде пробудила внутри Огонь. Тело наполнилось силой, хотя голос не вернулся, а омоложения не случилось. Усталость отступала, концентрация росла. Именно тогда рука потянулась к кисти — начал рисовать море и его обитателей. Картина с татуированным китом даже ушла в местном сувенирном магазине. На вырученное набил себе первое тату — того самого кита.

В поисках истоков силы обратился к религии: Торе, Корану, Библии. Они укрепили во мне понятия добра, совести, чести, но не дали ответов на интересовавшие меня вопросы. Так я ступил на путь благочестия.

Тенсегрити привело к цигун — эта практика стабилизировала энергию, успокоила разум, вернув из магических далей в реальность. Пора было возвращаться в социум. Отдохнул — можно и поработать.

Шел 1993 год — пик западной поп-культуры. Казалось бы, самое безмятежное время. Мода затмила кино и музыку. Живые скульптуры богинь снизошли на землю в лицах: Наоми, Синди, Линда, Клаудиа, Татьяна и Кристи. Их эпоха стала ренессансом, после которого наступили сюрреализм и кубизм глянца. То, что творил Питер Линдберг с Татьяной Патиц, было необъяснимо — идеальный симбиоз формы и перспективы. Целомудрие, пропитанное скрытым сексом.

Чтобы убраться с островов, подрабатывал шкипером на яхтах. Туристы, арендующие судно без навыков, часто нанимали таких, как я. Легкие деньги для меня, приключение для них. Мое молчание было плюсом — я лишь отбрасывал тень, двигался бесшумно. Старики любовались видами, купались. Пару раз организовывал им дайвинг.

Одна из таких пар: Кобус и Беатриса Адельберт, голландская пара, лет по шестьдесят. Порох в пороховницах явно был, особенно у Беатрисы. Ее взгляд то и дело цеплял меня.

Ранним утром третьего дня я проснулся от эрекции и… настойчивых ласк миссис Адельберт. «Приятно, но стоп, — пронеслось в голове. — До острова далеко. Омоложусь раньше времени». Сколько это длилось? Ведала лишь Беатриса.

— Уууу, — промычал я в знак протеста. Она подняла глаза, игриво подмигнула и продолжила. Попытался отстраниться, схватив за волосы.

— Ах ты сукин сын! — заорал Кобус, возникнув из ниоткуда. — Инвалидом прикидывается! Убери руки, паскуда!

Руки убрал, но ситуация не изменилась.

— Я убью тебя! — кричал старик, бросаясь в каюту.

Тем временем, Беатриса довела начатое до конца, обтерла губы и отошла.

Вот же напасть. Кашу заварила она, расхлебывать нам. Деду нужно было остаться мужчиной, а мне выжить.

Он выскочил с ружьем для подводной охоты. Дальше не помню.

***

Очнулся. Голова лежит на женских коленях, лицо щекочут длинные черные волосы. Перед носом — грудь в купальнике.

— Ай, как больно! — вырвалось у меня.

Она выдернула гарпун из плеча. Успел разглядеть лицо — и снова тьма.

Очнулся голым на белых простынях, прикрытый одеялом. Плечо перебинтовано. Футболка аккуратно лежала на тумбочке. Стыдно признать, но после выстрела Кобуса я оказался в воде без трусов. Неловкость; стыднее было лишь, когда в спальню к пассии ввалился ее малыш, назвав меня будущим папой.

Обернувшись покрывалом, вышел в холл-студию.

Моя спасительница сидела в кружевном белье, с волосами, стянутыми косынкой, сигаретой в зубах. Резала помидоры. Огромная чашка ломилась от спелых плодов. Природная полнота, оформленная спортивным образом жизни, впечатляла. Наблюдать — одно удовольствие. Со сноровкой итальянской домохозяйки она крошила томаты, балансируя сигаретой, чтоб пепел не попал в еду. Дым струился к потолку, сквозь жалюзи пробивалось солнце.

Достал сигарету, чиркнул спичкой. Звук привлек внимание.

— Ааа, проснулся? — подняла она голову. — Давно подглядываешь?

— Только встал, — произнес я. От звука собственного голоса расплылся в улыбке. Бабка омолодила знатно! Спасительница моя.

— Вижу! — иронично окинула взглядом. — А ты сносно выглядишь для парня, которого загарпунили и бросили утопать. Помнишь, кто?

Дорезав помидоры, встала, поставила чашку на стол. Потянулась за фартуком, но передумала, взялась за лук. Утренняя прохлада таяла. Легким движением, не выпуская ножа, вытерла пот со лба. Тело заблестело, веснушки проступили ярче. Кружева и формы заставили присесть. Она ехидно усмехнулась, играя со мной, юнцом. Соблазнительно, но тащить в постель ее было нельзя. Пока что нельзя.

