Зарево. Фатум. Том 1

– Харитина приятная женщина, а с Блэком я познакомилась только среди Руин.

– Андреас рассказал о вашей первой встречи. Достаточно подробно.

– Что ты хочешь от меня услышать? Или стремишься напугать? – усмехнулась, делая небольшой глоток виски, не спуская глаз с мужчины напротив.

– По описанию Гофмана представлял тебя сильно иначе, – хмыкнул он. – Но в действительности просто хочу узнать, кто ты. Твое лицо кажется смутно знакомым.

"Возможно, ты успел два года назад увидеть мой прямой эфир с подорванной "Анцербом" плотины, который жнецы снесли практически сразу же", – подумала, но озвучивать не стала. Лишь пожала плечами:

– Прошлое призрачно, а будущее эфемерно. Какая разница, когда мертвецы разгуливают по миру, и кажется, что впереди лишь больший мрак? Да и не стоит забивать голову лишними лицами, – Харрисон поднял стакан к свету, намеренно рассматривая переливы бликов на гранях стакана. – Утром мы с Морисом вероятнее всего покинем вас. Я пока не готова отправляться на Запад.

– До утра многое может перемениться.

И вновь обратил пронизывающий взгляд ко мне, не скрывая заинтересованности, а я не могла отделаться от мысли: передо мной очередной человек, бывший слухом, призрачным образом, почти легендой на шепчущихся устах. Живой и настоящий. Совершенно обычный. Под глазами его залегли голубые тени, потрескавшиеся губы были искусаны. От Хафнера в один момент веяло уверенностью и сомнениями, непоколебимой волей и внутренней несвободой. Такой же противоречивый, как и организация, которая вспыхнула и погасла на Западе. Двойственный, как и "Анцерб".

Взгляд мой скользнул ниже, замер на белой полоске шрама.

Крис лишь единожды упоминал (да и то мельком), как находился в плену у "Анцерба". Вскользь об этом сегодня сказала Харитина, может нечаянно, а, может, намеренно проронив, что допрос вел Харрисон. На секунду воображение подбросило десятки вариантов того, что могло тогда происходить, как Льюис себя вел, как вырвался.

– Штефани? – вопрос Харрисона вывел из оцепенения.

Сделала еще глоток из стакана, отворачиваясь от мужчины.

– Старый шрам на твоей шее. Были веселые деньки? – сориентировалась быстро.

– Бывали.

Его пальцы едва заметно постукивали по стеклу, взгляд время от времени задерживался на моём лице – не дольше, чем нужно, но достаточно, чтобы я это почувствовала. Харрисон начал говорить медленно: размышления о поиске свободы, о борьбе за справедливость. Общими фразами, свойственными и для Штиля, и для Севера – будучи в резиденции я начиталась подобных трактатов и заметок вволю, ведя беседы с Робертом, наслушалась рассказов о речах "освободителей"; я и сама когда-то давно, в другой, в чужой жизни, по которой прошел уже траур, писала такими общими аллюзивными метафорами, – и было непонятно, делился ли он личным или сплетал из общих образов осторожную приманку. А возможно и прощупывал такими обтекаемыми мыслями мою реакцию, старался разглядеть в эмоциях отношение к прошлому, разгадать, какую роль могла играть и чем жила. В его манере говорить скользила собранность человека, который не спешит раскрывать карты.

Что Харитина, что Харрисон жонглировали словами, пытались манипулировать – они крепко держались за то, чем жили прежде, и не нужно было знать об их принадлежности к "Анцербу", дабы заметить это. По ним было видно, как часто они оглядываются назад, думая, что ушедшее до сих пор значимо.

Или это для меня прошлое стерлось? Или просто то прошлое, перестало быть моим?

Я понимала отчасти, почему Хафнер и Авдий не отпускают "Анцерб". В своей борьбе за лучшую жизнь он стал символом для многих, и его история прошла сквозь границы городов – не смогли удержать ее Трое, не смогли стереть в момент зарождения жнецы. Смутные воспоминания нашептывали, что когда-то и для меня это было значимо, что когда-то в душе жило больше сопереживания терракотовой организации, нежели отторжения. Но глядя теперь на Харрисона, я видела уставшего человека, сердце которого запутано в сетях мнений и ожиданий других.

Хафнер старался увлечь в разговор, а я не могла выкинуть из мыслей образ Льюиса. Он остался далеко. И, наверное, я никогда больше его не увижу. И это мой выбор. Но отчего так больно?

