Ржавое Солнце. Часть 1

– Ты прав, БОБ! – Титька резко поднялась и пошла рыться в кучу металлолома, через пару минут с силой выдернула две длинные, покрытые рыжей коррозией трубы.

II

Через час перед бункером поднялась настоящая адская буря.

Титька, скрестив руки на груди, с одобрением наблюдала, как БОБ лихо таскает пустые волокуши по двору, оставляя за собой пыльный ураган. Конструкция, собранная на скорую руку из троса, ржавых труб и обрывков брезента, больше напоминала орудие пыток, чем медицинские носилки. Металл скрипел и выл под нагрузкой, брезент угрожающе провисал, а ремни трещали при каждом неловком повороте массивного робота.

– Тише, ты, железный идиот!– крикнула она, когда робот в азарте чудом не врезался в клетку со Штырём. – Ты же не тачку с мусором повезешь, а раненого!

– Простите, мисс Ти!– БОБ тут же сбавил скорость, но его оптический сенсор продолжал светиться восторженным оранжевым.

Рейдер в клетке притих, прижавшись к прутьям. Его грязные пальцы судорожно сжимали решётку, а слепые глазницы была обращена к источнику грохота, ловя каждый звук, каждый обрывок голоса.

– Мисс Ти, но я могу увеличить скорость ещё на 15%! – скрежетал БОБ, гордо выпрямляя корпус и поднимая миниган.

– Ладно, посмотрим. На сегодня испытаний хватит. Завтра нас ждут великие дела. – Титька резко махнула рукой. – Отбой!

– Сэр, как ваши впечатления?– БОБ тормознул прямо перед входом, оставляя за собой две ровные глубокие борозды на земле.

Сид, наблюдавший за этой вакханалией с порога бункера, грустно покусал губы и вздохнул. Судя по безудержному энтузиазму его спасителей, живым до Альянса ему явно не добраться.

Титька, проходя мимо Сида, на мгновение остановилась.

– Там в подвале с десяток трупов, все пулевые… Кто-то хорошо повеселился.

Сид поёжился – ночевать на свежеявленном кладбище то ещё удовольствие. Но в Пустоши у покойников было одно неоспоримое преимущество – в спину они не стреляли.

Сид хотел еще что-то спросить, но Титька уселась пересчитывать патроны, вытащив ленту из минигана.

– Раз, два… шесть… десять… раз…

Пришлось молча проковылять к матрасу, опираясь на суковатую палку. Перебивать человека пересчитывающего патроны плохая примета, это каждому идиоту известно. Таких проблем на себя навлечёшь… в век не расхлебать. Можно, конечно, потом пук волос на голове черной ниткой перевязать и походить так с недельку, говорят помогает. Но Сид в эту ерунду не верил. Чепуха это всё. Перевязанный пук волос поможет если ты, к примеру, паука на пороге раздавил или задел покойника правой ногой, а от остального не поможет. Хочешь всю голову нитками обмотай.

Осталось только ждать когда Титька свои шаманские бормотания над патронами закончит. Она сидела, сгорбившись над ящиком, и её пальцы, быстрые и цепкие, перебирали тугие, блестящие цилиндрики, словно торговец чётки.

– Десять десятков это сколько? – спросила она, не отрывая взгляда от патронов.

– Сто – ухмыльнулся Сид – ты считать что ли не умеешь?

– Почему не умею?.. Это я тебя проверяла… – Титька хмуро покосилась на мусорщика, чего это он умничает?

– Ровно три раза по сто, три десятка и три. – доложила она с видом полководца, оглашающего диспозицию.

Конечно, следовало поднять её на смех после таких вычислений. Сид уже раскрыл рот, готовая язвительная шутка вертелась на языке… и тут же застряла в горле. У ног рейдерши безмятежно валялся её заряженный гладкоствол. Взгляд её, тяжёлый и прищуренный, напоминал атомную бомбу в последние секунды перед взрывом. Можно пошутить, но извиниться уже не успеешь.

– Триста тридцать три, – сухо констатировал Сид и демонстративно отвернулся к стене, принявшись разглядывать узоры из плесени.

Титька резко, с таким видом, будто это она только что решила сложнейшую математическую задачу, подняла коробку с патронами и направилась к БОБу.

– БОБ, иди сюда! Пока некоторые умники отдыхают, я тебя в порядок приведу.

