Сказание о Колодце желаний

— Благодарю, дальше я сумею сама, — шепнула Астильба Джедону, который весь путь нес её на закорках. — Томми, скажи остальным, чтобы сготовили баню да кушанье для гостей! Мне нужно отдохнуть, без вас не управлюсь, — она ласково улыбнулась пареньку.

— Вы опять дали Вейлану слишком много, — неодобрительно покачал головой Томми. — Мы всё сделаем, тётушка, отдыхайте. Господа, дама, прошу за мной, — мальчишка важно поклонился и чинно направился к жилищу. Впрочем, на полпути он ускорился, а потом и вовсе пустился вскачь, крича, что у них гости.

— Какой деловитый! — подивился Серус, похихикивая.

— Он, видно, старший, потому и важничает, — размыслил Джедон. Это он, верно, познал из своей жизни. — Кам, идём.

Камрин, улучив миг покоя, прислонился к ближайшему деревцу и провалился в сон. Не желая будить брата, Джедон бережно поднял его и понёс в хижину, следом за ушедшей впереди всех Кэссианой. Колдун на руках брата проснулся и принялся ворчать, что ноги его ещё держат и он может идти сам, но Джедон не дал ему вырваться.

В хижине болотной хозяйки царил уютный гомон детских голосов. Бычий пузырь, которым было затянуто единственное окно, шуршал от легкого ветра снаружи. Аромат трав, среди которых особенно выделялась болотная лилия, щекотал нос. Узкая лестница вела на чердак, где наваленные шкуры зверей заменяли соломенные тюфяки. Именно туда, едва перебирая ногами, полезла отдыхать Астильба. Джедон было предложил ей помощь, но хозяйка отказалась.

— Эй, у нас спасённые! — Громко позвал Томми, и на его зов выглянули три детские головы: две девчушки и малец. — Нэли, Тиа, бегом стряпать. Нико, поможешь мне с баней!

Он командовал, а названные серьёзно кивали. Девчонки тут же кинулись к котлу. Нико, мальчик по виду на несколько лет младше них, ринулся наружу.

«Шустрые болотные птички», — нежно окрестил их про себя Серус, с интересом наблюдая за юными хозяйками.

Правый глаз, зрячий, цепкий, видел, что платья были им не по меркам: плечи топорщились, как крылья, ткань морщилась у швов, на груди кривая вышивка, за которой угадывались очертания бывших гербов. Пару из них Серус даже мог восстановить в памяти. Одежка явно перекроена из старых котт[1], но смотрелась почти изысканно (во всяком случае, на его одноглазый взгляд). Астильба была искусной швеей. Интересно, с каких важных господ она стащила платья, чтобы перешить для детей?

За вещи свои и своих ближних Серус не переживал. Знал, что тут их никто не обворует и не обидит. Внутреннее чутье, незнакомое людям, всегда предупреждало о малейшей опасности. Сейчас оно урчало как довольный кот.

— Господа, вещи можете оставить там, — Томми махнул рукой в угол у двери. Пока Серус разглядывал девчушек, старший уже раздал указания. — Как только будет готова баня, мы позовем.

— Баня? — переспросил Джедон. — Баня — это хорошо.

После прогулки по болоту никто в компании не был чист. Джедон, свалившийся в топь, когда вытягивал брата, по пояс измазался в грязи. Кэссиана ворчала, что изгваздалась со всех сторон, а в черных волосах запутались трава и тина. Меньше всего повезло Камрину, которого трясина так жадно обнимала, что оставила свои следы от рыжих волос до кончиков красных сапог.

— Очиститься не помешает, — согласился Серус. К ладоням и коленям липла мокрая, холодная ткань, слегка тянуло болотным душком. Он был готов спорить на свою лютню, что ещё никогда не выглядел столь жалко.

— Какое благо! Можно омыться в тепле, и не зябнуть в реке, — поддержал Джедон.

