Танцы казначея

Ник Хлорин

Танцы казначея

Ник Хлорин

Танцы казначея

Планируя счастье другого, мы бессознательно приписываем ему то, о чем сами мечтаем, принимая это за осуществление его счастливых надежд.

Юкио Мисима.

Пролог

- Я схожу с ума! – обреченно заключила Ками.

С минуту она смотрела на меня не мигая. Апартаменты освещал стоявший в углу торшер – высокий и тощий, точно цапля. Двух его желтых лампочек оказалось достаточно, чтобы разогнать черноту в глазах госпожи-посла; радужная оболочка обрела самый добропорядочный из оттенков – карий. Смоляной, почти-кромешный, и все-таки не беспросветная темень.

- Господи, ну я же именно этого и боялась. Я тебе рассказывала, да? Мой отец сошел с ума, когда стал знаменитым. Ему еще и тридцати не было, а он уже был «того», представляешь?

Девушка вскочила и, не давая себе передышки, принялась нарезать кривые круги, периодически, для пущего драматизма, останавливаясь и хватая себя за волосы.

- О Боже, Влад, я ведь никогда этого не желала! Почему именно сейчас, когда у меня наконец-то высокая должность? Ни раньше, ни позже – ну надо же так!

Входя в очередной поворот, она задела мизинцем край кухонного острова. Замерла. Я заметил, как напряглись выступающие лопатки. Потом приподняла ступню. Поставила. Поразминала об пол. И продолжила свой бессмысленный, а теперь еще и травматичный марафон:

- Нужно быть осторожнее! Вдруг кто-нибудь меня раскусит и сместит с поста? О нет! Только не это! Только не это! - Госпожа-посол остановилась напротив меня. Интонация стала совсем визгливой.

И тогда я сжалился.

- Я тоже его видел, Ками.

На меня вновь устремились миндалевидные очи. На этот раз из тени, до которой не дотягивался героический светильник. Вот оно. Полный мрак. «Несите материю!» - требовали эти глаза.

- Серьезно? – в глубине зрачка блеснул неяркий огонек надежды.

К сожалению, я не врал.

Март – первый месяц весны. Солнце греет теплее и ярче, дни становятся длиннее, ночная мгла отступает – сначала по минуте, а потом и по часу, чтобы к середине мая вовсе перестать навещать святой город имени апостола Петра. Вернувшиеся с юга птицы заводят заливистые песни. На деревьях лопаются почки, город пахнет молодой травой, радостно звенит капель.

Дети пускают по лужам сложенные из картона кораблики. Взрослые присоединяются к общему веселью, перепрыгивая через эти лужи, чтобы не промочить ноги, и порой приземляются рифом прямо посреди чужого плавания.

Словом, весенний воздух пьянит. Дышится глубже, свободнее, сердце начинает биться чаще... По крайней мере, так было раньше.

Эта же весна, подобно, впрочем, и прошлогодней, выдалась на редкость холодной даже для неласкового климата русского северо-запада. Ни луж вам, ни капели, ни птичьих песен, только обжигающе ледяной ветер хлещет щеки до красноты.

Второго марта, около восьми часов вечера, Ками возвращалась в посольство с бутылкой сладкого вина той самой марки, которую обожают прекрасные представительницы рабочего класса, и которая в приличном обществе является моветоном.

Такие напитки, как правило, приобретаются незадачливыми ловеласами для совсем неискушенных барышень или этими же барышнями для проведения кухонных девичников и употребляются исключительно в уютной атмосфере многоквартирных домов.

Ками прекрасно все знала, но ничего не могла с собой поделать – очень уж нравился ей этот простой химозный вкус. Мне же было все равно: я, не кривясь, мог пить даже самый дрянной портвейн. Культуре употребления алкоголя меня не обучали.

