Ржавое Солнце. Часть 1

Теперь этот "счастливчик" валялся в противоположном углу клетки с расцарапанным пузом, и разорванной губой, из которой капала алая жирная кровь.

– Ты кто? – прохрипел он, фокусируя взгляд на Титьке.

Та презрительно осмотрела его – с головы до грязных ботинок, на правом каблуке красовалась лопина в виде буквы Y.

– Я, конечно, видела, всяких оленей. И двухголовых, и даже с одной головой… Но чтоб совсем безголовых…

Титька презрительно сплюнула себе под ноги:

– Ты хоть понял, куда попал? Это работорговцы, придурок.

– Ха… если ты такая умная, ты то, как сюда попала? – хмуро спросил Сид. – гордость ВВС США.

Титька, отвернувшись, промолчала. Как, как?.. дура, потому что.

Сид прислонился спиной к холодным прутьям, пытаясь игнорировать ноющую боль в животе и соленый привкус крови на губах. Его глаза, метались по клетке, по замку на двери, по окружающему лагерю – искали слабое место, возможность сбежать, хоть какой-то шанс на спасение. Но судя по грозному виду рейдеров единственным слабым звеном, был он сам.

Конечно, он надеялся, что Бобу надоест ждать и робот поедет искать «партнера по бизнесу», но это конечно даже и не надежда вовсе, а так… БОБ может хоть еще двести лет охранять его рюкзак, стоя истуканом посреди дороги. Он мысленно ругал себя за неуклюжую попытку разведки. «Разнюхать, он пошел, разнюхать… Разнюхал? Идиот. Надо было слушать железного увальня».

Прошло часа два. Солнце неторопливо перебралось прямо на тарелку антенны, заливая ржавый металл слепящим, беспощадным светом. Вскоре Штырь вытащил на улицу радио. Покрутил какие-то крутилки – заиграл довоенный джаз. Весёленькая, беспечная мелодия резала слух, звучала издевательским ритмом на фоне унылого вида пленников. Рейдер коряво потанцевал возле радио, посмотрел, как его тень уродливо покривлялась на стене бункера, и, покачиваясь на кривых ногах, направился к клетке.

– Заждалась, поди,– Штырь ехидно улыбнулся, и его единственный глаз блеснул мокрым, похотливым блеском.

Дверь в клетку со скрипом распахнулась. Рейдер, с выбитым глазом и грязной ухмылкой, с гордостью встал посреди клетки, загораживая собой выход. Он был жилистый и длинный, как трос, и от него пахло потом, пылью и смертью.

– Давай, раздевайся,– он показал кривым, грязным пальцем на Титьку.

Титька сжала гвоздь так, что ногти впились в ладонь. Сердце колотилось, как пулемёт, готовое вырваться из груди. Она знала, что если сейчас не сделает что-нибудь, то другого шанса не будет. Только смерть.

Сид наблюдал за этим, и холодная волна омерзения поднялась у него внутри. Он ненавидел это. Ненавидел их – этих уродов, которые думали, что могут владеть другими. Ненавидел себя – за то, что попался, как последний идиот.

Его взгляд упал на девчонку. Тощая, злая, вся будто сжатая в одну большую колючку. Но в ее глазах он увидел не страх, а ту же самую ярость, то же дикое, животное желание выжить, что горело и в нем. Она была не просто жертвой, она была диким зверьком, загнанным в угол. А загнанные зверьки кусаются больнее всего. Только кулачище у рейдера с собачью голову – хлестанет… И никакой гвоздь не поможет.

И он решил, что не может просто сидеть и смотреть. Не может позволить этому произойти. Не из-за смелости, какая смелость, когда все поджилки трясутся, а из простого, человеческого, почти забытого, чувства сострадания. Потому что иначе после этого ему придется смотреть в глаза своему отражению в луже и видеть не Сида, а еще одного ублюдка с Пустошей.

В голове пронеслось старое, выстраданное правило выживальщика: когда тебя несут в пасть к смерти, укуси её за язык. Может, и выплюнет. Мысль закрутилась вихрем, и решение пришло не из разума, а из нутра – инстинктивное, стремительное. Сид в такие моменты не любил долго размышлять. Сжался пружиной. Извернулся ужом. Рванулся вперед, не к глотке Штыря, а к его ногам. Обхватил жилистые голени одноглазого руками и изо всех сил дернул на себя.

Рейдер с грустным, удивленным выдохом рухнул на пол, как мешок с дерьмом.