Камрин лишь пожал плечами. Устроившись на лавке под окном, он съёжился воробьем и уснул. Джедон вновь полез в суму, продолжив выяснять, что уцелело после нападения болотных тварей. Такового было немного. Сума, а вместе с ней запасная одежда, плащи, некоторые Камриновы травы и даже кошель промокли насквозь. Несколько флаконов, в которых колдун таскал свои зелья, разбились, отчего мокрые вещи источали труднопередоваемое амбре. Серуса потери мало волновали: его лютня всегда висела за спиной, и за её сохранность переживать не приходилось. Он сел на другой конец лавки и принялся подбирать слова для будущей песни. Приключение этого дня стоит того, чтобы воспеть его в балладе!

— Серус, — Кэссиана обратилась к нему, сев почти вплотную, — спасибо тебе, что спас от Хозяина болота.

— Не мог я иначе, Кэссиана, — вздохнул он устало, но не печально.

Что он мог ещё поделать? Когда монстр навис над ней. Когда он мог её убить, раздавить. Столько лет его голос служил лишь для услады чужих ушей — ни разу не обращался оружием даже против твари. Он столько зим хранил свой секрет. Но стоило тайне и жизни Кэссианы лечь по разные чаши весов, и молчание треснуло, как старый сосуд, и голос обрел прошлую, почти забытую силу.

— Но что это была за сила? — как он и думал, Кэссиана спросила именно об этом. Как же Серусу не хотелось отвечать! Только вот вылетевшее из раскрытой пасти дракона пламя назад не загнать.

— Моя лютня, увы, не годится для сражений, а вот голос… видать, — начал он медленно подбирать слова. Правду говорить нельзя, только не деве-рыцарю. Тем более из рода Амадиз.

На помощь неожиданно пришел Камрин, сквозь дрему расслышавший разговор. Видимо, почувствовал затруднение товарища. Носившие в себе дар понимали этот мир глубже, чем другие, пусть и не всегда ведали о том.

— Придержи интерес до лучших времён, леди-рыцарь, — шипящим шепотом предупредил он, сонно щурясь.

— Будто тебе самому знать не хочется? — тоже шепотом фыркнула Кэссиана. — Я в магии несведуща, но сдается мне, и ты такого голоса не встречал.

— Ты права. Но своих о тайнах лучше не расспрашивать в чужом доме. — пробубнил Камрин, зевнув. — Тем более столь громко.

Он отвернулся и вновь задремал. Кэссиана нахмурилась, прелестный носик её покрылся складками раздумья. Серус же облегченно выдохнул. Колдун спас его от немедленного объяснения. Допрос ждёт его впереди, но теперь можно придумать правдоподобную ложь.

— Прости, Серус, — пробормотала Кэссиана. — Какая болотная жижа заполнила мой разум, что я позабыла о предосторожности?

— Не тревожься, на Спокойном болоте многие теряют себя и свои мысли.

— Ещё меня беспокоит, что Астильба знакома с Хозяином болота и даже кормит его своей кровью. А мы так легко пошли к ней.

Тревога, что охватывала её на болоте, была с Кэссианой и сейчас. Серус чувствовал её, будто мог потрогать. Казалось, руку протяни — увязнешь в ней, как в трясине. Но в доме Астильбы он не чуял опасности, только спокойствие и домашний уют, а ещё божественную ауру, словно саван укрывшую домик. Такое бывало в местах, где живут угодные Богу люди. В них Серус чувствовал себя спокойно. Он полагался на внутреннее чутье более, чем на слабые глаза или же острый слух, и сейчас оно молчало. Но также он знал, что его собственная сила настороже, и тот, кто спит в нём, не даст в обиду своих. Больше никогда.

— Кэссиана, отдохни от бдения, — певец успокаивающе похлопал рыцарку по плечу. — Опасность миновала, а Астильба расскажет о своей связи с Хозяином сама.

