Волчонок Липо. Книга вторая: Морские приключения

Но одно я теперь знал точно: назад, к тому утру, когда ракушка ещё звала, а я ещё не дунул, вернуться невозможно. Да и не хотелось.

Я аккуратно закрыл окно, ещё раз посмотрел на ракушку и сказал ей:

— Ну что ж… Будем считать, что мы договорились.

А сердце мне в ответ тихо, но упрямо стукнуло:

«Тук.

Тук.

Тук».

Так стучит тот, кто уже сделал свой утренний выбор.

Глава 4. Тот, кто постучал в дверь

После того как мой звук улетел в ракушку и, как мне показалось, далеко-далеко от дома, я ещё долго сидел на стуле, слушая, как внутри меня по очереди поднимаются то страх, то радость.

В какой-то момент я даже аккуратно ткнул себя лапой в грудь — проверял, на месте ли сердце и не выскочило ли оно случайно из-за моего «ууууу».

Сердце было на месте. Просто стучало как-то особенно — чуть громче обычного.

Я положил ракушку на стол, пригладил её ладонью и честно сказал:

— Ну… теперь остаётся только ждать. Когда море… ответит. Или кто там отвечает, когда дунули.

Я сам усмехнулся: звучало немножко странно. Но другого способа объяснить происходящее у меня не было.

Дом был тихим.

Снаружи лес жил своей обычной утренней жизнью: пели птицы, где-то потрескивали веточки, если по ним кто-то пробегал, ручей болтал о своём за деревьями. Всё казалось вроде бы как всегда… кроме одного: я теперь точно знал, что внутри меня уже есть дорога к морю.

Я встал, прошёлся по комнате туда-сюда, потом заглянул к окну, зачем-то поправил уголок занавески, хотя он и так висел ровно. Хвост всё время пытался выдать моё волнение: то поднимался, то опускался, как качели.

— Может, ничего прямо сейчас и не будет, — пробормотал я. — Море же далеко. Звукам нужно время, чтобы туда и обратно. Хранитель Глубин, наверное, тоже занят… ну… хранением. У меня ещё есть немного… тишины.

Я как раз решил налить себе чай — просто, потому что не знал, что делать с лапами, — когда вдруг снаружи послышалось что-то необычное.

Сначала — плеск.

Не тихое «буль-буль» ручья, к которому я привык, а какое-то «шлёп-шлёп-шлёп», будто кто-то очень быстро лупил хвостом по воде.

Потом — поспешные хлюпающие звуки, словно вода забежала чуть дальше, чем ей обычно разрешали.

А затем — быстрый, нетерпеливый стук в дверь.

Тук-тук-тук-тук-тук!

Так у меня не стучали ни разу. Лесные жители обычно стучали осторожно: два-три раза — и ждут. А тут кто-то, казалось, забыл про паузу.

— Эй! — послышался звонкий голос за дверью. — Тут… это… я уже приплыл! Ты откроешь наконец или мне с дверью знакомиться без тебя?

Я чуть не выронил кружку.

Сердце у меня подпрыгнуло так, что я даже не сразу понял — это оно, а не кто-то внутри оттолкнулся от пола. Уши сами встали торчком. Я замер на полпути к кухне, потом медленно поставил кружку обратно и очень осторожно повернулся к двери.

Плеск снаружи повторился, и послышалось громкое сопение.

— Ну давай же! — голос опять донёсся через дверь. Он был молодой, бодрый и немного… слишком громкий. — Я и так выжался, как морская губка, пока допрыгал до твоего порога! У вас тут всё такое… сухое!

«Приплыл», «выжался», «сухое».

Моё «ууууу» в ракушку вдруг перестало казаться просто звуком.

Кажется… кто-то на него ответил.

Я подошёл к двери. Лапы были тяжёлыми, будто я шёл не к порогу, а к краю очень высокого обрыва. Хвост прижался к ногам, но уши, наоборот, пытались влезть прямо в щель между дверью и коробкой.