– Беги!– просипел Сид, уже откатываясь в сторону и готовясь к ответному удару. – Беги, черт возьми!

Титьке ничего не надо было объяснять. Солоноватая горечь во рту от прокушенной губы, учащенный стук в висках – и тело само рвануло с места. Она выскочила из клетки, и ноги уже понесли ее в сторону дороги, прочь от этого места, к спасительным развалинам ближайшего карьера.

Но вдруг она замерла, будто споткнулась о собственные мысли. Не месть, а чистое животное чувство заставило ее обернуться. Из радио все так же дурашливо трещал довоенный шлягер о любви, и этот идиотский контраст между песней и происходящим вдруг вызвал в ней не ярость, а леденящую, абсолютную ясность. Она увидела Сида, который уже поднимался на колено, и Штыря, который, корчась и рыча, пытался встать, его единственный глаз бешено вращался, выискивая обидчиков. Он поднял голову, и его рот открывался для крика. Крика, который соберет всю банду.

Бежать было уже бессмысленно. Они не убегут. Их перестреляют здесь как беспомощных щенков.

Решение пришло мгновенно, без колебаний. Оно было не из благородства, а из холодного, хищного расчета. Не оставить свидетеля. Не дать ему поднять тревогу. И привести мир в полное равновесие.

Она развернулась, сделала один стремительный шаг и с размаху, вложив в удар всю ненависть, весь страх и всю ярость последних дней, всадила гвоздь прямо в единственный глаз рейдера, в тот единственный глаз, что только что смотрел на нее с похотливым ожиданием. Штырь захрипел, завыл, дико забился на земле, судорожно царапая свое лицо скрюченными пальцами.

– Давай руку!– голос Титьки прозвучал хрипло и властно. Она уже протянула ладонь Сиду, но глядя не на него – её взгляд метнулся к бункеру. Оттуда уже выскакивал лысый, покрытый шрамами пёс. За ним, спотыкаясь, на ходу подтягивая штаны, выбегал здоровяк с наколкой на лице. Губы его выплевывали злобную брань. Из глубины бункера доносился грохот сапог и лязг оружия – третий рейдер выбегал, передергивая затвор карабина.

Титька инстинктивно рванула было вниз по дороге – к карьеру, к знакомому укрытию, но Сид, цепко держа её за руку, резко увлек ее за собой, в сторону станции:

– На верх!

И она подчинилась.

Бегал Сид быстро, отчаянно мотаясь зигзагами по дороге – но уж точно не быстрее выстрела. Первые две пули со злобным свистом прошли над головой, оставляя в воздухе раскаленный след. Третья колупнула растрескавшийся асфальт у самых их ног, обдав подошвы градом мелких камней. Четвертая, злющей осой, догнала, и впилась Сиду в голень. Он глухо охнул, споткнулся, тело дёрнулось от боли, но он не упал, а лишь изменил походку, побежал дальше, странно и жалко подскакивая на одной ноге.

Но навстречу уже громыхал БОБ, Титька, увидев летящую на нее громадину, шустро закатилась в заросли центроцвета. Боб увальнем прокатился мимо неё, проверещал:

– О, вы уже познакомились с очаровательной леди, сэр!

– Какая леди, Боб?! – Сид скрипнул зубами, – за нами гонятся рейдеры… тьфу ты… коммунисты, БОБ… коммунисты!

В подтверждение слов Сида от корпуса робота отрикошетила пуля. Возмущению Боба не было предела, он громогласно заорал какой-то патриотический марш и бросился в атаку. А Сид завалился в кусты к Титьке, морщась от дикой боли.

Стрелять конечно Боб не мог, но и ударов миниганом по голове было вполне достаточно. Сид и Титька с упоением слушали боевые вопли Боба и матерную брань, и стоны рейдеров. Еще ни разу за последние три дня Сид так не радовался патриотичной болтовне своего железного приятеля.

V

Кровь. Её было слишком много. Липкая, тёплая, она заливала пол бункера, превращая его в скользкую лужу, по которой то и дело скользили Титькины босые ноги. Врач из Титьки был никудышный – по меркам довоенных учебников. Но по меркам Пустоши она знала ровно один способ: быстрый, грязный и невыносимо болезненный. Вытащить пулю и продезинфицировать рану, чем угодно, хоть самогоном, который она нашла в запасах рейдеров.

