Тестостерон

Сергей Журавлёв

Тестостерон

Глава 1. От издателя

Эта книга — странный гибрид. Уродливый и прекрасный, как сама жизнь, которая продолжается даже тогда, когда, казалось бы, все кончено. С одной стороны, это исповедь. История врача, который одним махом был низвергнут с пьедестала всезнающего целителя в бездну беспомощного пациента. С нейрохирурга до парализованного больного, прикованного к кровати. Это взгляд изнутри на тот ад, куда мы, медики, заглядываем лишь на время обхода, всегда имея возможность уйти, отгородившись белым халатом.

С другой стороны, это — медицинское исследование. Но не то, что публикуют в рецензируемых журналах. Это клиническое наблюдение, где «кейс» — это я сам. Где объект и субъект исследования совпали. Где отчаяние и надежда являются не побочными эффектами, а ключевыми переменными. Я буду говорить с вами на двух языках одновременно: на языке сердца, переживающего боль, потерю и ярость, и на языке холодного, аналитического ума, который даже в агонии продолжает ставить диагнозы, строить гипотезы и искать пути спасения.

Здесь не будет легких ответов и чудесных исцелений по мановению волшебной палочки. Будет тяжелая, кропотливая, часто унизительная работа по восстановлению связи между разумом и телом, распавшейся в момент падения из электрички. Я подробно, дотошно опишу все методики, к которым прибегал: от сухих протоколов лечебной физкультуры до пограничных с лженаукой практик ментальной визуализации. Я разберу, что в них работало, а что было самообманом, и почему вера иногда оказывается важнее химического состава лекарства.

Пару слов об образе Старухи. Не знаю, была ли она галлюцинацией, порождением лихорадки или чем-то иным, более древним и основательным.

Она не стучалась. Она просто появлялась в кресле у печки, бесшумная, как дым. Её руки, сухие и холодные, поправляли простыню. Её голос, без возраста и интонации, произносил слова, которые я слышал лишь внутри себя.

И если вы читаете это, значит, я либо мёртв, либо… нашёл дорогу назад. И тогда эти записи — не эпитафия, а карта. Карта той тьмы, что лежит между падением и полётом. Между последним вздохом и первым — новым — вдохом.

Начинается же всё всегда просто. С одного-единственного вопроса, который ты задаёшь себе, лёжа в пустоте: "Что остаётся от человека, когда его тело становится ему не домом, а склепом?"

Я оставлю здесь не только свои победы, но и свои срывы, свое грязное белье, свои ночи, пропитанные страхом и запахом антисептика. Я сделаю это потому, что кто-то, оказавшись в подобной ситуации, возможно, найдет в этих записках не утешение — я не верю в утешение, — а инструмент. Лом, чтобы попытаться выбить пробоину в стене собственной тюрьмы.

Я — Дмитрий Воронов, врач, знавший о теле всё, кроме того, как вдохнуть в него жизнь обратно, — начал вести эти записи. Не как историю болезни. Как дневник осады. Осады немого тела бодрствующим разумом. Осады жизни — тем, что ждёт её по ту сторону.

Это не руководство к действию. Это — свидетельство. О том, как можно сражаться, даже когда ты обездвижен. Как можно ненавидеть, даже когда не можешь сжать кулак. Как можно искать выход из комнаты с заколоченными окнами, вслепую, наощупь, используя единственный инструмент, который у тебя остался, — память о движении.

Эта книга — плод долгой работы и многих рук. Прежде всего, я хочу выразить глубочайшую признательность всем специалистам, без чьей помощи этот замысел остался бы лишь набором догадок, но в первую очередь:

Марии Анохиной, медицинской сестре;

Зиннеру Роману Рафаиловичу, урологу, андрологу;

Филипповой Анастасии Геннадьевне, неврологу, врачу функциональной диагностики; эпилептологу, КМН;

Молохову Борису Борисовичу, кардиохирургу, радиологу, кардиологу, торакальному хирургу, аритмологу, нейрохирургу;

Ясинской Яне Альбертовне, инструктору лфк;

Щелоковой Поликсене Николаевне, кинезиологу, физиотерапевту,

и, конечно, моему бесценному другу Константину Владимировичу Анохину —нейробиологу, доктору медицинских наук, профессору, академику РАН (2019), директору Института перспективных исследований мозга МГУ имени М. В. Ломоносова. До осени 2023 года Константин также возглавлял лабораторию нейробиологии памяти НИИ нормальной физиологии имени П. К. Анохина (институт реорганизован путём объединения с другой организацией).