Перевела тему, увлекла Харрисона в разговор о Сообществе. Мне нужны были подсказки, дополнительные сведения, новые подробности с первых уст: куда еще расползлась эта зараза? Чего они хотят? Неужели нет ничего, кроме нечеловеческой злобы и агрессии? Харрисон в словах был осторожен, словно каждую фразу предусмотрительно проговаривал в мыслях, прежде чем озвучить. Анцербовец старательно избегал причин, по которым он с группой выживших оказался где-то в Центральных землях, лишь вскользь упомянул, как менялись города в поисках провизии, мест для лагерей и призрачного намека на то, что эпидемия хотя бы куда-то не добралась. Как им встречались люди, спасающиеся в административных сооружениях, укрытиях баронов и бункерах градоначальников… И ромбические символы.

Помню, как мужчина напрягся, как дернулся его кадык, а глаза, словно остекленевшие, уперлись взглядом в противоположную стену. Хафнер замолчал на время, а потом, перескочив какой-то промежуток времени в своих воспоминаниях, поделился, как он и еще шестьдесят четыре человека, будучи на стоянке близ границ Рубежей оказались захвачены врасплох. Адепты Сообщества налетели с рассветными лучами: попытка оказать сопротивление вывела фанатиков из себя, и они устроили резню. Сухой сжатый пересказ Харрисона делал произошедшее еще страшнее. У меня пошла дрожь по телу.

– Скольким удалось спастись? – спросила севшим голосом.

– Двадцать два человека, – ответил он тихо. – Адепты не жалели никого: дети, женщины. Все без разбора. Я до сих пор помню и эти лица, и не могу простить себе, что не смог предотвратить смерти. Хуже было только родителям, что потеряли своих дете… – и оборвался. Повернул голову ко мне, и в непроницаемом лице мелькнуло подобие сожаления. – Прости. Не лучшая тема.

– Я сама завела ее, – качнула головой, отворачиваясь и глядя на стакан в моих руках. Под ребрами тоскливо скреблось.

Мы провели несколько часов с Харрисоном, погруженные в неспешные разговоры, а затем я лишь на мгновение закрыла слипающиеся глаза. Когда открыла их в следующую секунду, то даже поморщилась от яркого света.

Заснеженное бескрайнее поле. Белое небо. Мутная линия горизонта, теряющаяся в светлой дымке. Вокруг бесконечное серебристое полотно без единого пятна цвета – и нет ни звука, ни дуновения ветра, ни даже холода. Мои шаги тоже неслышные, невесомые; я не сразу поняла, что вовсе иду. Из ниоткуда. В никуда. Тишина настолько всеобъемлющая, что движение собственной крови по венам чудилось страшным грохотанием, удары сердца – грозным мифическим тараном, стремящимся пробить грудную клетку. Смутное предчувствие зазмеилась по телу. Уже видела что-то подобное, что-то чувствовала… Подняла глаза к перламутровому пыльно-серому небу. Снег валил крупными хлопьями. Медленно. Бесшумно. Кружился, оседал на мои волосы, плечи, руки.

Руки. Опустила на них взгляд. Вместо длинных перчаток до локтя – яркая алая кровь. Горячая. Липкая. Оплела пальцы и ладони, размазалась по предплечьям. А вместо ужаса или страха во мне – поглощающая чернота в грудной клетке, где царила еще большая тишина, нежели вокруг. Кровь капала с пальцев на белоснежный снег. Ударялась о кожу начищенных ботинок. Легкая боль пульсировала где-то в плече. Хлопья снега становились всё больше, всё пушистее, всё дольше зависали в воздухе.

Я подняла глаза от рук к пустому горизонту, но внезапно увидела высящееся надо мной здание резиденции. Полуразрушенное. Заплетенное мертвым засохшим плющом. Серыми пятнами лежала на стенах копоть. Укутывал не то снег, не то пепел. Несмелым шагом я взошла на ступени. Распахнула тяжелые двери; те раскрылись без единого звука. Белый свет скользнул по мраморному полу, по искусаному контуру рухнувших стен. Гробовая тишина. Никого нет. Словно тысяча лет прошла, и я лишь призрак, гуляющий по таким же фантомам прошлого.