Тук-тук-тук! — дверь снова задрожала от стука.

Шлёёёёп! — и снова плеск.

— Я сейчас дверь проломаю… ну, почти! — возмущённо выдохнул голос. — Меня же предупреждали, что сухопутные долго думают, но я не думал, что настолько!

«Сухопутные», — эхом прозвучало у меня в голове.

Я сделал глубокий вдох — один, второй.

Потом всё-таки взял и открыл дверь.

На пороге… вернее, прямо у порога, в воде, которая подступила почти к ступенькам, стоял… дельфин.

Настоящий. Морской.

Он был блестящий, гладкий, цвета тёплого серого камня, который только что достали из воды. По бокам у него были плавники, а сзади торчал мощный хвост, которым он сейчас и шлёпал по воде, брызгая во все стороны. Голова чуть вытянутая, с любопытными тёмными глазами, в которых смешались нетерпение, интерес и… капелька замешательства.

Река, которая обычно протекала дальше, сегодня каким-то образом подползла почти вплотную к моему дому. Вода блестела под солнцем, переливалась, и казалось, что она сделала маленький язык, который дотянулся до самого порога. На этом самом мокром языке и стоял — вернее, подпрыгивал и покачивался — незнакомый дельфин.

Он увидел меня, подпрыгнул чуть выше, обдал ступеньки новой волной брызг и громко, очень громко воскликнул:

— О! Ты точно не вода!

Я моргнул.

— Эм… да, — осторожно ответил я, чувствуя, как мои уши чуть прижались от неожиданности. — Я… волк. Ну, волчонок. Липо. А ты…

— Сухой, — перебил он, с любопытством меня разглядывая. — И пушистый! Вау! Это что… — он ткнул носом в сторону моего хвоста, — это у тебя хвост такой? Он… он шевелится!

Я едва не спрятал хвост за спину.

— Это… ну… да, хвост, — пробормотал я, чувствуя, как этот самый хвост предательски дёрнулся. — А можно… не так громко?

— А, прости! — тут же отозвался дельфин, но получилось у него всё равно довольно громко. — Я просто редко вижу тех, у кого всё не как у нас. У нас хвосты… ну, другие. И лап нет. Эй, а это… — он чуть наклонился, вытянув шею, — это лапы? Ты прямо ходишь по земле?! Сам?! Не тонешь?

Я не выдержал и хихикнул. Звучало это всё так серьёзно, будто он спрашивал про какое-то очень сложное волшебство.

— Не тону, — сказал я. — Земля… она твёрдая.

— Что?

Дельфин настолько удивился, что даже перестал на секунду шлёпать хвостом. Вода вокруг него слегка успокоилась.

— Прямо… твёрдая? Под тобой? Всегда?

— Ну… почти всегда, — пояснил я. — Если это не болото. Или не яма. Но вообще да, обычно — твёрдая.

— О-о-о, — протянул он, и глаза у него стали такими круглыми, что я чуть не расхохотался. — Это… это вообще как жить, когда под тобой всегда всё на месте?

Он на секунду задумался, потом встряхнулся, брызнув ещё немного водой мне на ступни. Я вздрогнул от прохлады, но не отступил назад.

— Ладно, — сказал дельфин и вдруг расплылся в самой широкой морской улыбке, на которую только был способен. — Кажется, я отвлёкся. Привет! Я — Тими!

Он взмахнул плавником, как кто-то машет рукой.

— Я прибыл по реке как официальный… эм… как это у вас… — он поджал губы, нахмурившись, — проводник! Вот. Морской проводник для одного волчонка по имени… — он прищурился, пытаясь вспомнить, — Лапо? Липпи? Ляп?

— Липо, — неторопливо поправил я, чувствуя, как стеснение и удивление вместе слегка щекочут изнутри. — Меня зовут Липо.