Если читатель найдёт в этих страницах убедительные медицинские детали и ощутит атмосферу больничных будней — это их заслуга. Если же он обнаружит вопиющие ошибки — не судите меня слишком строго.

Хочу сразу оговорить несколько моментов. Лекарств под названием Церебролизат (Cerebrolisate), ТКН-7 (TKN-7), Люмен (Lumen), КогниФлоу (CogniFlow), Протея (Protea) не существует, хотя в практике используются схожие препараты на основе Нейраксилина (Neuraxilyn), Синаптоксина (Synaptoxin), Нейротропина (Neurotropin), Аксонидина (Axonidine), НоваНейро (NovaNeuro) и Регенекса (Regenex). Увы, порой такие лекарственные практически невозможно купить даже в Москве — этот печальный факт тоже взят из реальности.

Все персонажи и места действия в романе вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми или учреждениями — случайность. Перед вами не документальное исследование, а попытка средствами художественной литературы заглянуть туда, куда редко ступает нога постороннего — в сознание человека, оказавшегося по ту сторону медицинской карты.

Эта книга — мой последний, самый важный консилиум. Приглашаю тебя, читатель, войти в палату и стать его участником.

Дмитрий Воронов, врач-нейрохирург

Глава 2. Предисловие автора рукописи

Эта книга — странный гибрид. Уродливый и прекрасный, как сама жизнь, которая продолжается даже тогда, когда, казалось бы, все кончено. С одной стороны, это исповедь. История врача, который одним махом был низвергнут с пьедестала всезнающего целителя в бездну беспомощного пациента. С нейрохирурга до парализованного больного, прикованного к кровати. Это взгляд изнутри на тот ад, куда мы, медики, заглядываем лишь на время обхода, всегда имея возможность уйти, отгородившись белым халатом.

С другой стороны, это — медицинское исследование. Но не то, что публикуют в рецензируемых журналах. Это клиническое наблюдение, где «кейс» — это я сам. Где объект и субъект исследования совпали. Где отчаяние и надежда являются не побочными эффектами, а ключевыми переменными. Я буду говорить с вами на двух языках одновременно: на языке сердца, переживающего боль, потерю и ярость, и на языке холодного, аналитического ума, который даже в агонии продолжает ставить диагнозы, строить гипотезы и искать пути спасения.

Здесь не будет легких ответов и чудесных исцелений по мановению волшебной палочки. Будет тяжелая, кропотливая, часто унизительная работа по восстановлению связи между разумом и телом, распавшейся в момент падения из электрички. Я подробно, дотошно опишу все методики, к которым прибегал: от сухих протоколов лечебной физкультуры до пограничных с лженаукой практик ментальной визуализации. Я разберу, что в них работало, а что было самообманом, и почему вера иногда оказывается важнее химического состава лекарства.

Пару слов об образе Старухи. Не знаю, была ли она галлюцинацией, порождением лихорадки или чем-то иным, более древним и основательным.

Она не стучалась. Она просто появлялась в кресле у печки, бесшумная, как дым. Её руки, сухие и холодные, поправляли простыню. Её голос, без возраста и интонации, произносил слова, которые я слышал лишь внутри себя.

И если вы читаете это, значит, я либо мёртв, либо… нашёл дорогу назад. И тогда эти записи — не эпитафия, а карта. Карта той тьмы, что лежит между падением и полётом. Между последним вздохом и первым — новым — вдохом.

