Тестостерон

Но главная тюрьма осталась при мне. Она была внутри черепа.

Анна Геннадьевна пришла на третий день, после утренней каши и мучительной процедуры «укладки» — когда меня, как мешок с костями, переворачивали и подкладывали валики, чтобы не образовались пролежни. Она принесла с собой не шприцы, а папку и карандаш. И этим была страшнее любого хирурга.

— Дмитрий Сергеевич, сегодня мы с вами начнём работу, — сказала она, усаживаясь на табурет у кровати. Голос её был по-прежнему спокоен, но в нём появилась новая, деловая нота. Нота педагога, приступающего к уроку с отстающим учеником. — Пока ваше тело отдыхает, нам нужно проверить, как отдыхал мозг. И помочь ему проснуться полностью.

Она открыла папку. На белом листе не было сложных схем или томограмм. Были простые, детские задания.

— Слушайте внимательно, — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость, так быстро, что он мог принять это за игру света. — Я назову три слова. Вы должны их запомнить и повторить через несколько минут. Готовы?

Я кивнул. Не моргнул, а именно кивнул — новый, дававшийся с невероятным трудом жест, который я освоил за эти дни. Гордость от этого кивка была гордостью калеки, научившегося ковылять на костылях из палок.

— Отлично. Слова такие: «ЯБЛОКО. ОДЕЯЛО. МОНАСТЫРЬ».

Слова повисли в воздухе. Простые, тяжёлые, как булыжники. Я почувствовал, как мое сознание — тот самый отточенный скальпель, вскрывавший замысловатые патологии, — напряглось, чтобы подхватить их. Оно скользнуло по ним, не зацепившись.

— Повторите, пожалуйста, — мягко попросила Анна Геннадьевна.

Тишина. Внутри головы была пустота. Белая, ровная, как потолок в реанимации. Я видел внутренним взором эти слова, написанными на стекле. Но прочесть не мог. Буквы расплывались.

— «Яблоко», — выдавил я хриплым, чужим голосом. Это было первое слово, которое я произнёс вслух.

Анна Геннадьевна кивнула, поощрительно.

— Хорошо. А ещё?

Второе слово ускользнуло. Оно было где-то здесь, рядом, он почти ощущал его форму, вкус… но не имя. Отчаяние, холодное и липкое, поползло из желудка к горлу.

— «Одеяло»? — наконец, просипел я, хотя не был уверен. Это было не воспоминание, а догадка.

— И последнее? — её голос звучал уже без ободрения. Безразлично-констатирующе.

«Монастырь». Слово было красивым и сложным.Я знал его значение, видел в воображении стены, купола. Но вызвать из небытия его звуковую оболочку было так же невозможно, как пошевелить пальцами ног. Его разум отказывался служить.

— Я… не помню, — мой голос его сорвался на фальцет, на жалкий, детский визг.

— Ничего страшного, — отозвалась Анна Геннадьевна, но в её «ничего страшного» слышался приговор. — Продолжим. Перед вами чистый лист. Нарисуйте, пожалуйста, циферблат часов. Круг. И поставьте все цифры. А потом нарисуйте стрелки, показывающие без пятнадцати два.

Я взял карандаш в пальцы, которые не слушались, дрожали и потели. Карандаш выскользнул, упал на простыню. Анна Геннадьевна молча подняла его, вложила обратно.

Я упёрся взглядом в белизну листа. Моя рука, та самая, что держала скальпель с ювелирной точностью, не могла вывести ровную окружность. Линия получилась дрожащей, корявой, больше похожей на спущенную шину. Внутри этого уродливого круга я начал втискивать цифры. Они лезли друг на друга, путались. 1, 2, 3… Потом провал. Где должно быть 4? Я замер, в панике ощупывая взглядом пустое место. Память, хранившая тысячи сложнейших схем, отказывалась выдать простейшую пространственную картинку. Я поставил 4… нет, это была 5. Потом 6 куда-то съехала вниз. Циферблат превращался в сюрреалистичный кошмар, в насмешку над самим понятием порядка и времени.

— Стрелки, — напомнила она.

Без пятнадцати два. Маленькая стрелка на два. Большая… на сколько? На сорок пять? Мысль, обычно быстрая, как молния, буксовала, увязая в липкой трясине. Я провёл косую, дрожащую линию. Она указывала куда-то в пространство между девяткой и десятью.

