Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей

«У вас отвратительный сервис, ваши сотрудники ведут себя по-хамски!» – скажите это своему поставщику услуг, если хотите увидеть, как лицо его покраснеет от гнева. Скорее всего, контракт будет разорван в тот же день, и вы никогда не узнаете, что можно было поменять менеджера и договориться о снижении стоимости.

Чувствуете, что в этих ситуациях нет ни шанса на здоровую коммуникацию? Невозможно ни о чем договориться, остается только биться на эмоциональном поле.

* * *

В Уставе немецкой армии прописано, что военнослужащий имеет право подать жалобу на начальство только на следующий день после инцидента. Всякий нарушитель этого порядка будет наказан. Сперва – выспаться и остыть, и лишь потом жаловаться. Отличное правило! На мой взгляд, в гражданском обществе тоже должна быть такая норма: для сварливых супругов, вечно недовольных работодателей, гневливых клиентов и критиканов всех мастей.

Критика может обходиться очень дорого. Как насчет изменения хода истории? Вспомним знаменитую стычку Теодора Рузвельта и Уильяма Говарда Тафта. Заканчивая свой президентский срок в 1908 году, Рузвельт передал кресло в Белом доме своему тогдашнему протеже Тафту – он долго готовил из него преемника. С чувством выполненного долга «Тедди» сложил полномочия и уехал в Африку поохотиться на львов. Вернувшись, он обнаружил, что Тафт не следует оговоренному политическому курсу и подался в консерватизм. Потоку критики от бывшего президента в адрес действующего не было конца. Рузвельт, желая сместить «Большого Билла» Тафта, в 1912 году образовал Прогрессивную партию и попытался баллотироваться на третий срок. В итоге голоса республиканцев разошлись, Уильяма Тафта поддержали лишь два штата – Юта и Вермонт. Для партии это стало самым сокрушительным поражением за все время.

Раскол в Республиканской партии позволил Вудро Вильсону – кандидату от демократов – занять президентское кресло, что впоследствии повлияло на ход Первой мировой войны и повернуло течение истории.

Тафт оправдывался: «Обстоятельства сложились так, что я ничего не смог бы изменить…» Осознавал ли он свою вину? Принимал ли во внимание критику Рузвельта? Признаться, мне совершенно без разницы, кто из двух политиков был прав, а кто виноват, – оставим это профессорам университетов. Важно то, что именно критика привела к масштабному расколу в Республиканской партии, именно критика «усадила» Вудро Вильсона в Овальный кабинет (к слову, появившийся в Белом доме при президентстве Тафта). А вот чего критика точно не сделала – это не убедила «Большого Билла» в том, что он был не прав. Но побудила его защищаться и доказывать свою невиновность. Итог вы знаете.

Будь то разгромная критика или мелкое замечание, ничто из этого не является способом указать человеку на его ошибку. Вы ужалите, заденете и обидите, но не донесете свою позицию.

Или вот, например, знаменитый нефтяной скандал Типот Доум времен президентства Уоррена Гардинга, обеспечивший работой всех газетчиков от Восточного до Западного побережья. Позвольте, я напомню.

Некто Элберт Фолл, бывший тогда министром внутренних дел, оказался ответственным за нефтяные месторождения: Типот Доум в Вайоминге и Элк-Хиллз и Буэна-Виста в Калифорнии. Эти запасы нефти принадлежали Военно-морскому флоту США. А теперь попробуйте угадать, проводились ли конкурентные торги на тендер по разработке этих месторождений? Конечно, этого не случилось. Элберт Фолл отдал контракт своему другу Эдварду Доуни за взятку в 100 000 долларов (которую тот с наивностью младенца называл «займом»). Надо ли говорить, что цена в договорах аренды значилась настолько низкой, насколько это возможно. В дальнейшем контрактом заинтересовался сенатор Томас Уэлш, началось долгое, но плодотворное расследование, и в итоге Элберт Фолл угодил в тюрьму.

Типот Доум поставил крест на репутации президента Гардинга, республиканская партия снова чуть не развалилась, а сам скандал получил звание самого громкого в истории американской политики (вплоть до 1970-х, когда случился Уотергейт – прим. ред.).