Понадобилось опустошить бутылку, чтобы госпожа-посол начала свое откровение. И, будучи в меру удачливой картежницей, она сделала верную ставку, выбрав в собеседники единственного человека, который не посчитал ее сумасшедшей. Не потому, что обсуждаемые вещи являлись для меня нормой, а лишь оттого, что и мне накануне выпало сомнительное удовольствие столкнуться с паранормальным явлением, после которого без пары стаканов, пусть даже и такого плохого вина, спать больше не можешь.

Как умные люди, которые, хоть и видят призраков, но не растеряли рациональности, в первую очередь мы решили сопоставить факты и пришли к заключению, что все началось в феврале.

- Гребаный-гребаный февраль, - твердила Ками.

Она снова заметалась по комнате. На лице застыла взвинченная улыбка – та, что появляется на грани истерики. А может, уже за гранью.

- Итак, все началось в феврале. Если быть точнее, во второй его половине. – Она говорила сбивчиво, размахивая руками так, что я стал переживать за торшер. - Ты, наверное, помнишь, что было в первой… и раньше.

Девушка вплотную подошла к столику и уперлась в него ладонями.

- А я вот уже почти забыла. И если вдруг вспоминаю что-то, сразу забыть стараюсь. Тебя тогда там не было, а я… сам понимаешь, - она с шумом осела в кожаное кресло и сразу развернулась корпусом к окну, демонстрируя мне желтый затылок. – Принеси еще выпить, Влад. Пожалуйста. Все равно, что.

Я не знал, что происходило в то время, и ни разу не спрашивал. Нас просто ошарашили новостью о Кае, если бы я волновался еще и о самочувствии Ками, точно бы с катушек слетел.

В следующий раз я встретил ее уже после получения агремана. С новой стрижкой. Поговаривали, что за закрывающей один глаз челкой таится нечто, что лучше не видеть, но сейчас волосы отросли, и оба глаза госпожи-посла были на месте. Разве что белок левого казался чуть розовее правого, но не более чем у людей, сутками работающих за компьютером. Ками за компьютером я не наблюдал ни разу.

Мне стало любопытно, что же случилось в первой половине февраля, но порыв спросить я подавил. Тогда бы у нас вряд ли остались силы на беседы о призраках.

Я встал, пересек комнату, порылся в ее личном «мини-баре», ютившемся на подвесной полке, и вернулся с бутылкой вишневого ликера.

- Он всегда появляется здесь, у балкона, - продолжила Ками. – Вернее, почти всегда. Первый раз это произошло в его апартаментах…

К сожалению, посольство стало походить на болото. На первых порах все шло неплохо: Ками с благоговением безутешной вдовы не трогала интерьер. Но не успело тело почившего посла репатриироваться на родину, любительница эпатажа и кричащей роскоши вызвала архитектора из самого Юпилучче.

- Малахит, - потребовала она. – На стенах малахит. Колонны хочу из аметиста и черного опала. С белым золотом.

Сомневаюсь, что дизайн-проект показался зодчему хорошей идеей, но спорить он не решился, и вскоре нутро старинного особняка превратилось в прибежище лесных кикимор-нуворишей.

От бессонницы я страдал еще с прошлого года, а после известия о захвате Морфей перестал посещать меня вовсе. Однажды, слоняясь по коридорам в тщетных попытках вернуть способность нормально спать, я заметил Ками, тащившую к своим старым апартаментам огромный узел из простыни.

- Майн Фюрер, Вам помочь? - мы давно перешли на «ты», и теперь я мог шутить подобным образом, не опасаясь, что мой завтрак приправят ядом.

- Помоги, - девушка передала мне неуклюжий тюк.

Она выглядела взволнованной, но ничего не объяснила, и я не стал допытываться. Когда мы дошли, она чуть ли не силой затащила меня внутрь.

Обстановка с момента моего последнего визита не изменилась. В углу все так же стоял мольберт, картину на котором скрывала намотанная в несколько слоев тюлевая занавеска с блестящими узорами, разбавлявшая типовой скандинавский интерьер цыганским шиком.

- Я в душ. Жди меня и никуда не уходи. Можешь пока налить выпить, - поставила меня перед фактом госпожа-посол и скрылась за раздвижной дверью.