БОБ весело скрипнул сервоприводами, словно пёс, услышавший зов хозяина, и подкатил к Титьке.

– Я готов к обслуживанию, мисс Ти…

Защелкали патроны, бережно укладываемые ею в ненасытное чрево минигана БОБа. Сцена была до неприятного обыденной.

Титька явно назло, с преувеличенной слащавостью, принялась любезничать с роботом:

– Я знаю, где краску взять. Мы тебя покрасим, подшипнички смажем, будешь как новенький, блестящий.

А этот железный флюгер, отвечал ей тем же металлическим, но подчёркнуто почтительным тоном:

– Вы так любезны, мисс Ти…

У Сида нервно задёргался глаз от ревности, а в виске застучала тупая, назойливая волна возмущения. «Это же мой робот! – пронеслось в его голове. – Это я его откопал на свалке. Это я настраивал его сраный модуль управления! Это я решаю, красить его или нет! Может, я вообще его на запчасти разберу, если захочу!»

Он сгрёб в комок край вонючего матраса, сжимая грязную ткань в кулак. В закипающей злобе буркнул пару ругательств. Эта выскочка, эта рейдерша, уже ведёт себя как полноправная хозяйка не только этого бункера, но и его собственности. А БОБ, железный идиот, только и рад этому вниманию. Предатель. Готов хоть сейчас на новую краску променять того, кто дал ему вторую жизнь.

У Сида выступили слезы бессильного отчаяния.

От предложенного Титькой ужина он отказался с таким видом, будто это была не тушёнка, а банка с электролитом. Запах вкуснейшего мяса, томлённого, с жирным соусом, наполнил спёртый воздух бункера, и нагло ворвался в его ноздри, не спрашивая разрешения. Сид вдыхал этот чудесный, дразнящий аромат, злясь на весь мир во всех его проявлениях: и на БОБа-предателя, и на Титьку-обольстительницу роботов.

А она с противным, звонким стуком ковырялась в консервной банке, демонстративно наслаждаясь его голодной пыткой.

Но больше всего он злился на собственное глупое, никому не нужное упрямство, которое теперь скручивало ему желудок болезненными спазмами.

Отдельное, персональное «спасибо» он мысленно выделил тем косоруким рейдерам, которые вместо того, чтобы честно прострелить ему голову и покончить с мучениями, умудрились продырявить ногу. Теперь приходилось принимать эти бесчеловечные страдания – и голод, и боль, и унижение. От нахлынувшей новой волны обиды и бессилия нога заныла пуще прежнего, пульсируя огненным ритмом, который казался насмешливым эхом его собственного голода. Будь прокляты ВСЕ!

III

На ночь Титька завесила окна бункера мешковиной, и это было похоже на то, как закрывают глаза усопшему. Сам бункер, вросший в выжженный холм, напоминал гигантский череп неведомого исполина, выбеленный временем и радиационными ветрами. Окна, теперь слепые, затянутые грубой тканью, были его пустыми глазницами, что всего несколько часов назад тускло слезились желтоватым светом керосиновой лампы в непроглядную пустошную тьму.

Она тщательно проверила с улицы, не пробивается ли наружу свет, не выдаст ли их эта каменная голова живых, затерявшихся в ее мертвых сводах, людей. Вернувшись, заперла тяжелую железную дверь на оба засова.

Строго-настрого приказала БОБу никуда не отлучаться от выхода и стрелять по всему, что движется. Робот проурчал что-то дежурное про коммунистов, про справедливый мир торговли и капитализма, и встал истуканом в проеме, словно стальной страж, охраняющий покой этого странного здания, то ли приюта, то ли кладбища. Оптический сенсор БОБа отбрасывал на стену тусклый, мертвенный отсвет.

Керосиновую лампу оставила зажжённой, чуть только свет притушила, до трепетного, болезненного огонька. Теперь он отбрасывал на стены неясные, пляшущие багровые тени. Они дышали, эти тени, в такт огоньку, и казалось, вот-вот оторвутся от стен и шагнут в центр комнаты.

Сид с Титькой не разговаривал из принципа. Между ними повисла не просто тишина, а нечто плотное и осязаемое, как свинцовая пелена, пропитанная взаимными упреками и невысказанной обидой. Собственно, и Титьке он как собеседник на фик был не нужен. Его молчание было лишь фоном для ее собственных мыслей, бурлящих, как химические отходы в заброшенной цистерне.