На Элберта Фолла обрушилось небывалое общественное осуждение. Раскаялся ли он? История дает нам ответ на этот вопрос. Много лет спустя президент Герберт Гувер в одной из своих речей упомянул, что Уоррена Гардинга тогда предал близкий друг и он так и не смог оправиться от предательства. Имея ввиду, конечно, взяточника Фолла. Услышав эти слова, жена Элберта Фолла вскочила и, в гневе сжимая кулаки, воскликнула: «Мой муж предал Гардинга?! Да как бы не так! Он бы и всем золотом мира не соблазнился, если бы знал, что кого-то предает! Это Элберта все обманули и подставили!»

* * *

Все повинны, кроме него. Друзья, враги, те, кто не захотел оказать помощь, те, кто оказал ее неправильно… Как правило, если конкретных виновных не находится, всегда есть то, что в деловых контрактах принято называть force majeure – обстоятельства непреодолимой силы. Вина – будто горячая картошка, которую мальчишки достают из углей и начинают перебрасывать ее один другому. Не я, не мое, быстрее бы избавиться.

Совершивший ошибку стремится обвинить в ней кого угодно или что угодно, только не себя.

Вот она – человеческая природа – мы все такие. Да, и вы тоже. Поэтому в следующий раз, когда вам захочется кого-то покритиковать, вспомните этих ребят: Элберта Фолла, Аль Капоне, Кроули «Два пистолета». Объект вашей критики «ни в чем не виноват» – такова его позиция, и она совсем не гибкая.

Осознайте, что критика подобна почтовому голубю: она всегда возвращается туда, где ее дом.

Поймите, что тот, кого вы собрались критиковать, станет оправдываться и постарается в ответ обвинить в чем-нибудь вас.

Или просто разведет руками как «Большой Билл» Тафт: «Обстоятельства сложились так, что я ничего не смог бы изменить…»

Субботним утром 15 апреля 1865 года в спальне скудно обставленного домишки портного (он располагался прямо напротив Театра Форда) умирал 16-й президент США Авраам Линкольн. Он лежал по диагонали на слишком короткой для его роста кровати, в керосинке подрагивало желтое пламя. Над изголовьем висела дешевая репродукция «Конной ярмарки» Розы Бонер. Всем присутствовавшим в спальне было ясно, что это финал.

«Честный Эйб» Линкольн скончался в 7:22 утра. Когда это произошло, министр обороны Эдвин Стэнтон сказал: «Здесь лежит величайший правитель из всех, каких только знал мир. Теперь он принадлежит истории».

Ни один живущий не способен заслужить таких слов, если он не умеет обращаться с людьми. Я целое десятилетие подробнейше изучал личность Авраама Линкольна, еще три года потратил на написание его биографии «Неизвестный Линкольн». Особняком я исследовал его способы взаимодействия с людьми. И вот что скажу: в начале своего пути один из величайших президентов США был тем еще критиканом и занозой.

В юности он подходил к осуждению окружающих весьма творчески. Молодой Эйб писал высмеивающие письма и даже целые поэмы – и просто разбрасывал их по улицам Пиджен-Крик Вэлли, штат Индиана, где на тот момент жил. «Уж кто-нибудь да наткнется на них!» – полагаю, так думал тогда Линкольн, в нетерпении потирая ладони. И даже позже, уже открыв адвокатскую практику в Спрингфилде, штат Иллинойс, он не изменил привычкам – на сей раз его едкая критика находила место на страницах газет. Сейчас вы, верно, заметите: «Да уж, вы правы, парень был той еще занозой!»

Однажды Авраам Линкольн все-таки заигрался. Осенью 1842 года он умудрился поднять насмех политика Джеймса Шилдса, вспыльчивого и тщеславного ирландца. Эйб высмеял его в анонимном письме в «Спрингфилд Джорнал», буквально заставив весь город разразиться хохотом. Гнев Шилдса не заставил себя ждать: он выяснил, кто же был автором этого ненавистного письма, мгновенно вскочил в седло и, добравшись до дома Эйба, вызвал того на дуэль. Надо сказать, что сам Линкольн вовсе не был дуэлянтом – скорее противником подобного способа установления справедливости. Но отказ означал бы, что он не готов бороться за свое доброе имя. Взяв пару уроков фехтования, будущий президент США пришел в назначенный час на песчаный берег реки Миссисипи, готовый биться насмерть. К счастью, дуэль в последний миг остановили секунданты. Как знать, какой была бы американская история, убей тогда Шилдс Линкольна из-за несдержанной критики последнего?