— Точно! Липо! — радостно воскликнул Тими и как-то особенно гордо поднял голову. — Тот самый, который умеет слушать лес и помогать тем, кто запутался? Ох, нас про тебя предупреждали: «Он хороший, но может немного бояться». Хотя… — он немного смущённо шевельнул плавниками, — это нормально. Я вот тоже иногда боюсь. Не глубины, конечно. Глубина — моя подружка. Но, например, темноты. И… сухих мест. Всё такое… без воды. Бр-р-р.

Он передёрнул всем телом, и с него разом слетела целая россыпь капелек, полетев в сторону двери. Я инстинктивно прикрылся лапой, но всё равно почувствовал пару холодных точек на морде.

Я фыркнул, а потом неожиданно для себя усмехнулся.

— Вы у моря все такие… мокрые? — осторожно спросил я.

— А вы у леса все такие… пушистые? — тут же ответил он.

Мы посмотрели друг на друга, выдержали пару секунд серьёзного вида — и вдруг одновременно хмыкнули. Мой хвост дрогнул, а у Тими плавник чуть задрожал.

Секунду спустя мы оба уже тихо посмеивались.

Сначала совсем тихо — ну, на всякий случай. Потом громче. Смех, как волна, медленно поднялся, перепрыгнул через неловкость и накрыл нас обоих.

— Прости, — выдохнул Тими, отдышавшись. — Я… иногда бываю слишком… э-э… громкий. Там, у воды, это нормально. Все так разговаривают. Иначе никто никого не услышит. Но я постараюсь… — он изо всех сил сжал губы, — говорить тише.

Получилось у него немного странно: голос действительно стал тише, но сразу вытянулся в шёпот, как будто он рассказывает страшную тайну.

— Я же не… очень сильно мешаю? — добавил он уже почти обычным тоном.

— Немного, — честно сказал я, но улыбнулся. — Но… не страшно. Я тоже иногда бываю… слишком тихим. Наверное, это… для равновесия.

Тими посмотрел на меня с таким выражением, будто пытался представить, как это — быть слишком тихим.

— Это… когда тебя вообще не слышно? — осторожно уточнил он. — Совсем-совсем?

Он задумался.

— У нас, если тебя не слышно, значит, ты либо спишь, либо тебя унесло течением. И то, и другое… немного тревожно.

Я пожал плечами.

— У нас, если слишком громко, — сказал я, — иногда пугаются зайцы и улетают птицы.

— М-м, — протянул Тими, — значит, нам с тобой придётся… э-э… подстраиваться, да?

Звучало это так серьёзно и взрослым тоном, что я не выдержал и снова улыбнулся.

— Наверное, да, — кивнул я. — Ты будешь чуть… тише. А я — иногда чуть громче.

Мы снова посмотрели друг на друга.

Я разглядывал его: гладкую влажную кожу, блестящие глаза, мощный хвост. Мне всё в нём казалось одновременно странным и интересным. Хочется потрогать, но я боялся показаться невежливым.

Он разглядывал меня: лапы, которыми я стоял на пороге, шерсть на груди, ушки, которые всё время чуть шевелились, и, конечно, хвост, который то прижимался, то поднимался.

— Ты правда живёшь в доме, — сказал он наконец, — где нет воды вообще? Ну… кроме вот этой, — он кивнул на тонкую блестящую полоску реки, которая подобралась к ступенькам. — Это как? Ты просыпаешься утром — и что? Вокруг всё сухо? Тебе не… скользко?

— Мне… удобно, — ответил я. — Я могу ходить, прыгать, бегать. И падать тоже могу, если не посмотрю под лапы. Но это тоже, знаешь, иногда… весело.

— У нас, если не смотришь под плавники, — серьёзно сказал Тими, — можешь врезаться в кого-нибудь. Или в камень. Или в волну. Волны тоже иногда как камни. Особенно, когда им весело.

Он внезапно рассмеялся, и я почувствовал, как у меня внутри что-то потеплело.

Его смех был немного похож на всплеск воды о камни: звонкий, быстрый и с брызгами.