Так вот молча и улеглись спать по разным углам, словно два враждебных хищника, поделивших скудное укрытие. Сид – на своем нелюбимом матрасе, вонючем и неприятном на ощупь. Он ворочался, и старые пружины с тоскливым скрипом впивались в бок, словно кости тех, кто остался здесь навсегда.

А Титька – на ворохе ворованного тряпья, сбившемся в дальнем углу в неопрятное гнездо. Она свернулась калачиком, вжавшись в груду лохмотьев, пахнущих чужим потом, пылью и отголосками неведомых жизней. Ее дыхание было ровным, но слишком уж натянутым, словно тетива лука, готовая сорваться в любой миг. Два островка отчуждения в холодном море бункера, разделенные не расстоянием, а целой пропастью недоверия и усталости.

Сиду не спалось от злости и голода. Он ворочался сбоку на бок, то прислушиваясь к уличной тишине – той особой, звенящей тишине Пустоши, что была страшнее любого шума; то слушая Титькино противное сопение – ровное, мерное, будто работающий где-то вдали маленький моторчик, который бесил его своим спокойствием; то глядя на тусклый огонек лампы – этот жалкий, дрожащий островок света в океане подвального мрака, от которого по стенам и потолку ползли и извивались неуклюжие, пульсирующие существа.

Мысли его уже готовы были соскользнуть в привычное, убаюкивающее русло перечисления собственных несчастий, как вдруг снаружи, нарушая хрупкую иллюзию безопасности, раздались шаги. Не звонкие и не спешные, а глухие, отмеряющие секунды, медленные и осторожные, будто кто-то невидимый вышагивал по мокрому бетону. Сид замер, ожидая, что вот сейчас миниган БОБа злобно зарычит, разрывая ночь в клочья, и от звука шагов останется лишь эхо выстрелов. Но не тут-то было – БОБ молчал, будто оглох.

«Вот, скотина… уехал… ну будет ему покраска», – с горькой усмешкой подумал Сид и приподнялся на локтях, сердце заколотилось где-то около горла.

А шаги все кружили по двору, словно выписывая загадочную, невидимую спираль вокруг их убежища. Звук был странным, неестественным – обычно человек или зверь нен-нет да наступят на что-то шуршащее, а тут – лишь мерные, приглушенные удары, будто кто-то шагал по идеально гладкой поверхности, почти без эха, без жизни.

А может, это галлюцинации? Сид даже обрадовался этой мысли – голодные видения куда безопаснее реальной угрозы за стеной. С самого утра во рту не было ни крошки, чего только не привидится.

– Эй, БОБ,– прошептал он, уже не надеясь услышать ответ.

Но робот отозвался с готовностью, его голос прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине:

– Что Вас беспокоит, сэр… Вам не спиться? Хотите, я спою вам колыбельную?

Краем глаза Сид заметил, что Титька уже не спит. А может, и не спала вовсе – во взгляде, которым она метнула в сторону окна, не было и тени сна. Она бесшумно поднялась на корточки, и в тишине зловеще звякнул ремень ее гладкоствола.

– Там кто-то ходит,– снова, чуть громче, прошипел Сид, чувствуя, как холодный пот стекает по виску.

– Никого нет, сэр… В радиусе пятисот метров ни одной враждебной формы жизни не обнаружено…– невозмутимо доложил БОБ.

И в этот момент шаги приблизились вплотную к занавешенному окну. Теперь к ним добавилось булькающее, утробное дыхание, хлюпающее жидкостью, будто дышал человек с проткнутыми легкими. И Сид с леденящей душу ясностью понял – это не галлюцинация. Это было здесь. По ту сторону стены.

Титька не успела даже поднять оружие, как Сид, движимый слепым, животным ужасом, выхватил пистолет и всадил пять пуль прямо в шевелящуюся от чьего-то дыхания рогожу. Грохот выстрелов, оглушительный и резкий, подпрыгнул от бетонного пола к ржавому потолку, оглашая бункер медным звоном. БОБ тревожно заворочал гусеницами.

Но утробное сопение не прекратилось. Существо за простреленной, дырявой мешковиной продолжало хлюпать жидкостью, будто пять свинцовых пуль были для него не более чем докучливыми мухами.

– Вот ты придурок,– сквозь зубы процедил Сид, лихорадочно перезаряжая магазин.

Он уже собрался было снова стрелять, но Титька резко остановила его, положив холодную, дрожащую ладонь на раскаленный ствол.