И все же событие потрясло его. Именно оно стало для «Честного Эйба» тем самым поворотным уроком, заставившим его пересмотреть отношение к людям. Он больше не написал ни одного оскорбительного письма, никого не брался высмеивать и критиковать. И начал свой путь к тому, чтобы стать «одним из величайших правителей, каких только знал мир».

В ходе Гражданской войны 1861–1865 гг. президент Линкольн несколько раз менял генералов, возглавлявших Потомакскую армию северян. Маккеллан, Поуп, Бернсайд, Хукер и, наконец, генерал Джордж Мид – все они совершали трагические ошибки на поле боя, заставляя Авраама Линкольна тревожно мерить шагами свой кабинет. Но пока добрая половина населения обрушивала свое недовольство на некомпетентных военачальников, президент молчал. «Не судите, да не судимы будете» – он очень любил эту цитату из Нагорной проповеди Иисуса Христа.

Даже когда его ближайшее окружение, в том числе супруга, дурно отзывалось о южанах, Эйб останавливал их: «Не осуждайте. Окажись мы на их месте, в тех обстоятельствах – поступали бы точно так же».

Ну как, узнаете вы в этом человеке неумолимого критикана с предыдущей страницы?

В первые дни июля 1863 года состоялась знаменитая (и самая кровавая) битва при Геттисберге, повернувшая ход Гражданской войны. Джордж Мид, лишь за неделю до этого назначенный генералом Потомакской армии, в пух и прах разгромил южан под предводительством Эдварда Ли. Сражение было окончено. В ночь на четвертое июля разразилась страшная гроза, и уровень воды в реке Потомак сильно поднялся. Разбитые и отступающие на юг конфедераты оказались в ловушке: перед ними было непреодолимое водное препятствие, а за их спинами стояла армия Союза. Казалось, сам Господь встал на сторону северян, предоставляя им возможность поставить точку в войне и окончательно стереть южан в порошок. Авраам Линкольн был воодушевлен – он хотел того же. И немедленно! Президент отправил генералу Миду телеграмму, а следом и посыльного на резвой лошади с четким приказом без лишних проволочек атаковать остатки армии Ли.

Этого не произошло. Джордж Мид медлил: созвал военный совет, засомневался, стоит ли наступать прямо сейчас. Послал президенту Линкольну несколько ответных телеграмм с оправданиями. Время шло, наступления так и не случилось. Вода в реке успела сойти, и Эдварду Ли удалось сбежать на юг с остатками своей армии. Война продолжилась.

Линкольн был в ярости. Он рвал и метал, крича своему сыну Роберту: «Какого черта это значит?! Они были у нас в кулаке – да любой генерал в два счета бы расправился с ними! Никакие мои приказы так и не сдвинули нашу армию с места! Будь я там, уж я точно бы покончил с Ли!»

Разочарованный Линкольн написал генералу Миду письмо. Читая его дальше, учтите, пожалуйста, что это было в те времена, когда «Честный Эйб» уже стал весьма сдержан на критику и призывал не судить даже южан. Подобное послание совершенно точно можно расценивать как жесточайший упрек из его уст:

«Уважаемый генерал! Я глубоко убежден, что вы искренне не осознаете масштаба неудачи, постигшей всех нас в связи с побегом Ли. Мы могли бы с легкостью достать его. Вкупе с нашими недавними успехами это почти наверняка положило бы конец войне. Теперь же она будет продолжаться бесконечно. Если вы оказались не в силах атаковать Ли в минувший понедельник, как я могу ждать от вас, что вы сможете сделать это к югу от реки? Вы же понимаете, что пересечь ее в состоянии лишь две трети наших войск. Весьма неразумно ожидать от вас успеха. Коего я и не жду. Перед вами была блестящая возможность. Я безмерно огорчен тем, что вы ее упустили».

* * *

Очень любопытно, что же сделал генерал Джордж Мид, прочтя эти строки, верно? Но мы об этом никогда не узнаем. «Честный Эйб» так и не отправил послания – письмо нашли среди прочих бумаг уже после его смерти.