Что ж. Видимо, суждено мне сегодня сидеть в этой комнате-кухне-кабинете-гостиной до утра, уничтожая запасы импортного алкоголя. Принимаю свою судьбу.

Я машинально провел рукой по холодной столешнице и задел стопку помятых бумаг, которые тут же с приятным шершавым шелестом разметались по полу.

Листы были разные: и клетчато-тетрадные, и пожелтевшие А4, и блокнотные, из плотного крафта – но все без исключения исписаны разными чернилами и почерками; на нескольких встретились даже блеклые машинно-печатные буковки.

Почерки в большинстве своем были аккуратными, не похожими на иероглифические закорючки, которые выводила на документах Ками.

Я присел на корточки, чтобы разглядеть текст.

«Ты сегодня мне снился. Живой. Стоишь возле здания районного суда, весь такой живой и красивый, в бежевой шерстяной кофте на молнии, в джинсах и дорогих ботинках. Я подхожу к тебе и спрашиваю так осторожно: «Пойдем пообедаем?». Ты улыбаешься, смотришь на меня с добротой и нежностью, говоришь игриво: «А пойдем!» И мы идем».

***

«Знаешь, ты ведь даже злиться нормально не умел.

Если вывести из себя, мог лишнего наговорить, но в глазах эти доброта и нежность всегда были.

Читаю про Афганистан. Ты никогда не рассказывал мне про эту войну, а я ее едва помню. Ловлю себя на мысли, что не знаю, что и думать.

Просто, пожалуйста, прошу тебя, вернись и скажи, что это просто розыгрыш. Посмотри на меня. Своди меня пообедать. Расскажи про Афганистан».

***

«Я сто тысяч раз рассказывала о знакомстве с тобой, и по-прежнему обожаю эту историю.

Мы познакомились на дохуя-светском-приеме. Я раздавала достопочтенным гостям розы у входа в маленьком черном платье (на улице тогда было что-то около минус двадцати, а здание находилось на набережной, и стоять рядом с постоянно открывающейся входной дверью было просто невыносимо, мои зубы мелодично постукивали от холода). А ты зашел с компанией друзей, весь такой бесконечно красивый, в джинсах. На дохуя-светский-прием и в джинсах.

Дрожащими и покрасневшими от холода пальцами я протянула тебе розу. Ты с улыбкой спросил, не холодно ли мне (сразу на «ты»). И мне бы следовало улыбнуться и сказать «нет», но говорить и улыбаться я уже не могла - зубы начали отбивать чечетку. Тогда ты взял меня за руку и прямо с охапкой роз, мимо моей начальницы и фейс-контроля затащил в эпицентр дохуя-светского-приема, где было тепло, красиво, а официанты на подносах клубнику, шампанское и шоколад предлагали.

Ты посадил меня за стол к своим друзьям, взял у официанта целый поднос этой самой клубники, а потом еще шоколадок набрал, и меня ими засыпал. И все на нас смотрели, но подойти никто не решался. И все на нас смотрели, а нам все равно было. И на музыку нам было все равно, потому что ты достал моднейший CD -плеер, а там все мои любимые песни оказались.

Мы танцевали с закрытыми глазами. Я представляла высотные столбы и бесконечное маковое поле вокруг.

А потом мне домой надо было бежать, не потому-что-хочу, а потому-что-дома-не-поймут, и я убежала. Почти, как Золушка, только даже туфельки тебе не оставив.

Но ты меня все равно потом нашел.

Но ты меня все равно потом нашел.

И по променадам со мной гулял, и подарками задаривал. И наотрез отказался прикасаться ко мне, когда я выпила три стакана виски, который был старше меня, и омерзительно опьянела.

Ты слизывал булочные крошки с моих губ, заставляя меня задыхаться от вселенской любви, а потом нежно укладывал на кровать, или грубо прижимал к стене, а за окном в это время лежали и мерзли оранжевые листья осени. И мы потом тоже лежали в этих листьях, держась за руки, кидались ими друг в друга. И я просто ни о чем не думала, мне не надо было думать, потому что я знала, что ты всегда мне поможешь, всегда закроешь, спасешь от всего.