Начинается же всё всегда просто. С одного-единственного вопроса, который ты задаёшь себе, лёжа в пустоте: "Что остаётся от человека, когда его тело становится ему не домом, а склепом?"

Я оставлю здесь не только свои победы, но и свои срывы, свое грязное белье, свои ночи, пропитанные страхом и запахом антисептика. Я сделаю это потому, что кто-то, оказавшись в подобной ситуации, возможно, найдет в этих записках не утешение — я не верю в утешение, — а инструмент. Лом, чтобы попытаться выбить пробоину в стене собственной тюрьмы.

Я — Дмитрий Воронов, врач, знавший о теле всё, кроме того, как вдохнуть в него жизнь обратно, — начал вести эти записи. Не как историю болезни. Как дневник осады. Осады немого тела бодрствующим разумом. Осады жизни — тем, что ждёт её по ту сторону.

Это не руководство к действию. Это — свидетельство. О том, как можно сражаться, даже когда ты обездвижен. Как можно ненавидеть, даже когда не можешь сжать кулак. Как можно искать выход из комнаты с заколоченными окнами, вслепую, наощупь, используя единственный инструмент, который у тебя остался, — память о движении.

Эта книга — мой последний, самый важный консилиум. Приглашаю тебя, читатель, войти в палату и стать его участником.

Дмитрий Воронов, врач-нейрохирург

Глава 3. Запах

Сначала не было ничего. Ни тьмы, ни света. Ни я. Только ничто, плотное и бархатное, как поглощающая все звук вата.

Потом из пустоты возникло давление. Глухое, всесокрушающее. Оно было повсюду — к востоку от солнца и к югу от моих ушей, как единственные координаты в несуществующей вселенной. Давление обрело ритм. Глухой, отдающийся в костях стук. Бум-бум. Бум-бум. Я не знал, что это. Может, билось гигантское сердце мира. Может, это молот бил по наковальне из моего черепа.

Запах пришел вторым. Он всплыл из небытия, как труп из глубокой воды. Резкая нота озона, будто после грозы, смешанная со сладковатым, тошнотворным духом миндаля. Пахло смертью. Не метафорической, а самой что ни на есть химической, лабораторной смертью. Пахло цианидом.

Потом начался свет. Он не разгонял тьму, а прожигал ее фиолетовыми иглами, болезненными и резкими. Иглы складывались в узор — бесконечный, повторяющийся орнамент, пляшущий у меня над головой. Потолок. Это был потолок.

Звуки обрели форму, отделившись от гула. Металлический скрежет, превращающийся в сипение. Шипение, выстраивающееся в ритм. Ритм, ставший знакомым. Ффф-хух. Ффф-хух. Аппарат ИВЛ. Дыхание, которое было не моим.

Я лежал на дне глубокого, илистого озера, а мир до меня доходил искаженным, как сквозь толщу воды. Голоса были призрачными, растянутыми.

— ...креатинин в норме... дренаж...

— ...двигательных... ниже Th10...

Слова были обрывками, лишенными смысла. Но одно пронзило меня, как та самая фиолетовая игла. «Двигательных».

Я попытался пошевелить рукой. Приказал ей. Ничего. Абсолютная, всепоглощающая пустота. Паника, слепая и животная, закипела где-то в груди. Я попытался крикнуть. Мое горло не издало ни звука. Внутри стоял немой вопль, разрывающий меня на части.

Время потеряло смысл. Минуты растягивались в века, а часы пролетали мгновенно. Стены комнаты дышали, медленно сжимаясь и расширяясь. Тени на потолке складывались в лица — без глаз, без ртов, просто наблюдающие силуэты.

И тогда, сквозь этот хаос, пробился другой запах. Слабый, но неотвратимый. Запах старой пыли на забытых фотографиях. Запах шёлка свадебного платья, которое никогда не наденут. Запах запертой на ключ комнаты, в которой годами не открывали окон. Он накрыл собой озон и миндаль, как саван накрывает тело.