— Так, — встрепенулся он и вдруг сделал вид, что очень собран. — Я ведь сюда не только смеяться приплыл… хотя это, конечно, хорошее дело. Я — Тими, молодой морской дельфин-проводник. Назначен лично, — он важно кивнул, — чтобы доставить одного лесного волчонка к морю. Живым, целым и не слишком напуганным. По возможности.

При словах «не слишком напуганным» он посмотрел на меня чуть внимательнее.

Я почувствовал, как внутри легонько кольнуло.

— Я… — начал я и замялся, пошевелив лапами. — Ну… честно? Я всё ещё немного боюсь.

Тими задумчиво покачался на воде, слегка поболтав хвостом.

— Только немного? — уточнил он.

— Ладно, — я вздохнул, — не совсем немного.

Мои уши сами по себе чуть опустились.

— Но я уже сказал «да», — добавил я тихо. — Я дунул в ракушку.

Глаза Тими вспыхнули.

— Серьёзно?! — он подпрыгнул так высоко, что вода вокруг на секунду разбежалась в стороны. — Это был ты? Это ты сделал то «уууууу», которое у нас всех заставило уши дрожать? Я как раз тогда стоял рядом с устьем реки и думал: «Ого, кто же так смело отвечает?»

Он замолчал, рассматривая меня ещё внимательнее, и вдруг широко-широко улыбнулся.

— Ничего себе. Я думал, ты будешь… ну… немного больше.

Я удивлённо вскинул уши.

— Больше?

— Ну да, — честно сказал Тими. — Звук был… очень большой. Такой… уверенный. Я, когда впервые услышал, даже подумал: «О, это точно какой-то огромный волк. Или медведь. Ну, или хотя бы очень широкая рыба». А ты — маленький, пушистый и… — он наклонился ближе, — лапы немного дрожат.

Я поспешно спрятал лапы назад.

— Я же сказал, что боюсь, — пробурчал я.

— И это хорошо, — совершенно серьёзно ответил Тими. — Значит, ты понимаешь, что будет непросто. Я тоже боюсь иногда, когда плыву в новые места. Но… — он снова улыбнулся своей быстрой, солнечной улыбкой, — вместе бояться веселее. Особенно, если по дороге ещё и смеяться.

Я почувствовал, как где-то глубоко внутри страх чуть отступил в сторону, чтобы уступить место чему-то тёплому.

Я тихо фыркнул.

— Ты правда умеешь быть не только громким? — спросил я.

— Честно-честно, — заверил он. — Хочешь, я скажу что-нибудь очень тихо?

— Хочу.

Он наклонился ещё ближе, так что его влажный нос почти коснулся моего.

— Добро пожаловать к морю, Липо, — прошептал он неожиданно мягко. — Я буду твоими плавниками, пока ты ещё не умеешь плавать как морской. Обещаю.

От этих слов в груди стало так тепло, что я почти забыл, что боюсь воды. Почти.

— А я буду… — я замялся, подбирая слова, — твоими лапами. Если мы зайдём туда, где воды будет мало. Чтобы ты… э-э… не чувствовал себя слишком сухо.

Мы оба посмотрели друг на друга, удержали серьёзные лица ровно две секунды — и снова расхохотались.

На этот раз смех был уже совсем лёгким. Не таким, который пытается спрятать страх, а таким, который расчищает ему место, чтобы рядом стало уютно.

Брызги от Тими долетали до меня, но я уже не дёргался так сильно. Мой хвост тоже оттаял и начал чуть-чуть двигаться, выдавая, что мне и правда становится легче.

Дом за моей спиной был всё таким же сухим и знакомым. Вода у порога — новой и прохладной. Между ними стоял я — мокрый на лапах, немного растерянный, но уже не один.

Рядом со мной был тот, кто постучал в дверь.

Тот, кто пришёл из самого моря.

Тими — громкий, смешной, чуть неуклюжий на суше, но уверенный в воде проводник, который шлёпал хвостом так, будто весь мир — большая весёлая лужа.

— Ну что, — сказал он, когда мы наконец отсмеялись, — кажется, мы познакомились. Немного неловко… но, по-моему, неплохо.