– Погоди,– ее голос был тихим и напряженным. – А может, это покойник?

От этого простого, но чудовищного предположения у Сида волосы зашевелились не только на голове, но и везде, где только росли. Он тысячу раз слыхал байки у костра про ходячих мертвецов, но столкнуться с этим вот так, лицом к лицу, вживую… только сейчас. Титька взяла лампу и медленно, как заклинательница змей, поднесла ее к окну. Тень за мешковиной дрогнула и отступила. Шаги, все такие же мерные и неспешные, стали удаляться.

И тут, нарушая отступившее на мгновение напряжение, с оглушительным лязгом распахнулась дверь клетки. Послышался неразборчивый, захлебывающийся шепот слепого рейдера, а потом он заорал – нечеловеческим, полным первобытного ужаса криком, от которого с потолка на Сида шлепнулся кусок отсыревшей штукатурки. А Титька, кто бы мог подумать, инстинктивно рванулась к нему и спряталась за спину, вцепившись пальцами в его майку.

Этот крик наконец-то достиг слуховых датчиков БОБа.

– Сэр, этого коммуниста что-то беспокоит… – раздался его металлический, бесстрастный голос. – Наверное, ему что-то приснилось?

Грохот выстрелов, казалось, все еще висел в воздухе, смешавшись с эхом дикого крика Штыря и оседая на кожу мельчайшей известковой пылью. Воцарившаяся тишина была обманчива и тяжела, как предгрозовое небо. Она была наполнена вопросом, который висел в спертом, пороховом воздухе, жгучим и невысказанным. Сид все еще не опускал пистолет, его ствол, как маятник, указывал на рваную тень за простреленной мешковиной, что колыхалась, словно в неестественном, собственном дыхании.

– БОБ, – голос Сида прозвучал сипло и приглушенно, будто в бункере стало нечем дышать. – Скажи честно… Могут они… ну, покойники… ожить?

Робот, неподвижный истукан у двери, издал короткий щелкающий звук, вентилятор процессора загудел в рваном ритме:

– Сэр, с биологической точки зрения, это невозможно. После прекращения функций центральной нервной системы и остановки сердца, реанимация организма исключена. Мифы о «ходячих мертвецах» являются суеверием, порожденным, вероятно, наблюдением за редкими формами мутагенных вирусов, вызывающих кататоническое состояние, схожее с…

– Да замолчи ты!– резко, почти яростно оборвал его Сид, нервно дернув плечом. – Ты чего в них понимаешь… в покойниках? Им на твое мнение, с ихней-то колокольни, вообще плевать!

– Биохимические процессы остановлены, сэр…

– Плевать они хотели на твои процессы… вот скажи ты можешь увидеть покойника?

– В моих протоколах это не предусмотрено, сэр…

Сид почувствовал, как за его спиной Титька замерла, вжавшись в его спину. Ее пальцы впились в его локоть, так что он чувствовал не дерзкую рейдершу, а испуганного ребенка, ищущего защиты в темноте. Не сводя горящих от напряжения глаз с таинственной завесы, Сид спросил глухим, сдавленным шепотом:

– Испугалась?

Тишина затянулась, став звенящей и неестественной.

– Нет, – прозвучал сзади резкий, вызывающий голос. – Нисколечко.

Но ее тело было красноречивее слов. Она не отодвигалась, а, наоборот, прижималась к его спине всем телом, и он чувствовал мелкую, частую дрожь, бегущую по ее рукам. В ее голосе сквозило упрямство, но оно было хрупким, как первый лед, готовый треснуть под тяжестью непроизнесенного ужаса.

«Врет», – пронеслось в голове у Сида. – «Боится. Как и я».

И он понимал причину. Эта девчонка, для которой пуля была аргументом, а жестокость – азбукой, столкнулась с чем-то, что не укладывалось в ее картину мира. Она знала с десяток способов отправить человека в небытие – быстро, медленно, с болью или без. Но что делать с тем, кто, казалось, уже побывал по ту сторону и вот теперь вернулся, влекомый непостижимой волей?..

Среди рейдеров, у костров, сложенных из обломков былого мира, эти истории передавались шепотом, словно священная тайна. О шагах, от которых в жилах стынет кровь, о пулях, проходящих навылет, не причиняя вреда, о тихом, булькающем шепоте из темноты.