Мне нравится представлять себе, как Авраам Линкольн, дописав последнее слово и отложив бумагу, поднялся из-за стола и отошел к окну. Как он смотрел на улицу и мысленно говорил себе: «Полагаю все же, мне не стоит судить так резко. Мне легко было отдать приказ к наступлению отсюда, из тишины и покоя Белого дома. Но будь я в Геттисберге, повидав за последнюю неделю целые реки пролитой крови, наслушавшись криков раненых и умирающих, возможно, я бы тоже не спешил идти в атаку. Будь я складом характера похож на Мида, возможно, поступил бы так же. Обстоятельства не изменишь. Если я отправлю это письмо, Мид возьмется оправдываться или даже станет меня проклинать. А то и вовсе подаст в отставку, и тогда я потеряю хорошего командира».

И Линкольн отложил письмо. Осознав, как же тщетна бывает критика и к каким катастрофическим последствиям она может привести.

Теодор Рузвельт как-то рассказывал, что в моменты, когда он не знает, как поступить, он откидывается в кресле и обращается к огромному портрету Авраама Линкольна. «Как бы он действовал на моем месте?» Поэтому, когда вам в следующий раз захочется кого-нибудь покритиковать, осудить или отчитать, достаньте пятидолларовую купюру и посмотрите в глаза «Честному Эйбу». Задайтесь вопросом: «А как бы поступил он?»

* * *

Критика тревожит всех нас, как человек, влезающий в улей. Но чего он хочет на самом деле – неужели вступить в бой с разъяренными пчелами? Вовсе нет. Ему нужен мед. Так отчего же мы, налево и направо раздавая замечания, ворошим улей, а потом удивляемся, что нас жалят? И жалим в ответ… Как же мед? Неужели все затевалось ради боя с пчелами? И если в природе добыть сладкий нектар, не разозлив насекомых, практически невозможно, я позволю логике немного разойтись с действительностью ради красивой метафоры:

Хотите меда – не тревожьте улей. Если вы хотите договариваться, а не биться – не критикуйте.

Много в вашем окружении есть людей, которых вам бы хотелось… как бы сказать… потревожить своими замечаниями? Многим вы были бы счастливы надавать советов в не самой мягкой форме и превратить в вам одним ведомый идеал? Да? Отлично, это нормально. В моем вопросе нет подвоха. Но, быть может, вы начнете с себя? Будьте эгоистичны – в итоге это принесет намного больше выгоды, чем попытки улучшить других.

«Если мужчина прежде всего вступает в бой с самим собой – значит, он чего-то да стоит», – это слова Джона Мозеса Браунинга, знаменитого конструктора-оружейника. Поверьте, это не займет много времени, если постараетесь, достигнете идеала ближе к Рождеству. Потом уж можете потратить зимние каникулы на то, чтобы поучать других. Но сперва превратите в идеал себя.

«Не жалуйтесь, что на крыше соседа не убран снег, если ваш собственный порог давно пора подмести», – а это уже Конфуций. Ну он-то вас убедит?

Общаясь с людьми помните, что никто и никогда не руководствуется логикой. Мы – существа эмоциональные, а не рациональные. Мы живем под действием чувств, предрассудков, попутно опираясь на тщеславие и гордость.

Никогда не рассчитывайте на то, что ваши слова и действия оценят с логической точки зрения. Этого не будет. Только эмоции, оправдания, обиды и задетая гордость.

Критика – опасная штука, которая, однажды заискрив, с легкостью подпалит фитиль чужого чувства собственного достоинства, и тогда вся эта нашпигованная порохом конструкция рванет. И вы, возможно, окажетесь за это ответственным. Жесткая критика заставила Томаса Харди, одного из самых выдающихся английских романистов, отречься от писательского ремесла. А поэта Томаса Честертона и вовсе довела до самоубийства.

«Я ни о ком не говорю плохо, я рассказываю только о хорошем, что знаю о каждом». Это слова Бенджамина Франклина, столь же бестактного по молодости, сколь искусного и дипломатичного в зрелые годы.

Любой дурак способен критиковать, жаловаться и осуждать – и большинство так и делает. Но для прощения и понимания нужна истинная сила и контроль над собой. Давайте попробуем понять людей, вместо того чтобы осыпать их проклятиями. Попытаемся поставить себя на их место и осознать, почему они совершают то, что совершают, – как сделал Авраам Линкольн, пытаясь поставить себя на место генерала Мида. Ведь это намного продуктивнее, полезнее и интереснее. В конце концов, это способно взрастить в нас терпимость, сострадание и доброту.