— Ты столь уверен, что она не причинит нам вреда? Тебе, ежели я верно помню, не доводилось бродить по Спокойному болоту и с ней знакомства водить.

— Там, где замышляют зло, не бывает столько детей, — улыбнулся он ей. — Гляди, даже колдун спокоен, — кивнул он в сторону дремавшего Камрина.

Кэссиана закатила глаза, но дальше говорить о своих опасениях не стала. Серус понадеялся, что она доверилась ему, а не затаила обиду. Объяснить своё спокойствие было так же трудно, как поведать тайну голоса.

Маленький Нико прошмыгнул в дом, схватил пару дров из охапки у печи — их хранили там, чтобы всегда оставались сухими, даже в самые сырые дни, — и снова вышел. Нэли чистила рыбу, а Тиа суетилась у котла. Пар уходил в проделанную в крыше дыру, а аромат свежей пищи вызывал хор голодных зверей в дебрях желудка. Видимо, гости у Астильбы бывают нечасто, и готовили для них на славу: нос учуял мясо.

— Господа, банька натоплена! — из-за двери выглянул Томми, его громкий голос заставил Камрина проснуться и вздрогнуть. — Прошу за мной! Одёжу сложите прям там! — словно заправский слуга, мальчишка галантно поклонился, распахнув дверь.

Баня размером не впечатляла. Оно и понятно: как возможно построить что-то грандиозное на болоте? В небольшой комнатке с деревянными стенами, пристанище пара и жара, пахло сосной и тиной. Теплый, влажный воздух и приятный древесный аромат — уют домашней бани. В углу стояла большая бочка с водой, в другом дымилась печь. Кэссиана, которой воспитание не позволяло мыться вместе с мужчинами, не пошла — для неё обещали притащить прямо в дом большую кадку.

Серус ожидал, что теперь-то на него накинутся с расспросами. Уединение бани благоволило этому. Но его спутники говорить о песне на болоте не спешили. Необычный голос певца точно занимала их: колдун любопытство уже высказал, и Серус решил, что братья не имели привычки лезть в чужие дела. Он был им за то благодарен.

Приятный запах банных трав в конец вытеснял утомление и тревоги. Баня… Серус любил их. За долгую жизнь он посетил множество: и общественные в Литтирре, и полевые, которые рыцари Сильвеструма[2]устраивали при длительной осаде врага, и роскошные мори́ны эллу[3]— так звали они места омовения. Даже в частных банях немногих знатных вельмож доводилось ему петь свои песни. Но именно тут, в маленькой комнатке посреди мрачного болота, он мог правда расслабиться, а не развлекать других. Скинув одежду, он двинулся к бочке. Душистый кусок мыла, сготовленный из болотных трав, оставлял пенный след на коже. Такое могли позволить себе лишь богачи да умельцы его сварить. Астильба точно была из вторых.

— Ты чего это? В обувке купаться собрался? — поинтересовался Серус у Камрина. Полностью нагой, колдун не снял только красные сапоги. — Коли уж открыл естество, на кой скрывать ступни?

— Если б я мог, думаешь, не избавился от них? — фыркнул Камрин, намыливая руки. — Магические шипы, — пояснил он через некоторое время будто неохотно. — Вонзаются в плоть, не дают снять клеймо колдовской охоты.

Джедон замер с деревянной лоханью в руках. На секунду в бане повисла тишина, нарушаемая только плеском воды. Затем здоровяк резко опрокинул лохань себе на голову и тихо промолвил, глядя куда-то мимо Серуса:

— Один раз... мы пробовали.

Банная вода стекала по его щекам. Камрин резко отвернулся, скривив губы.

— Думаю, подробности ни к чему. Джед, ты, кажется, хотел в жаркую комнату.