Мне не хотелось подниматься по парадной лестнице, чтобы взглянуть с высоты отсутствующего второго этажа на пустующие просторы. Мне не хотелось сворачивать в правое крыло в любопытстве узнать, льется ли еще болезненный желтый свет из-под дверей – ведь такой образ никак не мог быть настоящим, всё обостряла игра воспаленного сознания, художник-страх; значит до сих пор жутковатое свечение должно быть написано. Я сразу побрела влево – туда, где располагались горгоновские комнаты. Где когда-то были люди, что мне дороги.

Здесь почти всё, как раньше. Что дальше – не важно? Давно ведь уже перестало быть важно. Очень давно, задолго до эпидемии, до игры в оппозицию, до журналистской безрассудности.

Я открыла дверь в кабинет Роберта, но вместо ожидаемой комнаты – больничная палата. Пустая кровать. Льющийся яркий солнечный свет. Оставленные вещи.

Боль не утихла. Она никогда не утихала.

Сделала шаг назад. Слезами застелены глаза. Я не могла, даже на мгновение. Можно ли было сжечь, перерезать, задушить всё, что осталось от истерзанной и израненной окровавленной души? Можно ли было залечить, залатать? Можно ли было выбрать не чувствовать вообще ничего?

Так много лет было неважно, что дальше. Неоправданный риск стал привычным. А потом на останках тлеющего мира вдруг обнаружился новый смысл. И, боясь вновь потерять, сбежала. Оставила. Предала. Хотя обещала остаться, даже если всё начнет рушиться.

Потолок исчез. Крупными хлопьями валил снег. Я прошла по коридору в комнату, где жила вместе с Норманом и Сарой, где жила рядом с Крисом. Открыла со страхом дверь – но там обнаружился тот же кабинет, что и раньше, и только пеплом укрылись кровати и стеллажи, притащенные картины и цветочные горшки. Кардиган Нормана валялся на полу. Словно серое пятно. Теплая шаль Сары висела на дверце шкафа полупрозрачной тенью. Вещи Роудеза и Карани точно обратились в камни, но не было ничего, что указывало бы на Льюиса. Ничего, что могло бы напомнить Криса.

А я чувствовала, как черная дыра в груди становилась шире, сильнее засасывала.

"Льюис? – мой голос не слышен, он потух в звенящей пустоте, оказался заглушен беспредельной тишиной. – Крис, пожалуйста, ты так нужен мне!"

Судьба решает, кто мы. Никто не избежит своего фатума. А я запуталась во тьме.

Обернулась, чтобы выйти, но вновь перед глазами бесконечная белизна такого же нескончаемого поля.

"Штефани?" – от хриплого мужского голоса вздрогнула. Развернулась резко и ощутила слабость в ногах. Метрах в десяти стоял Льюис. На фоне белого неба, белого снега, белого горизонта. Облаченный в яркую черную форму. В выглаженную черную футболку, на которой поблескивала серебристая горгоновская эмблема. И черные тату Криса на его бледной коже тоже казались неестественными, и чудилось, что вместо причудливых узоров по рукам и шее мужчины двигаются змеи. "Штеф, милая…" И в эту же секунду по губам мужчины заструилась кровь. "Нет!” – вскрикнула, срываясь к Крису. Тонкими алыми струйками кровь покатилась по его подбородку и шее, превращаясь на груди в огромное увеличивающееся пятно.

Я бежала быстрее, а Крис отдалялся. Снег словно засасывал меня. Ноги не слушались. Льюис, пошатнувшись, рухнул на колени. Кровь залила снег вокруг него. "Шайер, милая, проснись". И в момент, когда мне оставалась последние шаги, когда я уже протянула руку, чтобы успеть коснуться, удержать… Земля подо мной обрушилась. Ветер в спину, попытки ухватиться за воздух, а вокруг чернота, темнота, настоящая тьма. А я летела вниз, видя удаляющуюся точку белого света. "Пожалуйста, ты должна сейчас проснуться!"

"Льюис!" – крик замер на моих губах, бешено колотящееся сердце долбило грудную клетку, не давая сделать и вдоха.

И, чувствуя, как начинаю задыхаться, я открыла глаза.

Темная библиотечная комната. Потухшая свеча, рядом с ней – небольшая скрутка трав, еще дымящаяся. Я, уснувшая полусидя, бережно укрыта одеялом.

Голова гудела, а в груди горело – действительно до удушья, до боли. Простонав, поднялась, и одеяло упало на пол; ветер за окном перестал и только тишина, холод, голубая тьма ночи… Мозг еще не успел обработать увиденный сон, даже вспомнить вчерашний день, как внимание привлек скользнувший по книжным полкам белый свет, и я моментально обернулась к окну, расплатившись глухой головной болью за резкое движение.