– Держись, кретин! – Титька вцепилась зубами в край грязной рубахи, с хрустом отрывая полосу ткани для жгута. – Если сдохнешь… я тебя пристрелю! Только попробуй…

Сид только хрипло застонал в ответ, его пальцы судорожно впились в бетон. Лицо было белее пепла, а губы поблекли, словно у мертвеца.

Первая попытка.

Титька, не колеблясь, сунула два пальца в кровавую рану на его ноге, пытаясь нащупать пулю. Метод Пилы всегда срабатывал, глубокая рана – значит, и искать надо глубоко. Сид взвыл, его приподнявшийся было затылок сухо стукнулся о пол.

– Блядь! Чего ты дёргаешься? – Титька вытерла лоб окровавленной рукой, оставив багровый размазанный след. – Рейдеры с перебитым хребтом и то терпят! А ты почему не можешь потерпеть?!

БОБ беспомощно замигал датчиком, его корпус нервно подрагивал:

– Мисс Ти, я настоятельно рекомендую прокипятить бинты и продезинфицировать рану! По данным Всемирной организации здравоохранения, вероятность сепсиса в антисанитарных условиях…

– Заткнись!– Титька швырнула в его металлическую грудь окровавленным обрезком ткани. – Где тут, по-твоему, мой дистиллятор? Или антисептик? Или хотя бы спирт есть?Нету?.. Зато грязи, ржавчины и дерьма навалом!

Вторая попытка.

Когда Сид очнулся для нового приступа боли, Титька уже зажала между пальцами ржавые щипцы, найденные в углу бункера. Инструмент был старый, с гнутой рукояткой, но довольно крепкий. Она обтерла его о свой рваный рукав.

– Это будет больно,– предупредила она без тени сочувствия, а скорее с вызовом, и тут же, без лишних церемоний, вонзила стальные губки в развороченную плоть.

Сид закатил глаза, из горла вырвался хриплый, захлебывающийся стон, и он снова отключился. Тело обмякло.

– Мисс Ти,– настойчиво загудел БОБ, катаясь вокруг них по кругу. – Может быть, вколоть ему обезболивающее? Хотя бы местный анестетик! У Вас есть обезболивающее?

– Есть! – прошипела Титька, не отрываясь от раны. – Вот оно! – Она ткнула щипцами в сторону, мигающего сенсором, БОБа. – Называется «терпи или сдохни»!

Третья попытка.

Титька возилась с раной, не проявляя ни капли жалости, с упрямством маньяка. Это не было лечением – чистой воды живодерство: вцепиться, рвануть, выдрать. И когда метал пули наконец цокнул о бетон, Сид уже мысленно отослал прощание всем богам Пустоши, будучи твёрдо уверен, что его не спасли, а добили прямо на операционном столе, вернее – бункерном полу.

Глава 3. Санитары Пустоши.

«Доброта в Пустоши – как пуля в стволе:

Может спасти.

Может убить.

А может просто заклинить в самый неподходящий момент.»

--«Записки выживальщика», запись в разорванном блокноте рядом с кучкой стреляных гильз.

I

К вечеру, когда с лечением было почти покончено, Титька почувствовала себя полноправной хозяйкой «Оливии».

Первым делом она выключила радио. Ну как выключила? Всадила пулю из гладкоствола прямо в центр приёмника. И все. В наступившей после выстрела тишине, было слышно, как урчат сервоприводы БОБа, как что-то лопочет безглазый рейдер, да хлопают крыльями разлетевшиеся вороны.

Три бывших хозяина «Оливии» так и остались лежать на пыльной дороге – жуткие, расплывчатые фигуры с размозжёнными черепами, утопающие в липкой, темнеющей на солнце луже собственных подсыхающих мозгов и крови. Мухи жужжащей стаей собирались на пиршество. Четвертый рейдер – Штырь, теперь окончательно слепой, с пустой, сочащейся глазницей на месте последнего глаза, – беспомощно ползал по двору, натыкаясь на камни и строения.

Прикончить его сейчас Титька сочла непозволительной милостью, настоящим подарком. Вместо этого она, с холодной, методичной жестокостью, пинками и тяжёлым прикладом своего гладкоствола, принялась загонять обезумевшего от боли рейдера в пустующую клетку.

– Ну давай же, сволочь,– её голос, звонкий и напитанный агрессией, резал воздух острее любого кнута. – Ползи… Давай, тварь, я сказала!

Рейдер что-то беззвучно бормотал, пуская кровавые пузыри из перебитых губ, смешивая слюну, сопли и слёзы в единую мерзкую жижицу. Титька со всего размаху ткнула его стволом между лопаток, впихнув в железную коробку. Дверь захлопнулась с сухим, скрежещущим звуком, окончательно похоронив надежду на пощаду. Бывший работорговец, прижавшись к прутьям, заскулил, умоляя её о последней пуле.