Я откинулся на подушку, закрыл глаза. В ушах стучала кровь. Я был раздет догола не только физически, но и ментально. У меня отняли моё последнее оружие — интеллект.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич, — сказала Анна Геннадьевна, забирая лист. В её голосе не было ни раздражения, ни удивления. Была лишь профессиональная констатация факта тяжелого нейрокогнитивного дефицита. — Это частое последствие. Будем работать.

Она ушла, оставив меня наедине с моим разбитым «я».

И тогда пришла ярость. Не горячая, а ледяная, черная, как базальт. Она поднялась из самой глубины, сжала горло. Я не мог кричать, не мог бить кулаками. Я мог только лежать. И смотреть в потолок. А по мои щекам, вопреки всей воле, потекли слезы. Не слезы жалости к себе — Я презирал бы такие. Это были слезы бессильной, унизительной ярости разума, осознавшего свое повреждение. Так плачут над разбитым уникальным инструментом, который не подлежит восстановлению.

Вечером в палате воцарилась тяжёлая, храпящая тишина. Тусклый свет горел в коридоре. И тогда я почувствовал это — сначала сладковатый, приторный запах. Не каши, не лекарств. Запах лилий. Тяжёлый, удушливый, как в той первой палате.

Я медленно, преодолевая спазм в шее, повернул голову к углу.

Там было пусто. Никого. Но тишина в том углу была иной — густой, насыщенной, вязкой. И в этой тишине мне послышался едва уловимый, сухой звук. Похожий на тихое, мерное шуршание. Шуршание костяных спиц о шерстяную нить.

Она не ушла. Она ждала. И теперь атаковала не тело, а последний бастион — мой разум. ПИТ-синдром наступал по всем фронтам. Война за возвращение личности только что перешла в самую отчаянную свою фазу.

Глава 6. О пользе болезни

Текст принёс Константин Владимирович, тот самый нейрофизиолог, академик. Он пришёл не как врач, а как друг, с томиком в потрёртом переплёте.

— Мне кажется, это теперь про тебя, Дима, — сказал он просто, положив книгу на тумбочку. — Здесь нет про нейроны. Здесь про душу. По-моему, твоя наука закончилась. Начинается что-то другое.

Его жена, Марина, стала читать вслух вечерами. Голос её, тихий и ровный, выводил слова столетней давности, которые впивались в него точнее любого диагноза.

«Болезнь… так сказать, сама собою уже поселяет некоторое присутствие духа… отнимает совершенно вкус ко всему тому, что бы ни было суетно на земле…»

Суетно. Да. Его кабинет, планы, амбиции, споры о финансировании клиники — вся эта величественная конструкция под названием «жизнь доктора Воронова» была сметена в один миг. Осталось это: потолок, боль, немое тело, запах лилий и тихий голос жены. Всё, что не было отнято, оказалось настоящим.

«…все пустые привязанности, мелочные страсти, мечты мелкого самолюбия – всё поблёкло перед нею…»

Он слушал и думал о своей «пустой привязанности» — о вере в своё всемогущество. О том, как он, бог в операционной, свысока смотрел на страдания пациентов, уверенный, что в конечном счёте всё решает его мастерство. Теперь он был по ту сторону. Он был тем, на кого смотрят. И этот взгляд, лишённый былого пиетета, выжигал в нём последние остатки «мелкого самолюбия».

Но дальше был главный удар. Пассаж, который заставил его застыть, не мигая, уставившись в одну точку.

«…болезнь… открывает нам самих себя таким образом, как бы мы не открыли себя сами, будучи здоровы… Она производит страшную исповедь…»

Страшная исповедь. Да. Его сознание, лишённое возможности действовать, начало исповедоваться само себе. Всплывали не просто обрывки памяти, а поступки. Холодный отказ помочь коллеге, потому что тот был конкурентом. Лицемерное утешение родственникам безнадёжного больного, за которым уже мысленно поставил крест. Усталость, превращённая в чёрствость. Он не был злодеем. Он был просто… суетным человеком в белом халате. Болезнь сняла халат. И костюм. И кожу. Оставила голую, дрожащую суть.

И тогда Гоголь давал инструкцию, более ценную, чем любой протокол реабилитации:

«…нужно углубиться вовнутрь себя и произвести суд над всем, что ни находим в себе… Нужно… взять в свои руки собственный характер и смотреть на себя, как на ученика, который ещё только начинает школьную науку жизни…»

Школьная наука жизни. Эти слова стали для него откровением. Он думал, что жизнь закончилась. А Гоголь говорил: она только началась. Началась с азбуки. Первая буква — неподвижность. Вторая — боль. Третья — тишина.

И он, прилежный ученик, стал учиться. Не как нейрохирург, а как ученик