Но это тут же забылось. За окнами, где-то среди тьмы располагающихся ниже улиц, отчетливо мелькнули огоньки высоких фар. А затем за стеклом замаячило несколько теней. Одна из них замерла и медленно повернула голову, расплываясь в жуткой улыбке. На лбу – клеймо.

– Сообщество! – мой крик прозвучал одновременно с хлопком выстрела и звуком бьющегося стекла.

Я, схватившись за голову, упала на диван. Мгновение. Выхватила пистолет. Вдох. Голоса. Шум на втором этажа. Клич Харрисона, звук ломающейся двери и забирающегося в библиотеку из окна незнакомца. Выдох. Подскочила, тут же вскидывая пистолет и стреляя. Заклейменный упал, тело забирающегося в дом следом повисло на раме. Кровь потекла по светлому покрытию стен. Алое на белом.

Бойня началась в коридоре. Автоматная очередь, безумный смех. Топот наверху. Голоса Ансельма и Элиота. Шум машин на улице.

Проверить, скрыт ли на книжной полке рычаг? Время и риск. Бежать в коридор к Блэку? Попасть в пекло.

Иного пути нет. Его никогда не было. В самое пекло!

Клокочущее сердце и шум в ушах. Добраться бы только до своего портфеля, до оружия… Вылетела в коридор из тьмы библиотеки и тут же отпрянула – огнем полыхнуло покрытие стен, в глубине дыма ухнул глухой хлопок.

"Вяжи их! – безумный голос прорвался через вакханалию звуков. – Всех вяжи!"

Страх подобрался к горлу, время замедлилось, словно приготовляясь испустить последний выдох. Смерть – единственное в жизни предрешенное. Вихрь звуков. Жар огня. Не время для слабости или сомнений. Рванула вперед. Слева налетел фанатик, занося руку с длинным разделочным ножом. Чудом отскочила в сторону, прогибаясь в спине, а в следующую секунду, когда мужчина замахнулся, ударила его по руке ногой с разворота – нож отлетел в сторону – и следующим же ударом куда-то в район груди.

Заметила приближающихся со спины. Хотела выстрелить, но первый противник налетел, сбивая на пол. Пистолет покатился в сторону, а от боли в спине потемнело в глазах. Секундная дезориентация; но прежде, чем ноги мои успели перехватить, с силой всадила фанатику по яйцам каблуком берца. Второго подхватила под ногу, резко дергая. Он упал прямо рядом со мной. Я тут же ударила его по горлу предплечьем наотмашь. Следующим движением выхватила его пистолет из кобуры. Первый выстрел – в схватившегося за промежность. Откат в сторону. Подскочила на ноги и выстрелила в лежащего на полу. Рванула к своему пистолету, подхватила его с пола.

Вихрь пламени перекинулся на лестницу, с которой скатились двое сцепившихся в рукопашной схватке. А я словно оказалась заточена в секунде, когда чужие движения замедлились. Ужас от того, что делаю, был сравним с животным необузданным стремлением выжить.

– Морис! – прокричала в никуда. Дыхание вырывалось из груди с хрипом.

– Штефани! – голос Конради прервался стоном. Звуки ударов.

Кинулась на голос Мориса. В небольшой комнате он и Элиот отбивали атаку пятерых от двери в покои Харитины. Круговерть боя. Не успев прицелиться, выстрелила в фанатика, но лишь цепанула его плечо – затворная рамка чужого пистолета ушла назад, и я швырнула его в одного из нападающих. В этот же миг пуля просвистела у меня над головой и, намеренно падая, я спряталась за диваном.

Выпустить оставшиеся пули в этих фанатиков. Схватить портфель – там запасная обойма, а там уж с помощью Небес и Мориса с Элиотом… Но в дверной проем влетели еще несколько адептов.

Выстрел за выстрелом. Крайняя пуля.

К черту! К портфелю!

Рванула в сторону. Резкий удар даже не сразу осознала – пистолет выпал из ослабевших рук, я задохнулась от боли в ногах, – а следом двое схватили меня за руки, скручивая и давя к полу. Я отбивалась. Несмотря на боль. Несмотря на слабость. Словно в ожидании последней минуты открылось второе дыхание, точно произошел выброс всей энергии.