Разум, закаленный в горниле Пустоши, нашептывал, что это просто ещё одна тварь, еще одно уродливое порождение Радиации – мутант с гнилыми легкими и пустым взглядом. Но древний, первобытный страх, дремлющий в подкорке каждого выжившего, поднимал свою уродливую голову и шептал другое. И в этой давящей тишине, под пристальным взглядом дырявой рогожи, его шепот был куда убедительнее голоса логики.

И пока леденящий холодок страха медленно полз по его позвоночнику, в голове застряла одна-единственная, навязчивая мысль, от которой не было спасения.

А что, если все же покойник?

Глава 4. Альянс и Мудила.

«Чем красивее фасад – тем грязнее подвал. Без причины улыбается только смерть»

– Мысль Мисс Ти после посещения Альянса.

I

Бессонная ночь, наполненная леденящим душу ужасом, наконец отступила, уступив место пасмурному и серому рассвету. После того, как таинственные шаги за стенами бункера смолкли, ни Сид, ни Титька не сомкнули глаз. Они просидели в напряжённой тишине, прислушиваясь к каждому шороху, пока за занавешенными мешковиной окнами не начал пробиваться первый утренний свет.

С первыми лучами солнца, не столько освещающими, сколько обнажающими ущербность мира, Титька, до костей пропитанная ночным страхом, подкралась к выходу из бункера. Пальцы, затекшие от того, что всю ночь не разжимали гладкоствол, впились в холодный металл с новой силой. Она не шла – вытекала из сумрака бункера, прижавшись к косяку, каждый нерв натянут, как тетива.

Двор встретил ее гнетущей, неестественной тишиной, будто сама Пустошь затаила дыхание в ожидании развязки. Осмотрелась, готовая в случае опасности тут же захлопнуть дверь и спрятаться в глубине бункера. Никого. Только мелкий рассыпчатый дождь.

БОБ стоял на том же самом месте, где его оставили вчера. Мокрый, лоснящийся от стекающей воды.

– Доброе утро мисс Ти,– громко пророкотал робот. Его раскатистый голос эхом полыхнул по ближайшим кустам.

Титька прижала указательный к губам – тише ты…

Боб с недоумением помигал оранжевым датчиком.

Титька покосилась в сторону клетки. Дверь была распахнута настежь. Внутри, неестественно скрючившись, лежал Штырь. Он был то ли мертв, то ли без сознания, она так и не решилась проверить у рейдера пульс. Прикасаться к человеку, укушенному неизвестной субстанцией, было выше её сил.

Его тело выглядело обмякшим, а на шее, чуть выше грязного воротника, зияли два аккуратных, почти что хирургических прокола, из которых сочилась тёмная, почти чёрная кровь, уже успевшая загустеть и запечься по краям.

Опираясь на самодельный костыль, приковылял Сид.

Титька молча показала ему на восковое лицо Штыря. Холодок, не успев отступить за ночь, с новой силой пробежал по его спине. «Покойник…» – пронеслось в голове, и теперь это было не просто страшилкой у костра. Что-то приходило ночью. Что-то, для кого пули, не более чем докучливые мухи. Что-то, что оставило им это молчаливое послание.

Следов борьбы вокруг не было – и в этом заключалась самая чудовищная нелепость. Ни комков грязи на пороге клетки, ни сломанных прутьев, ни капель крови, ведущих прочь. Так, будто дверь открылась сама собой по велению незримой руки, и рейдера укусила ночная пустота. Но самое безумие крылось в земле подле клетки – густая, рыхлая пыль, вязкая после ночной влаги, была чиста и нетронута. Ни одного отпечатка. Ни сапога, ни когтя, ни голой ступни. Шаги, сотрясавшие ночь, не оставили на земле ни малейшей памяти о себе, словно их источник парил в сантиметре от почвы или был соткан из одного лишь мрака и звука. Реальность дала трещину, и сквозь неё сочился леденящий душу абсурд.

Мысль оставаться в «Оливии» ещё одну ночь показалась им обоим равноценной самоубийству.

– Сэр, мисс Ти! – внезапно огласил утреннюю тишину голос БОБа. – Биометрическое сканирование показывает, что этот коммунист жив. Показатели жизнедеятельности нестабильны, однако я фиксирую повышенную активность в коре головного мозга. Вероятность симуляции составляет 67,3%. Рекомендую проявить бдительность.