Как сказал Сэмюэл Джонсон, английский поэт и литературный критик эпохи Просвещения: «Сам Господь не осуждает человека до конца его дней».

Так зачем это нам с вами?

Глава 2. Величайший секрет искусного обхождения с людьми

Признавайте их значимость

«Однажды я поступил плохо – и с тех пор мне постоянно напоминают об этом. Потом я дважды поступил хорошо – и не услышал об этом ни слова».

Слова старой песенки

На всем белом свете существует лишь один способ заставить кого-либо что-либо сделать. Вы размышляли над этим? Да-да, всего лишь один. Человек должен захотеть это сделать. Прочие способы – лишь профанация.

Безусловно, вы можете подтолкнуть человека к славной мысли отдать вам дорогие часы, если наставите на него пушку. Можно заставить сотрудника работать, угрожая ему увольнением, – правда, он сбавит обороты сразу же, как вы вернетесь в свой кабинет. Порка может показаться действенным способом донести истину, что дети должны вас слушаться. Но все эти варварские и грубые методы изобилуют нежелательными последствиями.

Единственный способ, которым я могу побудить вас что-либо сделать, – это вызвать у вас самих желание сделать это, дав вам то, чего вы хотите.

Так чего вы хотите?

Зигмунд Фрейд, один из самых выдающихся психологов XX века, утверждал, что у абсолютно всех наших поступков в жизни существует лишь два мотива: потребность в сексуальном удовлетворении либо желание возвеличиться.

У доктора Джон Дьюи, американского философа, было несколько иное мнение. Он говорил, что в основе наших поступков лежит важнейшая характеристика человеческой природы – стремление быть значимым. Запомните эту фразу: «стремление быть значимым». В книге мы еще не раз к ней обратимся.

Есть краткий список потребностей, которые жаждет удовлетворить любой среднестатистический человек:

1. Долгая и здоровая жизнь.

2. Еда.

3. Сон.

4. Деньги и все то, что на них можно приобрести.

5. Хорошая загробная жизнь.

6. Сексуальное удовлетворение.

7. Благополучие детей.

8. Осознание собственной значимости.

Пробегитесь по списку еще раз – все из этих потребностей удовлетворить, кажется, не так уж и сложно. Кроме одной. И нет, я говорю не про загробную жизнь, ведь для этого нужна лишь система верований, которая мысленно обеспечит ваше приемлемое пребывание там. Но вот то, что Фрейд именовал желанием возвеличиться, а Дьюи – стремлением быть значимым, достигается сложнее. Хотя потребность в этом у нас так же сильна, как во сне или в пище. Ведь «всем по нраву комплименты» – так когда-то начал одно из своих писем «Честный Эйб» Линкольн.

«Страстная жажда, глубоко заложенная в человеческой натуре, – это жажда быть значимым», – это уже Уильям Джеймс, американский философ. Заметьте: не потребность, не желание, а страстная жажда – сродни жажде заплутавшего в пустыне путника. Желание, от которого нельзя отмахнуться и проигнорировать, – через эту потребность с нами говорит наша натура.

Эта жажда живет абсолютно в каждом из нас. Но история показывает, как немного в роде человеческом было тех, кто смог сполна ее утолить. Зато кто смог… Человек значимый всегда владеет сердцами других, а когда он умирает – гробовщик и тот сожалеет.

* * *

Стремление быть значимыми отличает нас от животных. Я рос на ферме в Миссури, где мой отец разводил здоровенных дюрок-джерсийских свиней и беломордых коров герефордской породы. Весь Средний Запад знал наш скот – мы возили их по выставкам и ярмаркам, где животные всегда брали призовые места. У моего отца хранился отрез ткани белого муслина, на который он прикреплял победные ленточки и всегда с гордостью демонстрировал их гостям. Вот, мол, какие у меня коровы и свиньи, самые что ни на есть лучшие! Отец был очень горд. Он чувствовал себя важной персоной.

А знаете, кому было с высокой колокольни наплевать на эти голубые ленточки? Свиньям и коровам. Видит Бог, что на жажде быть значимыми построена наша цивилизация. Не будь ее, мы бы до сих пор не вылезли из пещер.

Стремление быть значимым подтолкнуло малообразованного и бедного приказчика бакалейной лавки начать изучать право по книгам, которые он нашел на дне бочки со всяким хламом. Он купил ее у барахольщика за смешные 50 центов. Вы уже кое-что слышали об этом парне, его имя – Авраам Линкольн.