Лук был по-заправски изрублен, смешан с уксусом, базиликом, тимьяном. Все к помидорам. Море оливкового масла, щепотка соли и салат готов. Поданный на огромном желтом блюде с колбасками, он утолил голод. Эта женщина знала толк в кухне и получала кайф от процесса.

— Страшная, что ли? — кокетливо бросила она. — А чего глаз не поднимаешь?

— Красивая! — пробормотал с набитым ртом. — Оттого и не смотрю.

— Так ты в глаза смотри! А не на грудь и задницу. Вроде взрослый? — парировала она.

— Кабы не хотела, укрылась бы. Вон халат, вон полотенце.

— Я взрослая, мне нечего стесняться. Многое повидала. Вчера днем, кстати тоже.

— Как рана? Болит?

— Терпимо. Бывало и хуже, — промолвил я.

— Отлежишься, окрепнешь — и домой. Помнишь, кто? Надо в участок, заявить о нападении, пропаже документов.

— Помню. Остался бы у тебя, пока не окрепну, если не против? Полиции лучше не знать. Сам виноват. Урок усвоил. Дальше — проще.

— Как день планируешь провести?

— А есть предложения?

— Слушай, я не работаю. Живу в удовольствие. Дивиденды с недвижимости в Лос-Анджелесе капают исправно. Пишу: статьи, женские романчики, стихи. Могу дать почитать.

— С удовольствием! Последние годы читал в основном духовную литературу. Слушай, а может, покажешь остров? А вечером по вермуту и поболтаем. Расскажу про Россию.

Через четверть часа отправились гулять. Мою спасительницу звали Нада. Она оказалась изгнанной семьей марокканской девушкой. Сильная, своенравная, бунтовала против догм, навязанных родным обществом и семьей, даже после иммиграции в США.

Гуляли, болтали. Я многое рассказал о прошлом, жизни в СССР, впечатлениях. Она не верила, что столько событий уместилось в жизни юнца. Внешне мне было лет девятнадцать: светлые волосы, тату исчезла, борода и лысина — тоже. Она — тридцатипятилетняя женщина. Я понимал тогда и сейчас: возраст — условность. Старшие прячутся за ним, пытаясь сохранить общественный статус. А в постели все грани стираются.

Проводили время отлично. Она не лезла в душу, я обходил ее спальню. Но незримая связь возникла. С того момента, как она вытаскивала меня полуживого, делала массаж, искусственное дыхание и вынимала гарпун, она знала: выживу — буду ее. И я был ее. Не мог отойти больше пяти метров, тянуло быть рядом. Чувства и гормоны сдерживал разум, закаленный многими воплощениями. Мое личное колесо сансары.

Она меняла прически, наряды, белье; каждая прогулка была новой. Привлекала внимание откровенностью, паузами, прямым взглядом. Играли в интим без интима, и нам это нравилось.

Рука заживала, приближалось расставание. Нада чувствовала это, в воздухе висела недосказанность и неудовлетворенность.

За день до ухода подошел к ней сзади. Тихо прошептал на ухо:

— Сегодня вечером мы «будем вместе».

— Может, страшно, — добавил, — но ты вправе остановиться. Рассказывать потом будет нельзя.

Тогда я впервые опробовал инструменты добровольной вербовки, но об этом — позже.

Когда солнце клонилось к закату, повесил на плечо сумку, взял Наду за руку и повел в центр города. Она — в струящемся платье, я — в шортах, гавайке. Смотрелись странно: то ли тетя с племянником, то ли мать с сыном. Но то, как мы держались за руки и смотрели друг другу в глаза, выдавало иное.

На площади достал громкоговоритель:

— Жители и туристы! Выходите! Устройте карнавал!

Шел вдоль кафе и баров, повторяя призыв.

Улицы заполонили люди. Грянула музыка. Девчонки нарядились в костюмы. Сработало сарафанное радио — весь город высыпал на праздник. Хлопушки, фейерверки, реки алкоголя. Я присел на скамейку. Нада смотрела с испугом.

— Сейчас может стать страшно, — предупредил. — Это моя особенность. Когда заставляю людей исполнять волю — старею. Не до старика, но седина — гарантирована.

Она присела рядом. В глазах — не страх, а изумление. Молча наблюдала, как грубеет кожа, проступают морщины, виски и щетина серебрятся.

— Значит, теперь, ну…? — не отводя взгляда, спросила.

— Да. Но завтра мне уезжать.

— Так чего же мы ждем?!

Она схватила за руку и потащила, то срываясь на бег, то останавливаясь для страстного поцелуя.

— Знала, ты не простой! Но не думала, что волшебный. Не может в мальчишке быть столько мужества.