Джедон согласился и зашел в маленькую дверь сбоку. Какая баня без жаркой комнаты, где можно попарить кости и выгнать паром засидевшихся в теле грязных духов?! И тут, на болоте, она тоже была, хотя и гораздо меньше, чем в городских заведениях. Серус такие не любил. Не из-за размера, нет, а из-за духоты, свойственной всем подобным комнатушкам. Жар, пар, шипение поливаемых водой камней — всё это напоминало ему родину, от которой он добровольно отказался и куда больше не имел шанса вернуться. Нет, он не жалел о когда-то принятом решении, но зачем же бередить сердце памятью о давно минувшем?

А вот то, что Камрин не пошёл туда и, судя по всему, даже не собирался, удивило. Молодые люди (как, в общем-то, и старые, да и вообще людям свойственно это) обычно любили разговоры в дымке от горячих камней и редко упускали шанс посидеть в жаркой комнате. Но колдун не зашёл, да и Джедон не предложил брату ни составить компанию, ни прежде него пройти — значит, не впервой тот остается в стороне. Серус прищурившись глянул на Камрина, сильное любопытство вызвал у него этот колдун.

Пытливый правый глаза, раз уж обратил внимание на обувь, продолжил так же бесстрастно изучать фигуру Камрина, считывая историю его жизни. Поперёк живота отчётливо багровели четыре линии поперек живота. Только руку протяни и ощутишь под пальцами неровные бугорки старых шрамов. Следы ритуала? Жертва? Или метка проклятия? — гадать нет нужды, а на расспросы Камрин не ответит: Серус уже успел изучить его не любящую сплетни натуру.

Потом его захлестнуло волной глухой и тяжёлой силы, в ней точно проступившие созвездия, угадывались россыпи родинок на груди. Сильный колдун: природа таких метит щедро. Сила колдовского дара всегда обнажается, стоит лишь её хозяину отпустить осторожность. Такое нередко бывает в банях: где тело открыто, там и душу разглядеть легко. Во всяком случае таким, как Серус.

Свет масляной лампы скользнул ниже, и Серус уловил, как по ногам Камрина пробежала тень — не гладкая, а будто тронутая мелкой рябью. Так свет дробится о рыжие густые волоски. «Не поскупилась природа», — подумал Серус. Его же собственные голени были гладки, как бока новенькой лютни. Ни волос ниже головы, ни усов пышных его тело не знало.

— Уставился, как на диковинку. Нравится людей втихомолку разглядывать? — прищурился колдун, повернулся боком, скрывая от глаз певца живот в шрамах.

— Ага. — Серус усмехнулся. — Особенно сапоги твои приглянулись.

Камрин фыркнул — не досадливо, с усталостью, приправленной пробудившейся веселостью. Серус догадался, что слова его позабавили колдуна, пускай тот и старался того не выказать ни лицом, ни движением. Много лет играющий для людей, он умел слышать песни, что поют человеческие сердца. Быть может, вызнать тайны новых знакомых ему пока не удалось, но ни Кэссиана, ни Джедон не ушли от чуйки певца. Камрин тоже. Просто музыка колдовской души написана более сложным языком.

— Славно. Я уж было подумал, не примеряешься ли, какие из частей моего тела и кому выгодно продать, — усмехнулся тот. Он забрал из оставленной на лавке в предбаннике сумы бутыль с каким-то бальзамом. По комнате разнесся аромат календулы и лаврового холодка.

Серус вдохнул и тут же закашлялся: приятный травяной запах смешался с едким дымом от печи, пахнувшим, как горелый багульник. «Настоящая баня», — усмехнулся он, вытирая слезящийся глаз.

— Ежели только помыслю о таком, Кэссиана мне мигом голову снесёт, а твой братец закопает по-тихому где-нибудь на этом болоте, — продолжил Серус потеху. — А мне как-то не по нраву такое место упокоя.

— Верное решение, — кивнул Камрин, и в голосе его не послышалось шутки. Заметив, что Джедон уже вышел из жаркой комнаты, он обратился к нему: — Помоги с волосами, брат.