Все раскололось за пару секунд.

Бум.

И я делаю то, что мы собирались делать вместе .

Только сама ».

***

«У меня было две картины, которые подарил мне...

XM... тогда это был близкий друг, а сейчас уже почти никто, но не суть. Обе картины были «говорящие», с намеком, с подтекстом, со сМыслом.

На одной из этих картин был ты. И эта картина говорила мне: «Никогда. Никогда, сука, не дружи с представителями действующей власти, слышишь меня?! Ни-КОГ-да.

ОН забыл картины в старой квартире и не пожелал за ними возвращаться. И только сейчас я осознала, насколько мне были важны те картины. По крайней мере, одна из них.

Которая с тобой».

***

«Меня вообще-то уже дня три кроет будь здоров.

Почти двадцать лет прошло. Ты бросаешь меня, не снишься мне месяцами, полугодиями. Даже, когда я очень прошу, все равно не снишься. И когда бессонница уже вот-вот доведет меня до ручки, когда я после пачки прозака закрываю глаза на рассвете и вижу всю ту же квартиру, в которой чувствую себя, словно в пыточной камере, ты вдруг входишь в эту квартиру и, как тогда, много лет назад, уводишь меня от этого-всего.

И я хочу спать все больше, а просыпаться совсем не хочу. Но ты избирательный. Приходишь не во все сны.

Я разорвала письма, в которых сообщала всем своим друзьям, что не могу без тебя жить. Кричала о своей боли каждой пылинке вокруг меня. Спрашивала у Пустоты «А КОГДА МНЕ СТАНЕТ ЛЕГЧЕ?!». Пустота молчала - это не ее проблемы вообще-то.

Да, это только мои проблемы, кричать о них не стоило. Но такая уж я. С детства, даже если чуть-чуть стукнусь обо что-то, поднимала шум. А если коленку разобью - истерика на всю неделю, привет.

Это тоже своего рода лекарство - высказаться.

Поставить всех в известность.

Мне плохо.

Помогите.

Но почти двадцать лет назад я даже себя превзошла. О, был ли человек отвратительнее меня? Заваливалась на чужие дни рождения в шикарном черном пальто и на шпильках, а потом с бутылкой вина рыдала на кухне. В промежутке рассказывала всем о чем-то возвышенном.

Так-вот. Меня немного отпустило. И да, одно помогло: ты не уничтожил мою личность. Я не разучилась жить сама. Не перестраивала свой мир под тебя, вокруг тебя. Ты никогда этого не требовал, к счастью, спасибо.

Отпустило, но порой бывают рецидивы. Когда понимаю, что тебя больше не увижу. Что жизнь без тебя пустая. Что было все, а теперь все плохо без каких-либо перспектив».

***

«(Люблю слово «своеобразный». Как-то очень давно, еще в школе, я спросила у старшей девочки, красивая ли я, а она мне так и ответила: «Своеобразная». Что означало: «Конечно же нет, но я не могу сказать тебе это в лицо, некрасиво как-то получится».)

Тот вечер начался своеобразно . У меня были вишневые взбитые сливки, и мы добавляли их в виски, и ты случайно испачкал ими мою щеку, а потом слизывал, а потом целовал меня, и было так сладко вишнево, и земля из-под ног исчезала. Мы курили в окно, укутавшись в одну простынь вдвоем, и в этот момент пошел снег: самый первый в том году. Так волшебно.

Утром мне было стыдно и счастливо-смешно одновременно. Я не спала ни секунды, хотя ты ушел под утро. Я не могла уснуть, хотя ты меня собственноручно уложил в кроватку, подоткнул одеялко, поцеловал в лобик и назвал своей принцессой.