Сид с опаской покосился на бездыханное тело Штыря с точечными ранами на шее. «Притворяется что ли? – пронеслось в сознании Сида, и он вздрогнул, – Мертвые не притворяются… Они просто ждут, когда ты отвернешься, чтобы снова открыть глаза и вцепится тебе в глотку».

Титька потеребила спусковой крючок гладкоствола, дострелить бы этого гада, но выстрел может привлечь кого-нибудь ненужного. А перерезать горло ножом, на всякий случай, она забоялась – нужно заходить в клетку, прикасаться к телу… бр-р-р. Она поежилась.

Тем временем, пасмурный, сонный рассвет пробивался сквозь низкие, тяжелые тучи, окрашивая местность в грязно-серые тона. После недели удушающего зноя, когда солнце пекло, как раскалённый утюг, небо наконец затянуло свинцовыми занавесками. Ветер, резкий и влажный, бросал перед собой редкие, скупые капли дождя, будто Пустошь отряхивала их с потрёпанного плаща.

Дождь, не настоящий, а так, насмешка, лишь слегка накрапывал, оставляя на сером бетоне станции жалкие мокрые пятна, которые тут же исчезали.

Завтракать не стали, какой тут завтрак – никакой кусок в горло не полезет.

Титька, забравшись на деревянный ящик, сидела на корточках перед БОБом. Её пальцы, чёрные от масла и пороховой гари, с усилием прочищали закопчённый механизм минигана. Она тщательно удаляла прилипшие кусочки плоти и волос, оставшиеся после того, как робот за сутки до этого раздробил головы троим рейдерам. Она работала молча, сжав губы, лишь изредка смахивая капли пота с грязного лба. Её движения были резкими, почти яростными – так она пыталась загнать поглубже воспоминания о прошлой ночи.

Сид сидел у стены, подняв голову и грустно уставившись в небо. Нога болела пуще прежнего, как будто боль специально ждала этого утра, чтобы показать Сиду, где болотники зимуют. Выражение его лица говорило яснее слов – он уже пожалел, что родился на этот свет. Лучше бы его утопили в ближайшем карьере, чем такие мучения.

Мысль о предстоящем пути сжимала виски тугим, болезненным обручем. Дорога на этих самодельных волокушах, которые БОБ в своем механическом рвении таскал с упрямством бешеного брамина, сулила не просто дискомфорт – она грозила стать долгой, изматывающей пыткой, где каждый булыжник под гусеницами отзовется в его теле новым приступом пронзающей боли.

Но оставаться здесь, в этом проклятом месте, пропитанном смрадом смерти и шагов из ниоткуда, было ещё страшнее. Время здесь превращалось в ожидание. Ожидание того, что с наступлением темноты глухие, мерные шаги снова раздадутся за дверью, а может, на этот раз – прямо возле собственной шеи. И тогда простая, понятная ярость выстрелов окажется такой же бесполезной, как и в прошлую ночь. Нет, только не это.

– Ты с ним обращаешься, как с хрустальной вазой,– хмуро заметил Сид, наблюдая, как Титька аккуратно поправляет патроны в магазине.

Титька даже не подняла головы:

– Он не должен заглохнуть в самый ответственный момент. Если миниган Боба заклинит… – Титька повернула к Сиду грязный чумазый нос, – то врач тебе не понадобится.

Перед самым выездом, когда Сид только-только нашел более-менее удобную позу на волокушах, Титька бросила ему на живот два рюкзака с припасами и вернула его десятимиллиметровый:

– На-ка возьми… если что… застрелишься.

«Ночью за спиной моей тряслась, а сейчас вон какая бойкая… – Сид сердито разложил рюкзаки по бокам волокуш. – нога заживет… припомню я тебе».

БОБ почтительно скрипнул:

– Мисс Ти, я готов к марш-броску! Вероятность встречи с враждебными элементами – 37,8%.

– Поехали, – скомандовала мисс Ти, и БОБ лязгнув гусеницами выехал за ворота Оливии.

Сид в последний раз посмотрел в сторону ржавой клетки с открытой дверью. Помер рейдер или нет? Какая разница? В любом случае Пустошь сама позаботится о нём.

II

Мир перевернулся с ног на голову. В прямом смысле.

Сид лежал на волокушах, и все, что он видел – это серое небо, густые комья облаков, да верхушки мертвых деревьев, качающихся на ветру. Их голые, сухие ветви тянулись к тучам, будто скрюченные пальцы гуля, просившие каплю настоящего дождя, а не эту жалкую морось.