Стремление быть значимым побудило Чарльза Диккенса оставить работу на фабрике и создать свои великолепные произведения, ставшие памятниками английской литературы.

Кристофер Рэн отстроил заново Лондон, сгоревший в ужасном пожаре 1666 года, потому что жаждал осознать себя значимым в этой жизни, оставить след на полотне истории, – и ему это удалось.

Джон Рокфеллер заработал свое баснословное состояние, опираясь все на ту же жажду ощутить свою важность как предпринимателя в мире предпринимателей.

Скажу больше: именно стремление быть значимым побудило самого богатого человека в вашем городе построить роскошный особняк, намного превышающий потребности его семьи.

Оно же заставляет вас покупать себе модную одежду, хоть вы и в состоянии обойтись джинсами и футболкой. Ведет вас в автосалон за новенькой моделью автомобиля в кредит, который вы будете выплачивать не один год, хотя и старый еще на ходу. Это ли не побуждение к действию?

Абсурд и манипуляция, возможно, скажете вы. Да, порой это действительно толкает на разного рода нелепости. Когда, например, ваши друзья спускают весь накопленный капитал на то, чтобы закатить взрывную вечеринку под названием «свадьба».

Но если поступок друзей кажется вам чрезмерным, история знает несколько настоящих примеров «чрезмерности»:

• Джордж Вашингтон желал, чтобы его называли «Ваша светлость, Президент Соединенных Штатов», и не иначе.

• Христофор Колумб заявлял, что требует для себя титула «Адмирал океана и вице-король Индии».

• Императрица Екатерина II даже не открывала писем, которые не были адресованы «Ее Императорскому Величеству».

Многие миллионеры спонсировали экспедицию адмирала Бёрда в Антарктиду, щедро опустошая свои банковские счета, только лишь для того, чтобы их именами назвали покрытые льдом горные хребты, которых они никогда не увидят.

Уильям Шекспир поручил создать герб своего рода, чтобы добавить лучей собственной славе. К слову, такая привычка водится за многими успешными предпринимателями.

Виктор Гюго грезил и, судя по всему, считал вполне разумеющимся, чтобы в его честь переименовали сам Париж. Полагаю, если вы сам Гюго – то вполне имеете право на столь яркую амбицию.

Способ, которым человек утоляет свою жажду быть значимым, – одна из главных характеристик личности.

Джон Рокфеллер спонсировал открытие современной больницы в Пекине, которая должна была помочь миллионам бедняков. Он никогда не познакомится ни с одним из них, но осознание масштабов своего участия в этом деле полностью закрывало для миллиардера потребность быть значимым. Напротив, Джонни Диллинджер, один из известнейших грабителей банков Америки 1930-х годов, закрывал ее иначе: скрываясь от копов в Миннесоте, он забежал на неприметную ферму и заявил тамошним обитателям:

– Я Диллинджер! Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Но знайте, что я – тот самый Диллинджер!

О, как он гордился тем, что являлся в те годы врагом государства № 1! Думаете, он был исключением? Комиссар полиции Нью-Йорка Эдвард Малруни рассказывал о десятках молодых людей, творивших бесчинства по всему городу. Когда они попадались в руки правосудия, первое, чего требовали, – встреч с газетчиками. Да, вовсе не с адвокатами. А с журналистами, которые поместят их истории на газетные страницы по соседству с портретами Ла Гуардии, Рузвельта или Эйнштейна. Перспектива сгореть на электрическом стуле была никчемной по сравнению с возможностью посветить своей преступной физиономией на первой полосе. Да. Способ, которым человек удовлетворяет свое желание быть значимым, многое говорит о его личности. И именно это желание порой толкает его на злодеяния.

Писательница Мэри Робертс Рейнхарт как-то поведала мне об одной своей знакомой. Та была женщиной яркой, активной, энергичной. Но, чтобы ощутить это чувство собственной значимости, ей пришлось стать калекой. Ну, то есть как «пришлось»… Она выбрала этот путь.

– В один не самый приятный день, – поделилась со мной миссис Рейнхарт, – эта женщина, кажется, осознала свою незначительность. Годы брали свое, замуж она так и не вышла. Несмотря на всю энергичность, она так и не прибилась ни к какому порту. Ей показалось, что стремиться к чему бы то ни было теперь бессмысленно… И слегла.