На пары в тот день я шла, оглядываясь, боясь столкнуться с тобой: стыдненько. А к обеду твой друг мне записку от тебя передал. И я начала смеяться прямо посреди пары. Мне замечание сделали, а я все равно смеялась. И домой прибежала на одном дыхании. А вечером ты узнал, что я не ем два дня, и к себе позвал, и с ложечки кормил.

А потом мы снова сладко-вишнево целовались, ты снимал с меня одежду, шутя, что я могла бы и сама это сделать. Твои плечи были самыми красивыми, кожа самой мягкой, а уши завораживающе-эльфийскими. Объятия самыми нежными и искренними.

Был ли это мой самый счастливый день в моей жизни?

Не исключено.

Я ушла рано утром - мне было надо - самая глупая причина.

Я должна была написать тебе. Или не уезжать вообще. Но что уж теперь, столько времени прошло. Эти отношения закопала я, своими руками, здесь мне не на кого свалить вину. Но это то, из-за чего больно до сих пор.

Я узнавала твой силуэт: издалека, со спины, среди толпы. Сердце замирает, я забываю, как надо дышать.

Я знаю, у тебя от меня миллион проблем было. Слишком любила, чтобы дальше портить тебе жизнь.

Люблю. Люблю. Люблю.

Вернись, пожалуйста, а, это же про...»

- О, читаешь? Как тебе? Местами бред, но встречаются и весьма достойные, не находишь?

Я дернулся.

Ками вышла из душа, обернутая в большое белое полотенце. Белое полотенце поменьше, не такое ворсистое, она водрузила на голову, точно султанскую чалму.

Я сфокусировал взгляд на ее лице, чтобы ненароком не посмотреть ниже и не вспомнить, что там, за махровой тканью, прячется нагое женское тело.

Черты изменились. Дело было не только в том, что стресс на фоне пережитого за последние месяцы обнажил лезвия высоких скул – изменилась и форма носа. Прежде он походил на сломанный клюв стервятника, а теперь в профиль девушки можно было вписать золотое сечение.

Госпожа-посол напоминала актрису из черно-белых фильмов 50-х годов. Сложно сказать, какую конкретно – я не поклонник кинематографа. Наверное, всех сразу. Это была не привычная русская красота, но красота внеземная, рептилоидная. Интересно, в Мэленде она считается привлекательной?

- От кого эти письма, Ками? И кому?

- Без понятия. – Девушка обошла сидевшего на корточках меня. По плечу скользнул пушистый край влажной ткани. – Возле склепа отца иногда оставляют. Любовницы, наверное. Но некоторые красиво пишут, мне нравится, так что прошу собирать и пересылать диппочтой.

Она ловко выудила из шкафчика два стакана и плеснула в них виски. Затем замерла, задумчиво почесала подбородок и снова потянулась к полке, на этот раз за кофейными зернами. Я заметил, что к босой ступне прилип листок, и невольно улыбнулся.

- Сделаю айриш, пожалуй. Кстати, сейчас мое любимое найду. Там стишки.

Ками наклонилась, прищурилась и подняла с пола особенно мятый лист – разлинованный, надорванный по краям. Протянула мне:

- На, сам читай, а то я стесняюсь стихи декламировать.

Я покорно принял бумагу.

«У Бабочек в сердце иммунитет

К моему Никотину.

И режет нам души каждый момент,

Подобно ножам гильотины.

В клочья разорван твой старый портрет.

И зашит по швам.

У Бабочек в сердце иммунитет,

Но Не у наших мам.

Наивные мысли: нужна ли мне жизнь,

Если тебя рядом нет.

Их Буду, Наверно, текилой глушить.

У бабочек – иммунитет.

Сколько еще нужно мне сигарет,

Чтоб пережить этот час?

У Бабочек в сердце иммунитет,

Но Нифига не у нас.

Зеленая Венгрия шлет свой привет,

Целует слюняво в лоб.

У Бабочек в сердце иммунитет,

А ты без Него не смог.

О чем мы мечтали?

Уехать из дома, держа курс на солнечный свет?

Махаонам смешно, и ведь даже к такому

У Бабочек иммуНитет».