Совершила резкий рывок вперед. Тело освободилось из хватки адептов, и я мгновенно встала на ноги. Боль усилилась. Я не обращала на нее внимания. Волнение и адреналин пронизывали каждую клеточку тела, делая меня сильнее и быстрее. Но всё ещё недостаточно. Всё ещё слабее. Всё ещё в западне. И уже не видела ничего, происходящего вокруг. Ничего не слышала. Постаралась нанести несколько ударов, но вновь оказалась схвачена. Вновь до боли вывернули руки. Вцепились в волосы.

– Добей уже строптивую суку! – прогремел прокуренный голос надо мной.

Всё. Кончено. От панического ужаса задохнулась воздухом, предпринимая ещё одну тщетную попытку вырваться.

– Нет-нет-нет, парни, – предо мной выступил высокий мужчина. – Дамочки с характером во вкусе Арчибальда.

Я не успела ужаснуться словам, ибо в следующую секунду наступила острая боль и тьма.

5

От смрадного запаха уже не мутило, а долгое время пути слилось в бесконечные часы дороги, которые уже не могла даже навскидку подсчитать. Воспоминания мешались в неразборчивую кучу, сплошную череду тошноты, боли и притупленного страха. Я отчетливо помнила лишь пару моментов. Как первый раз пришла в себя: на холодном металлическом полу крытого кузова, в клетке, окруженная с одной стороны беспрестанно плачущими и умоляющими о пощаде незнакомцами, с другой – редкими узнаваемыми лицами. Меня пытался привести в чувства Гавриил, рядом нависал перепуганный окровавленный Морис, а Ансельм отгонял обезумевших людей, старающихся напасть на "новое мясо, собранное Постигшими". В клетке рядом сидел почти бессознательный и изрядно избитый Харрисон и чуть более целый Адам; еще в одной – Харитина, Андреас и Элиот. По словам Блэка, часть людей затолкали в прочие машины автоколонны – кого-то отбивающегося, кого-то раненного, кого-то полумертвого. На мой хриплый вопрос, что стало с другой частью, Ансельм болезненно переменился в лице и промолчал. Слова излишни.

Моя левая рука перевязана пропитавшимися кровью лоскутами чьей-то разорванной футболки. Куском ткани была затянута и нога чуть выше колена – непрекращающаяся ноющая боль постепенно стала даже привычной, – гудела голова, губа оказалась разбита. Со всех сторон вопли, слезы и стоны, какофония звуков, от которой волосы на загривке вставали дыбом и холодный пот катился по копчику. Раз за разом я проваливалась в бессознательное, полубредовое состояние. Раз за разом приходила в себя в вонючем кузове, пропахшем кровью, застоялым потом, мочой, гнилью и бензином.

Несколько раз мы останавливались. Это были небольшие поселения, где фанатики брали провиант, куда скидывали умерших в дороге или откуда сажали в машину новых людей. Кусочки этих "селений" мы могли различить лишь в редкие моменты, когда адепты приоткрывали брезенты, закрывающие кузов, или когда ветер оказывался сильнее и поднимал темную завесу, позволяя поймать глазам кусочек света.

В сознательном состоянии я насчитала две таких остановки. Одна была сделана примерно часов в десять утра. Вторая – когда на улице вновь стало темно; тогда же адепты закинули своей "добыче" немного пищи – подгоревшие остатки каких-то хлебных лепешек, – и часть людей буквально принялась биться за крохи еды. В ту минуту я была даже рада тому, что от боли и тошноты желание поесть становилось последним из возможных. Адепты же и поили плененных – периодически в кузов мог перелезть один из фанатиков, набрать из пугающей на вид канистры в грязную ржавую посудину воды и поить из нее подползающих к клеткам. Омерзение и брезгливость были сильными. Но спустя сутки жажда оказывалась сильнее.

Различить новопойманных просто, и главную роль в этом играл даже не внешний вид. Поведение. В глазах считывался рассудок, ужас и отвращение, воля и страх. Но те, кто колесил в клетках если не долгие месяцы, то точно недели, буквально были лишены рассудка. И это не просто пугало. Это наводило архаической жути.

Существовало еще одно воспоминание, заклейменное в моей памяти.