— Неплохо, — согласился я.

И в этот момент я почувствовал: где-то глубоко-глубоко внутри, там, где ещё недавно всё дрожало от неизвестности, стало больше света.

Страх никуда не делся — он просто сел рядом, как молчаливый спутник. Зато рядом с ним теперь громко плескалось моё любопытство и тихо хихикало новое чувство: «Кажется, с таким другом я смогу сделать ещё один шаг».

Глава 5. Прощание на один сезон

Когда мы с Тими уже вдоволь насмеялись на пороге, он наконец отфыркнулся, встряхнулся в последний раз и сказал:

— Ладно, Липо. Я подплыл, как обещал. Теперь твоя очередь… собираться. Я подожду у воды, ладно? И постараюсь не залить тебе весь дом.

— Это будет… геройский поступок, — серьёзно кивнул я.

Он хрюкнул от смеха, оттолкнулся хвостом, и вода мягко увела его чуть дальше, к середине реки. Там он стал плавать кругами, иногда высовывая голову, чтобы посмотреть в мою сторону. У меня даже появилось странное чувство, что он — как большая мокрая стрелка компаса, показывающая: «Вот туда, туда твоя дорога».

Я тихонько прикрыл дверь, прислонился к ней спиной и немного постоял.

Дом был всё тем же: знакомый запах дерева, мягкое потрескивание половиц, мои вещи на своих местах. Только внутри у меня уже всё было по-другому. Оно как будто раздвинулось: в одну сторону тянулся лес, в другую — море, а я стоял посередине.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Если уж выбрал… значит, надо собираться.

Сборы в дорогу я любил. В них всегда было что-то от маленького ритуала: выбираешь, что возьмёшь с собой, а что останется ждать. Но в этот раз всё чувствовалось по-особенному. Как будто я собирался не просто выйти на прогулку, а открыть целую новую страницу в своей жизни.

Я снял рюкзак с крючка у двери и поставил его на стул. Он привычно заскрипел лямками, будто потянулся.

— Ну что, дружок, — сказал я ему, — похоже, у нас с тобой намечается самое длинное путешествие за всё время.

Рюкзак, конечно, ничего не ответил, но я и не ждал. Просто расстегнул все застёжки, аккуратно раскрыл верх и задумался.

«Самое важное», — напомнил я себе.

Первым делом я снял со стены свой посох. Это была обычная на первый взгляд палка — только для меня она была совсем необычной. Мы с ней прошли уже столько тропинок, перелезли через столько коряг, перепрыгнули через столько ручьев, что она уже почти стала частью меня. На её поверхности было много маленьких царапин и отметин — как шрамы от приключений.

Я провёл лапой по знакомой гладкой части ближе к верху.

— Ты же не против немного намокнуть, да? — спросил я тихо. — Говорят, у моря иногда всё мокрое.

Посох, как всегда, не возражал. Я аккуратно уложил его сбоку рюкзака, закрепил, чтобы не болтался.

Потом достал из ящика стола сложенную в несколько раз карту леса. Мы с папой рисовали её сами: толстым зелёным карандашом — деревья, синей линией — ручьи и реку, маленькими значками — те места, которые мне особенно запомнились: «тут я однажды потерялся», «здесь нашёл странный камень», «здесь мы с мамой устраивали пикник».

Карта немного шуршала в лапах. Я развернул её, задержал взгляд на своём домике, отмеченном маленьким квадратиком, и на реке, которая от него тянулась в сторону… куда-то дальше, туда, где начиналось море.

— Я возьму тебя с собой, — сказал я карте. — Чтобы всегда помнить, откуда я вышел. И если вдруг станет слишком… солёно, я посмотрю на тебя и вспомню, как пахнет мох.

Я сложил её как можно аккуратнее и положил в самый внутренний кармашек рюкзака, туда, где уже жила одна тонкая ёлочная иголка.

Потом подошёл к небольшой полке у изголовья кровати. Там лежал мой маленький золотой лист.