Джедон кивнул и, вылив себе на голову еще одну лохань воды, сел на лавку. Вода и пот стекали по его могучему молодому телу, омывая рельеф мышц. Камрин достал из сапога гребень (к вещам, как пояснил колдун, магические шипы были слепы), а здоровяк начал чесать рыжие, смазанные пахучим бальзамом лохмы. Сам колдун уселся на пол и уперся спиной в колени брата.

Серус невольно сравнил братьев меж собой. Рослый широкоплечий Джедон воплощал собой силу и выносливость. Таким менестрели часто посвящали песни, а девицы — взгляды и вздохи. Кожа его была чистой, оттого особенно ярко смотрелся узор на левом боку. Даже слабые глаза легко рассмотрели его. Три непрерывные линии закручивались в спираль. Рука мастера с ритуальной тщательностью когда-то нанесла их. Не рана, не метка, а наследие, недоступное простым людям. «Интересно», — подумал Серус. Давно-давно доводилось ему видеть подобные узоры, но те сияли ледяной лазурью. Этот же был темным и безмолвным, словно небо после заката. Догадка посетила его, но певец решил смолчать: когда надо сам расскажет, а нет — так незачем человеку душу бередить.

Камрин же, наоборот, худой, хотя тоже высокий, на фоне брата казался хрупким и почти изнеженным. Если бы Серус сам не был свидетелем того, что творят тонкие руки колдуна, вряд ли бы принял за стоящего противника, доведись вступить с ним в бой. Тогда не миновать ему поражения. Разница в братьях была неоспорима, но для певца они были как две песни на одну мелодию. Серус тряхнул головой — капли с белых волос полетели во все стороны, к недовольству обоих его спутников.

— Ты, случаем, не пытался вызывать дождь? — саркастично скривился Камрин. — Из тебя бы вышел прекрасный жрец Ру́нты[4]. Но упражняйся подальше от людей.

— С волосами закончил! — отчитался Джедон, не заметивший ни брызг, ни ворчания брата. — Давай складе́льник.

Камрин вытащил из сапога продолговатую коробочку, размером не больше ладони. Надавил пальцем на бок, и оттуда выпорхнула стальная плоская бритва. Слишком резко — оцарапала палец. Выругавшись сквозь зубы на проклятую пружину, Камрин сунул палец в рот, протянув инструмент Джедону. На лавке ждала принесенная заранее баночка — в ней хранилась густая, как сметана, смесь из масла грецкого ореха, аммиака и уксуса: Серус определил по запаху, а нюх у него был лучше, чем у большинства смертных.

— Это что за диво такое? — спросил певец, указывая на предмет. Чтобы бритва из коробочки выскакивала — да где ж такое видано?

— Складе́льник. Моя выдумка, — гордо ответил Камрин, обильно мазавший щеки смесью. — Там не только бритва. Может и нож выскочить, и шило, даже отмычка. Разные лезвия в одном месте.

— Удобно.

— Брат еще тот выдумщик! — с веселой гордостью проговорил Джедон. — Голову откинь, — тут же попросил он, и колдун послушно приложился затылком к лавке. — Да и брить своим ловчее.

Джедон срезал проклевывающиеся рыжие волоски на щеках Камрина с сосредоточенностью жреца, совершающего обряд. «Волосы в чужих руках опасны, — эту мысль однажды поведал Серусу один маг. — Лучше сбрить, чтоб из бороды не посыпалось или не выдернул кто. А на голове, наоборот, прутики-веревочки к богам». Видимо, Камрин (в том, что это была идея младшего, певец не имел сомнений) считал так же и брата приучил.

— Твой черед, — Джедон встал и передал складельник брату.

Прежде чем приступить к бритью, Камрин повернул небольшой рычажок, и вместо бритвы со звонким щелчком выскочило маленькое зеркальце. Нож-коробочка — сам по себе удивление неописуемое, а в нём ещё и такая редкость! Серус поманил пальцем, чтобы дали рассмотреть. Зеркало оказалось не металлическое даже — выпуклая стеклянная капля. Да маленькая какая, точно крупная дождинка: кулак младенца — и того больше! В ней его слепой глаз выглядел, будто зрячий: то ли искажение, то ли шутка.