– Лёгкую смерть в Пустоши ещё нужно заслужить, – с ледяным злорадством сказала ему Титька. – Продержись дней десять, мразь… Постарайся.

Загнав Штыря в клетку и убедившись, что дверь надежно захлопнута, Титька вытерла ладони о бедра и обвела взглядом свои новые владение. И тут в ней проснулась не знающая жалости хозяйская жилка – та самая, что заставляет сороку таскать в гнездо блестящий хлам, а пустошную крысу – обустраивать нору с тщательностью фермера.

Она принялась за инвентаризацию. Её пальцы, ловкие и цепкие, рылись в старых сундуках и ящиках, опрокидывали пустые коробки из-под патронов, швыряли в сторону никому не нужный хлам. Каждый предмет она оценивала холодным, практичным взглядом: поможет ли это выжить завтра? Пригодится ли? Можно ли это продать, съесть или запихнуть в магазин пистолета?

Армейский рюкзак цвета, выгоревшего хаки, – с лямками, перехваченными проволокой – стал местом сбора её трофеев. В его просторную утробу полетели тугие свёртки медных патронов 10-го калибра. Три банки тушёнки с облупленными этикетками, несколько бутылок «Ядер-Колы», мерцающих изнутри тревожным голубоватым свечением. Шприцы с мутным «психо» – красноватая жидкость в которых, сулила либо кипучий прилив безумия, либо стремительный и нелепый конец.

Отдельно, с почти что ритуальной аккуратностью, она завернула в промасленную тряпицу почти полный блок сигарет «Серый Черепах» и зажигалку с гравировкой в виде огненного черепа – не столько для курева, Титька не курила, сколько для будущего торга. В Пустоши это – твёрдая валюта.

Сид в это время валялся на старом, землистого цвета матрасе, пропитанном потом, кровью и мелкими насекомыми – на котором, судя по въевшемуся смраду и жутким пятнам, умерло полтора десятка человек и один несчастный крысокрот. Он тяжело дышал, вжавшись локтем в прохладную бетонную стену бункера. Взгляд его, мутный от боли и усталости, блуждал по потолку, где столетиями расползались ржавые подтёки. Они сплетались в причудливые, бессмысленные узоры, напоминавшие ему карты несуществующих, забытых людьми стран.

Где-то там, за стеной, доносились приглушённые удары, резкий голос Титьки и приглушённый стон – она «общалась» с тем рейдером. Но Сиду было плевать. Всё его существо сжалось в один сплошной, пульсирующий клубок нарыва. Нога горела огнём, боль, острая и нудная, выла настолько оглушительно, что казалось, свёртываются в трубочку не только уши, но и вся кожа на голове.

«Жив – уже хорошо»,– промелькнула в голове старая, истоптанная, как пустошная тропа, мысль. Философия выживальщика, последний оплот здравомыслия. Но тут же накатила вторая, горькая и неизбежная: «Плохо, что сгниёшь заживо… э-э-х…»

Память услужливо подкинула свежее, жуткое воспоминание: как Титька без всякого наркоза ковырялась в его мышце, выдирая пулю. Холодный пот выступил на лбу. «Хорошо ещё, что ногу сразу не отрубила топором, как гнилую ветку… А может, она так нарочно?» – ядовитая мысль вползла в сознание, отравляя его. «Побудет тут атаманшей, заберёт моего БОБа, набьёт рюкзак тушёнкой – и сгинет. А кто ей такой Сид? Так, попутчик. Ненужный груз. И останусь я тут валяться, как кусок протухшего мяса. Живой лишь по чудовищному недоразумению. Э-эх…»

Он снова подумал о смерти. Уже во второй раз за этот бесконечный день. Но если тогда, во время «лечения», это была лишь короткая, обезличенная вспышка страха, то теперь мысль обрела форму, вес и леденящую, обстоятельную конкретику.

«Вот так и помрёшь. В забытом бункере, на пропитанном смертью матрасе. И имени твоего никто не вспомнит. Спросит кто-нибудь через неделю: «Кто там помер-то?» – «Да так, мусорщик какой-то», – пожмут плечами в ответ. – «А как помер?» – «А как все. Словно в сортир провалился, и в дерьме захлебнулся». – «А-а-а… Ну и дерьмо ему пухом, значит». Э-эх, и прощай Джамайка-Плейн, прощай несметные сокровища, прощай сытая жизнь.»