Я нашёл его прошлой осенью: он упал с дерева гораздо позже всех остальных, когда уже почти весь лес был голый, и вдруг вспыхнул прямо на снегу таким тёплым, солнечным цветом, что я решил — он особенный. С тех пор я хранил его как маленький кусочек вечного осеннего света.

Лист был сухой и хрупкий, но всё равно казался живым. Когда я брал его в лапы, всегда чувствовал что-то вроде тихой радости.

— Ты ведь тоже хочешь посмотреть на море, да? — спросил я.

В ответ лист, конечно, ничего не сказал, но в моих лапах зашуршал так мягко, будто шепнул «да». Я аккуратно вложил его между страниц маленького блокнота, который тоже решил взять с собой, чтобы записывать всё, что со мной будет происходить. Блокнот с листом я тоже опустил в рюкзак.

Потом вернулся к столу.

На столе лежала ракушка. Та самая. Тепло из неё чуть остыло, но всё равно, когда я коснулся её кончиками пальцев, мне показалось, что она воспринимает каждый мой шаг, каждую мысль.

— Ты едешь со мной, это даже не обсуждается, — сказал я ей. — Иначе кто будет… переводить?

Я улыбнулся. Аккуратно завернул ракушку в мягкий кусочек ткани, чтобы она не стукалась о другие вещи, и положил ближе к верху, чтобы при желании я мог быстро до неё добраться.

Потом я оглядел комнату: взгляд цеплялся за мелочи, с которыми у меня были свои маленькие истории. Скорлупка орешка, в которой когда-то спал жук; гладкий камушек, похожий на сердечко; маленький колокольчик, который звенел так, будто смеялся.

«Пара любимых мелочей», — вспомнил я.

Я не хотел увозить весь дом с собой. Дом должен оставаться домом. Но без нескольких маленьких вещей мне как будто было бы слишком пусто.

Я взял камушек-сердечко — он хорошо лежал в лапе и всегда напоминал мне, что даже твёрдые вещи иногда бывают похожи на самые мягкие. Взял колокольчик, потому что его звон умел прогонять неприятные мысли. И маленькую ниточку с деревянной бусинкой, которую мы с мамой когда-то вместе насаживали — просто так, ради забавы.

Я всё по очереди покрутил в лапах и спрятал в разные кармашки рюкзака. Так, чтобы по дороге иногда случайно их находить — и радоваться.

Когда я закончил укладывать вещи, рюкзак стал тяжёлым, но приятным — не так, чтобы давить, а так, чтобы чувствовалось: «ты не пустой, ты готов к дороге».

Я застегнул все застёжки и только тогда заметил, что в дверном проёме появилась мама.

Она стояла тихо, опираясь плечом о косяк, и просто смотрела. На глаза ей падала мягкая прядь шерсти, которую она не спешила поправлять. Её взгляд был тёплым и немножко… влажным.

— Уже почти всё? — тихо спросила она.

Я дёрнулся.

— Мама… ты давно смотришь?

— Достаточно, чтобы увидеть, как ты разговариваешь с рюкзаком, — мягко улыбнулась она. — И с посохом. И с листом.

Я смутился и почесал за ухом.

— Они… важные, — пробормотал я. — Я же не могу уехать без них.

— Я знаю, — кивнула мама и вошла внутрь. — Именно поэтому я и не стала мешать.

Через секунду в комнате появился и папа. Он немного стряхивал с себя опилки — наверное, снова что-то ремонтировал снаружи.

— Ого, — сказал он, увидев мой рюкзак. — Вот так да. Настоящий путешественник. Почти как я в свои самые волчьи годы.

— Ты и сейчас в самые волчьи, — сказала мама, слегка толкнув его плечом.

Папа усмехнулся.

Он подошёл ближе, потрогал лямку рюкзака, проверяя, крепко ли держится, и сказал:

— Ну что, Липо… Значит, море?