— Как ты умудрился его туда засунуть? Да и достал как, оно ж целое состояние стоит?

— Я его сделал, — самодовольно улыбнулся Камрин. — У гридма́ров подсмотрел. Месяц формулу стекла выверял, месяц плавил и дул. Потом даром доработал, колдун я или кто?

— Я же говорил, что брат талантливый! — Будто сам отличился, похвалился Джедон.

— Не соврёт мой язык, коли скажу, что это гениально! — Излил хвалу соловьём Серус, возвращая вещь владельцу.

— Ладно, хватит любоваться, — скомандовал Камрин, прикрывшись ложной скромностью: глаза его всё ещё гордо поглядывали на складельник. — Садись, Джед.

Брату мазать свои щёки кремом он не дозволил, принялся за это сам. Закончив, Камрин вновь щёлкнул рычажком, но вместо ожидаемой бритвы выскочила кривая отмычка. «Опять не туда», — вздохнул он, стуча по корпусу. Складельник фыркнул, как живой, и наконец выдал нужный инструмент.

Решив не мешать боле братьям в их банном ритуале, Серус вылил на себя бочку воды, смывая мыло, и вышел вон. На воздухе, пусть и болотном, высохнет быстрее. Предвечерний лёгкий ветерок, старый друг, окутал тело, прохладными касаниями прогоняя остатки усталости, не изгнанные водой. Другой бы от холода занемог, но Серуса хвори не брали никогда, и он наслаждался нетеплым ветром конца осени. Отдаться чувству полёта, внушаемому обдувавшими потоками, не получилось: слишком крепко держала полужидкая тина-земля. Он закрыл правый глаз и впервые за несколько дней дозволил левому глядеть на потерянный мир. Большой синекрылый дракон пролетел над изумрудными кронами нездешних деревьев. Серус вздохнул горько и восхищенно. Небо, которое он теперь видел, хранило в себе дорогую сердцу историю.

Из кустов мирта, растущих вокруг дома, неожиданно для задумавшегося певца вышла Кэссиана. Серое платье, явно выданное Астильбой, было слегка велико, но очень шло ей. В нём рыцарка выглядела моложе, чем в кожаном доспехе, милее и столь сладко, сколь могут женщины её лет. Сейчас в ней сложно было признать наемницу колдуна и воительницу. Заметив певца, она тут же накрыла глаза ладонью, ведь мужчина, надеясь, что у бани никого, вышел как появился на свет — абсолютно голым.

— Дрянной дракон! Ты бы прикрылся! — крикнула она.

Серус открыл правый глаз —видение пропало, уступив место болоту.

— Природа наделяет нас бесстыдством, — усмехнулся он. — Прежде нагота было столь же обычна, как и упомянутый тобою дракон.

— Ты… ты и не смутился нисколько! — В голосе её дрожали и возмущение, и что-то ещё, будто она одновременно хотела и закричать, и сбежать. — Астильба трапезу подала. Вас звать велели, — буркнула она, так и не решаясь убрать руку от лица. Воспитанной в строгих правилах рыцарского дома, ей вряд ли приходилось видеть обнаженных мужчин. Во всяком случае, точно не случайно.

Серус покачал головой, коря себя за столь нелепую оплошность. Он совсем забыл, какими стеснительными бывают человеческие женщины, даже самые храбрые из них. Накрыв срам рукой, он юркнул в баню, сообщив Кэссиане, что позовет остальных. Вслед ему швырнули мужскую одежду. Их собственные вещи промокли и пропитались запахом тины, поэтому хозяйка Спокойного болота одолжила им камизы и брэ. Откуда у неё мужская одежда, спрашивать не стали: лучше не знать, какие покойники прежде в этом ходили. Камрин чужое надевать наотрез отказался, напялил свою камизу. Она доставала до середины голени, поэтому смущать женщин голой задницей колдуну не придётся. Впрочем, Серусу казалось, что того это мало волновало.