Картина была настолько ясной и циничной, что он чуть не рассмеялся, если бы не новый, пронзительный укол в ногу – будто кто-то ткнул в рану раскалённой иглой. Сид, сморщившись, глухо охнул, чувствуя себя окончательно разбитым, несчастным и бесконечно одиноким в этом равнодушном мире.

Титька, меж тем, босиком прошлепала мимо к двери в подвал. Открыла и… батюшки святы… такой смрад с низу попер, как будто в подвале кто скотомогильник устроил. Сид закашлялся и отвернулся к стене. А Титька? Какую-то тряпку на морду намотала, керосином полила, вместо дезодоранта… и шнырь в подвал.

Сид не поленился на карачках подполз, и дверь захлопнул за ней. Удушить хочет, сучка. Только тогда дышать начал, когда сквознячок воздух более-менее прочистил.

Титьки долго не было. Сид уже ерзать начал, уж не придется ли за этой дурой ползти в низ. Как будто у него и делов-то – всяких ненормальных мисс Ти спасать, почем зря. А БОБа туда не пошлёшь, он и в дверь то не пролезет. Сид прислушался – БОБ громыхал снаружи, катался туда-сюда по двору и бубнил, бубнил, бубнил…

Наконец то с подвала загремело. Дверь распахнулась, вместе с тошнотворным запахом вылезла стриженная, похожая на мятого ежа голова, потом сама мисс Ти, волочащая здоровый покоцанный миниган. Сид заметил, что ноги у неё уже не босые, а в стоптанных, серых от пыли, ботинках.

Титька оттащила миниган в угол, закрыла дверь, бросила на Сида презрительный гневный взгляд:

– Ты зачем дверь закрыл, придурок?– и выбежала на улицу, разматывая пахнущую гнилью и керосином тряпку. За ней следом тянулся шлейф из трупного запаха.

На минигане было нацарапано «Зенитка».

Титька замерла с вонючей тряпкой в руке и в очередной раз задала себе этот дурацкий, навязчивый вопрос: почему, чёрт возьми, она до сих пор не бросила этих двоих идиотов?

У неё был верный гладкоствол, четыре банки тушёнки, целое состояние! Карманы, оттянутые до колен звенящей тяжестью крышек. И целых два пути: налево – в опостылевшее Содружество с его лицемерными порядками, направо – на север, откуда, по слухам, кочуют жирные торговые караваны, ломящиеся от добра. Казалось бы – идеальный момент испариться, раствориться в рыжей пустошной пыли и начать всё с чистого листа. С нуля. В одиночку.

Мысль об этом заставила её вздрогнуть, будто от внезапного порыва ледяного ветра. Не от страха одиночества – нет, с ним она была на «ты». А от осознания чего-то нового и потому пугающего.

Впервые за долгие годы, пахнущие кровью, порохом и рейдерским потом, она находилась не в бандитском логове, где каждый взгляд похож на укол штыка, а каждый жест – подготовка к удару в спину. Она была здесь, с болтливым роботом и раненным в ногу мечтателем, который по какой-то нелепой прихоти решил сыграть в героя.

Она вернулась к Сиду, опустилась на корточки возле его матраса – неловко, почти по-детски, подобрав под себя ноги, будто пытаясь сесть в позу лотоса, но получилось карикатурно, неуклюже. Гладкоствол лег поперек её колен, холодный металл отдавал в кожу зловещей тяжестью. Тень от коптящей керосиновой лампы плясала по стене, извивалась, как живая, рисуя то скрюченные пальцы, то оскаленные черепа.

– Почему ты сказал мне «беги», когда схватил рейдера за ноги? – её голос прозвучал как щелчок взведённого курка – резко, сухо, без предупреждения. – Разве ты сам не хотел убежать?

Сид заморгал, будто её слова брызнули ему в лицо кислотой. Слепящая прямота вопроса заставила его задуматься. Он отвел взгляд, потом медленно вернул его к ней.

– Мне казалось, мы вдвоём не успеем выбежать из клетки, — он сделал слабый жест рукой, и плечи его дёрнулись в жалком подобии недоумения. – А у тебя… у тебя были все шансы.

Титька медленно приподняла бровь. Риск ради кого-то? Эти понятия были для неё чужими, как песок в новых подшипниках.

– И ты вот так запросто решил помочь мне?– в её голосе прозвучало недоверие.