Я кивнул, не глядя ему прямо в глаза, потому что в горле вдруг появился тот самый комочек, который мешал спокойно отвечать.

— Море, — выдохнул я. — На один сезон. На каникулы. Потом… я обязательно вернусь.

Я это сказал, а комочек стал чуть больше — словно слова, наоборот, нажали на него изнутри. Я сглотнул.

Мама подошла ближе и осторожно пригладила мне шерсть между ушами.

— Мы знаем, что вернёшься, — сказала она. — У тебя же здесь… дом.

Папа добавил:

— И лес, и мы, и твой любимый угол у печки, где ты засыпаешь, даже если говоришь, что не хочешь спать.

Я тихо фыркнул.

— Это… не всегда правда, — возразил я. — Иногда я просто… случайно закрываю глаза.

Мама улыбнулась, но в уголках её глаз всё равно блестело что-то мокрое.

— Ты решил сам? — спросила она. — Никто не толкал? Не уговаривал?

Я покачал головой.

— Я… — вздохнул, — спросил лес. Он… отпустил. И море… позвало. И внутри всё время звучало: «А если ты не пойдёшь, будешь жалеть». Я боюсь. Очень. Но… ещё сильнее мне хочется узнать. Как там. Кто там. Что там говорит вода.

Папа серьёзно кивнул.

— Быть смелым — это не значит не бояться, — сказал он. — Это значит… делать шаг, даже когда страшно. Если бы я когда-то не пошёл в дальний поход, я никогда не встретил бы твою маму. И никогда не узнал бы, как пахнет лес после большой грозы на вершине холма.

Мама легко толкнула его локтем.

— Не начинай своих длинных историй, а то он передумает и решит, что лучше остаться и слушать тебя, — сказала она, но голос у неё всё равно был мягким.

Я поднял на них глаза.

— Вы… не злитесь? Не обижаетесь? Что я… ухожу?

Мама молча подошла ближе и просто обняла меня.

Не так, как обнимают, когда кто-то чуть ударился, а сильно-сильно, крепко, будто пытается запомнить меня целиком: запах, шерсть, дыхание. Я уткнулся носом ей в плечо. От неё пахло знакомым: корой, травой и чем-то тёплым, домашним, что было только её.

Папа тоже обнял нас обоих за плечи.

Я оказался между ними, как маленький волчонок, хотя давно уже считал себя почти взрослым.

— Мы можем тревожиться, — тихо сказал папа. — Это у родителей в природе. Но мы точно не злимся. И не обижаемся. Мы… гордимся. И будем ждать.

— И верить, что ты справишься, — добавила мама.

Я почувствовал, как у меня защипало глаза.

Комочек грусти в груди стал совсем большим. Он был тёплым, тягучим, как горячий мёд, который застрял на самом дне чашки и не хочет отпускать ложку.

Я тихо выдохнул:

— Я тоже буду скучать.

— И это хорошо, — сказала мама. — Значит, у тебя есть где скучать. А теперь… — она немного отстранилась, вытирая пальцем угол глаза, — давай, мы поможем тебе поправить рюкзак.

Папа аккуратно взял рюкзак, примерил мне на плечи, подтянул лямки.

— Так, — пробормотал он, — чтобы было не слишком тяжело, но и не болталось. Помни: если что-то начнёт давить, можно остановиться, перевесить, передвинуть. Это касается не только рюкзака, — многозначительно добавил он.

Я кивнул, хотя не был до конца уверен, что понял вторую часть. Но внутри что-то всё равно согласилось.

Мы вышли из дома вместе.

На улице нас сразу обнял лес.

Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисуя на тропинке светлые пятна. Ветер был мягким, но шустрым — как будто тоже немного волновался.

Я сделал шаг, и ближайшая ветка берёзы слегка наклонялась ко мне, задевая кончиком листьев мою шерсть. Потом другая ветка — от сосны — мягко будто погладила по плечу.

Я шёл к реке, а ветви то слева, то справа словно тянули ко мне свои тонкие зелёные пальцы, осторожно касаясь.