У котла стряпала Астильба. Она больше не двигалась с той надрывной тяжестью, какая заставляла ее плечи сгибаться ещё недавно. Платок на голове пах клюквой и домашним очагом. Серус ухом уловил, что внутри неё больше не звенит та безграничная тоска.

— Вижу, пар был легкий, — она повернулась к ним, и Серус разглядел розовые от жара печи щеки. — Садитесь, похлебка удалась на славу.

За столом уже собрались дети. Маленький Нико болтал ногами, Нэли и Тиа завалили Кэссиану вопросами, на которые она отвечала звонким, переливчатым голосом. Серус порадовался, что дева-рыцарь наконец смогла отпустить тревоги и веселилась в компании детей. Только Томми бегал от огня, у которого хлопотала Астильба, к столу, расставляя блюда. Усаживаясь на лавку рядом с Джедоном, Серус краем правого глаза, как Камрин украдкой подошел к женщине.

— Хозяйка, возьми за помощь, — он тронул её за плечо и протянул стеклянный флакон, один из немногих уцелевших в битве с болотной живностью. — Тут отвар из кровохлебки, меда и еще некоторых трав. Укрепит кровь и вернёт силы как теперь, так и впредь.

— Мне не нужна плата за добро, — миролюбиво ответила она. — Я приютила вас без мысли о выгоде.

— Не люблю ходить должником. Возьми, — не дожидаясь очередного отказа, он сунул зелье в карман фартука. — Ты явно не первый раз режешь руки.

— Вы лекарь, раз с собой лечебный отвар носите?

— Нет. Сам пользуюсь, вот и ношу.

— Храни вас Лаи́са[5], — пролепетала Астильба, и в её словах слышалось, что она не привыкла получать что-либо за свою доброту.

Густая похлёбка из рыбы с крапивой и диким луком пахла изумительно, дружный вой голодных животов стал тому несомненным свидетельством. Румяные пропахшие дымком лепешки из грубой ржаной муки, миска кисловатой брусники с мёдом — съестное богатство, достойное лучших пиров. Право слово, угощали их по-королевски! И мясо жирного болотного бекаса[6]стояло на столе, и щука, и золотистые солёные рыжики в берестяном туеске. Ерус и не думал, что оголодал, пока не вдохнул теплый аромат еды.

— Кушайте, не стесняйтесь, — улыбнулась Астильба, щедро разливая из глиняного кувшина мутноватый берёзовый сок. — У нас обычай таков: кто пришёл, тому и кусок найдется. Благо, болото щедрое — и рыбы хватает, и кореньев.

Первым на еду набросился Камрин, уминая за обе щеки, будто годами не ел. Серус диву дался: он то думал, что колдуны только водой питаются да отварами своими. Джедон же лучился нескрываемой радостью от того, что брат ест с аппетитом. А вот Кэссиана вкушала блюда медленно и неторопливо, приступив к ним, только когда прочла молитву Лемеа́ру, и весь ужин кидала неодобрительные взгляды на своих остальных: рыцарскими застольными правилами все беззастенчиво пренебрегали.

— Хозяйка, да у тебя тут настоящая обитель! — Серус потянулся за лепешкой. Их на столе была целая стопка. — И как ты всех прокормить умудряешься, да ещё так сытно?

— Болото кормит… если знать, где рыбу ловить да коренья копать. Младшие на грядках помогают. А те, кто постарше, на птиц ходят, — ответила Астильба, не поднимая глаз. — Не хуже других живём.

Томми время от времени подкладывал остальным детям еды, вытирая вертевшейся Нэли рот, когда она особенно сильно пачкалась похлебкой.

— Какой ты домовитый, — похвалил парнишку Серус. — Настоящий помощник.