Та вторая стоянка. Помню наползающую темноту. Меня мутило, и сознание плыло разводами по воде; с улицы доносились разрозненные голоса, среди которых поначалу даже различала отдельные фразы – "Посуше бревна притащи!", "Хвороста, больше хвороста!", – но затем все они начали сливаться в хор. Заунывная песня. Слов не разобрать, но от звучания ее рвалось сердце. Костер, судя по доносившемуся треску, разгорался огромный. "Богиня Матерь оставила нас, и мы стали слепы! Обретите же прозрение в адовом пекле – в хвори и воскрешении наше спасение!".

А затем вновь песня, клич кадаверов, звуки кувалды, бьющейся о камни – о, я знала, что скрывали за собой эти звук! – а потом леденящий кровь крик и вторящие ему голоса: "Гори ясно! Отдай свое тело и душу! Гори ясно! Пусть твои кости станут пеплом! Гори ясно!"

Помню, я глянула тогда на побелевшего Блэка. Он держался за прутья клетки и остекленевшими глазами смотрел на черный брезент, и от каждого нового визга вздрагивал. Запах горящей плоти. Я знала, что в своё время Ансельм вырывался уже из цепких лап Сообщества, но мужчина ничего не рассказывал, не отвечал на вопросы, практически не реагировал – видимо, когда шок прошел и Блэк понял, что вновь оказался в плену у адептов, сознание отчаянно принялось сопротивляться уверовать в то.

В мыслях моих раз за разом отголосками проносилась брошенная фанатиком фраза: "дамочки с характером во вкусе Арчибальда". Что для схвативших меня стало приказом, для меня обратилось предостережением.

Я сидела рядом с молчащим Морисом. Сама, притянув ноги к груди, уперлась лбом о колени.

Среди безумцев и искалеченных. Пока на улице устраивалось жертвоприношение самой смерти и мертвецам, ее несшим. Без оружия.

Но на моей руке, под рукавом, всё ещё был паракордовый браслет, в фастексе которого скрывалось небольшое заточенное лезвие.

***

– Давай, двигайся резче! Шевелись! – меня грубо толкнули в плечи и, ничего не видя из-за мешка на голове, я оступилась на неровных ступенях и почти упала. Конвоир схватил под локоть, удержав и толкнув вперед.

Едва успевала следовать за ним, тяжело шаркая по коридорам (судя по всему по коридорам), где резкие повороты и перепады уровней создавали полное ощущение хаотичности и беспорядка. Шла покорно и спокойно, не вырываясь, не сопротивляясь – пусть думают, что я полностью во власти их контроля – но внутри горело и рвалось. Судорожно думала, что делать. Судорожно силилась понять, где нахожусь. Судорожно пыталась что-то разглядеть через маленькие щели в мешке, но они были слишком узкими. Неизвестность душила. Связанные за спиной руки вспотели, во рту пересохло. Не переживать, не отчаиваться, держать себя в руках.

Пахло странно и дурно, впрочем, нос уже привык к вони. Когда нас вытаскивали из машин, темень стояла жуткая – наступила глухая ночь – но за тот десяток секунд, когда на голову мне ещё не успели надеть мешок, я успела различить отдельные детали окружающего пейзажа и вздрогнуть.

Вытянутое здание, некогда принадлежащее жнецам этой территории. Возвышенность, откуда открывался вид на пересечение Волунтуса и восточного притока Гаудима, за которым простирались земли Старых Рубежей. Теряющееся в темноте контуры гидроэлектростанции.

°17-6-17-6-13.

Обожгло легкие. Ударило в голову. Ночь тут же зашумела, загромыхала, засвистела, завизжала. Дикая ночь. Пощечина от жизни.

°17-6-17-6-13!

Я была здесь. Не единожды. Здесь когда-то училась вместе с Сэмом. Сюда мы ездили по работе. Именно тут состоялась моя встреча с человеком, помогшим раздобыть таможенные документы и снабдившим меня информацией для поездки в Перешеечную область – и в секунду, когда я открыла рот, чтобы вздохнуть, а на мою голову накинули пыльный мешок, перед глазами пронеслось всё, оставленное в прошлом: квартира на окраине города, освещенная теплыми осенними лучами; главред в другой комнате, телохранители у дверей и долгая проверка на отсутствие прослушек… Сэм всегда болел за Штиль, с самой юности переживал о далеком юго-западе, соединенным с материком опасным скалистым горным перешейком Арроганс. Оправдывал его жертвы и безрассудность, искал информацию о состоянии дел на передовой… И искренне верил, что вся оппозиция "Багровых небес" ведется во имя борьбы полуострова, помощи в его гражданских бойнях. Ради свержения Трех.