Отдал бы многое за то чтобы повторить тот вечер! Да, секс был, но дело не в нем. Не в том, что я «трахнул» или она «отдалась». Секс — не главное! В постели все делают одно. Важно то, что было до: взгляды, вздохи, слова. Да и женщины похожи, но истории — разные. Сколько раз входил в эти «липкие воды» — не приелось! Нада отдалась полностью. В движениях не было расчета, лишь жизнь, наполнявшая мой мир. Когда женщина свободна, она — вода. То шторм, то горная река, то извилистый ручей.

Познав Наду, разлюбил юных девчонок. Женщины за тридцать не играют во взрослую жизнь — они в ней по уши. От них бьет ключом подлинности, без прикрас.

Ранним утром я снова был молод. Она лежала нагая, просыпаясь. Слышала, как собираюсь, варю кофе. Контролировала. Не могла отпустить без прощания.

Обернувшись простыней, взяла чашку. Ни грамма сахара — чистый вкус кофе, лишь горечь на губах. Во всем. И в жизни. Она смотрела и видела себя: темные кудри, веснушки… Прошедшие часы перевернули ее мир. И я был причиной.

— Как жить? — спросила она. — Хочу быть с тобой! Хотя бы изредка.

— Нада, милая… — начал я. — Я несу беды всем, кто находится рядом. Ты видела. За мной охотится правительство. Не могу подвергать тебя риску. Даже то, что помог им победить коммунизм, не дало свободы. Меня увозили под дулами… Пришлось убить всех, кроме одного, да и тот, наверное, умер…

— Так это ты? — перебила она. — Ты прикончил СССР?

— Формально — не я, но по моей воле.

— Вот именно! — воскликнула Нада. — Что ты наделал? С ума сошел? Был баланс сил — теперь его нет. До 91-го США вели себя сносно, ведь «империей зла» был СССР! Чего теперь ждать?

— Не понимаю, — возразил я. — Миру не грозит ядерная война, нет напряженности, Европа свободна!

— Похоже, образование у тебя так себе… — усмехнулась она.

— А вот это было обидно!

— Угроза ядерной войны тогда и сейчас — одинакова, — продолжила Нада. — Просто огласка разная. В восьмидесятые оправдывали военные бюджеты — вот и нашли врага. После развала Союза риск вырос: ядерное оружие могло оказаться у 15 государств! Что могло взбрести в голову их правителям?

В общем, заболтались, пошли ужинать и я никуда не уехал. Нада выложила весь ужас, постигший Россию и республики после распада: голод, бандитизм, беспризорники, нищета. И самое страшное — все это было сделано моими руками. Проще говоря: меня развели. Человек с невероятной силой стал жертвой самообмана. Меня не убеждали — я сам хотел верить, что борюсь со злом. Отсутствие философской базы не позволило критически взглянуть на свою роль. Я был лишь солдатом. Жалкое оправдание.

Холодная война окончилась разгромом. Роберт Гейтс (тогдашний директор ЦРУ) прошелся с шампанским по Красной площади. «Да, мы прикончили гигантского дракона, — заявил позже его преемник Вулси. — Мы и наши агенты влияния».

Теоретически, у России был шанс сбросить клеймо «империи зла» с меньшими потерями. Если бы Запад принял ее в семью на равных. История могла пойти иначе.

Но не вышло. В 91-м Европа учуяла шанс отыграться за десятилетия доминирования Восточного блока, за войну, за коммунизм, помешавший построить капиталистический «дивный новый мир» в сороковые. Причин много, результат один. К концу 90-х Россия снова стала изгоем. Странно: процветание Европы зиждилось на дешевых российских ресурсах. Конкурентные цены держались за их счет. Европа не усвоила уроки XX века и поплатится в XXI.

С США — отдельно. СССР и Россия — зеркало Штатов. То, что нам не нравится в «них», — не нравится в нас самих. Обе цивилизации — где «рабы» стали господами и жаждут уважения. Родовые травмы не дают стать здоровыми обществами. Будем самоутверждаться снова. Сколько поколений сменится?

Сказать, что был в шоке, — ничего не сказать. Без поддержки Нады не знаю, что стало бы со мной.

Прожил в ее доме еще месяц. И мы гудели напропалую. На острове каждый день были карнавалы. Ну, ты понимаешь… Любвеобильная особа. После каждого раза я собирал вещи, но уехать не получалось. Слишком сблизились.

В то же время начались проблемы: болели суставы, одолевала усталость. Отсутствие смены партнерш привело к накоплению генетических сбоев. Оставаться стало опасно — риск бесплодия, порока сердца, лейкемии, рака рос с каждой связью.

***

Собрал вещи и уехал в Тампу. Искал спутниц среди спортсменок — нужно было «поправить здоровье». Там их было трое. Больше всех запомнилась Вики. Бывшая спринтерша, работала тренером в спортзале. Многие считают таких женщин мужеподобными, хотя женственности в ней было изрядно. Широкая улыбка, голубые глаза, золотые волосы, стянутые в косичку, и очень спортивный зад.