– Да, – Сид почесал затылок, будто мысли шевелились под кожей. – Я видел молодую девушку, которой нужна была помощь.

Уголок её рта дёрнулся в усмешке, короткой и беззвучной, как падение ножа в песок.

– А если бы ты знал, что я бывший рейдер?

– Какая разница?

– Я тоже убивала людей…

– Разве их теперь оживишь?

Она уставилась на него, вглядываясь в его черты, пытаясь найти в них подвох, ложь, скрытый смысл. Но находила только усталость и боль.

– Но тебя же могли убить?– её слова стали тише, но острее. – Нельзя рисковать жизнью ради другого человека. Эти трое из тебя сделали бы котлету, прежде чем пристрелить.

Сид лишь пожал плечами, и этот жест был полон такой обречённой покорности судьбе, что аж зубы сводило.

– Ну, может, и не убили бы. Отпиздили бы, конечно, но не убили. Им крышки за товар нужны, а не труп.

Она замерла. В носу засвербело – противно, навязчиво, будто запахло чем-то горьким и чужим, чем-то, что не должно было касаться её, но коснулось. Чтобы скрыть внезапную растерянность, Титька резко, почти грубо, наклонилась к его раненой ноге и принялась разматывать грязный бинт.

– Давай посмотрю.

Её пальцы, привыкшие ломать и кромсать, вдруг потеряли привычную резкость. Стали почти… аккуратными. Почти бережными.

Даже БОБ, вечно болтливый и суетливый, застыл в проёме двери, вытянувшись в молчаливой стойке. Его оптический сенсор тускло светился в полумраке, беззвучно перемалывая данные этого странного разговора.

Где-то далеко-далеко, за горизонтом, грохнул одинокий выстрел. И после него наступила тишина – густая, полная, давящая. Лишь ветерок шелестел сухими колючками у входа в бункер, словно перешёптывался с тенями.

С ногой дело было дрянь. Края раны, ещё недавно просто воспалённые, теперь отливали зловещим багрово-сизым оттенком. Из-под самодельной повязки сочилась мутная, желтоватая жидкость, оставляя на бинте липкие, дурно пахнущие пятна. При каждом движении Сида по ноге пробегала горячая, нудная волна боли, обещающая в ближайшие часы лишь одно – адское воспаление.

– Завтра идём в Альянс,– твёрдо заявила Титька, присев на корточки. Её пальцы, грубые и уверенные, легли на его горящую кожу, заставив Сида непроизвольно дёрнуться. Она приподняла край бинта, заглянула под него, и её лицо стало каменным. – Там есть врач.

Сид скривился, впиваясь пальцами в край матраса, но звук так и не вырвался – лишь короткий, сдавленный хрип.

– Откуда ты знаешь? Ты там была что ли?

– Когда меня вели сюда… эти…– она резким движением головы кивнула в сторону клетки, где сидел слепой рейдер, – мы проходили через посёлок. Здоровяка укусил крысокрот, ему срочно требовался врач.

Она с силой дёрнула старую ткань, зубами оторвала полоску почище и принялась наматывать новую, жёсткую и неприятную повязку.

– Ворота нам не открыли – у них там или тест, или пароль чёртов… Но врачиха вышла. Сделала укол прямо там, на дороге… – Титька метнула взгляд на Сида, оценивая его бледное, покрытое испариной лицо. – Если и нам поможет – хорошо. Нет… – Она с глухим стуком хлопнула ладонью по прикладу своего гладкоствола, висевшего на плече. – Попробуем убедить.

– Угу, убедишь ты… пристрелят нас, как дурацких пролетариев… и дело с концом.

Глаза Титьки сверкнули ядом:

– Если у тебя есть варианты… предлагай. Разлегся тут…

– Да ладно чего ты….

Сид согласился бы даже если на месте врача оказался сам дьявол с раскалённой сковородкой. Лишь бы это жгущее, пульсирующее мучение прекратилось. Мысль о том, что до Альянса – полдня изматывающего пути по выжженной земле, а он не сможет проползти и сотни метров, вызывала у него тихий, холодный ужас.

– Только не дойду я… до Альянса.

– Я что-нибудь придумаю, —пообещала Титька, её взгляд скользнул по груде металлолома в углу бункера, выискивая возможности.

– Я могу помочь, сэр! – внезапно огласил тишину металлический скрежет БОБа. Его оптический сенсор вспыхнул энергичным жёлтым светом. – Моя конструкция позволяет транспортировать грузы до 500 килограмм!