- Ну, что думаешь? – нетерпеливо спросила Ками, едва я добрался до финальной строчки.

- Не знаю, - честно ответил я. – Я не силен в поэзии.

Она раздосадованно цокнула языком:

- И что же, вообще не понял, о чем?

- Бред какой-то, по-моему. Бабочки, иммунитеты, Венгрия, никотин… Просто набор слов: «что вижу, то пою»!

Девушка удостоила меня взглядом, полным осуждающего сочувствия:

- Ну смотри, Влад, объясняю на пальцах, раз ты такой дремучий: у бабочек сердца-то и нет. Заменяющий его орган располагается в брюшке. По сюжету выходит, что кто-то умер, и лирическая героиня пытается это переживать так, как может. Не как умеет, нет, она не умеет. Да и кто вообще умеет? В нас, людях, способность переживать утрату изначально не заложена. Горевать в принципе противоречит человеческой натуре. Состояние чуждое, ненормальное.

Она отвлеклась, чтобы выключить кофемашину, затем продолжила:

- В моменты скорби мы действуем интуитивно. Чтобы вернуться к привычному паттерну, мы готовы идти на любые ухищрения.

Колени затекли. Я опустился на прохладный пол, неосторожно подмяв под себя несколько листов, и завороженно наблюдал, как темная кофейная струйка смешивается в стакане с терпким янтарным напитком.

- Когда у тебя болит голова, ты пьешь аспирин. Но что делать, если болит душа? Таблеток, эффективность которых подтверждена клиническими испытаниями, от подобного нет, а потому в ход идут, так сказать, «народные средства».

Ками усмехнулась и шагнула к маленькому холодильничку. Достала баллон со взбитыми сливками.

- Лирическая героиня курит, пьет текилу, в порыве истерики разрывает портрет любимого, а затем в слезах пытается склеить его обратно. Это как-никак единственная память. И при всем при этом бесконечно завидует бабочкам, у которых нет сердца. Логика следующая: сердца нет, стало быть, красивые насекомые не знают душевных терзаний, и лишь смеются над ее горем, не понимая его. Прямо, как ты поэзию.

Я промолчал. Ками нельзя было назвать болтливой, но почитать лекции она любила. Я виделся для этого идеальной жертвой: разница в интеллекте была ровно такой, чтобы я мог улавливать, о чем она говорит, но ни за что не дошел бы до ее умозаключений сам. И, поскольку меня это уже не напрягало, как в начале знакомства, а скорее забавляло, я не лишал госпожу-посла подобного удовольствия.

- Пойдем за стол.

С кряхтением курящего деда, хотя мне не было даже двадцати пяти, я поднялся. Девушка протянула стакан с кофейно-алкогольным напитком вызывающе нетрадиционного вида. Вместе с ним я прошел на другой конец комнаты и уселся в кресло напротив нее.

Минуту-другую я наблюдал, как Ками слизывает взбитые сливки со стеклянных краев. Картина не вызывала у меня ни малейшего сексуального возбуждения. Как, впрочем, и отвращения. Я привык. Ну Ками и Ками. Ну странная, ну экстравагантная, но уж точно не хуже всех. Работать с ней можно.

С Каем и то тяжелее было. Сливочки он так придурочно не вылизывал, конечно, зато производил впечатление человека, способного голыми руками вынуть из тебя кишки, а потом поправить галстук и поспешить на семейное застолье. Не удивлюсь, если он действительно практиковал что-нибудь в таком духе.

- Ками, а почему ты назначила заместителем Лену? – задал я вопрос, волновавший меня с самого ее назначения.

- Я думала насчет тебя, - она кривовато улыбнулась, - но… это трудно объяснить.

- Ты до сих пор мне не доверяешь? После всего?

В принципе, я бы не удивился. Казалось логичным, что, и прежде не слишком психически стабильная, после покушения и смерти близкого человека Ками должна была сделаться законченным параноиком.

- Who knows1[1]… – пропела она, запрокинув голову к потолку. Затем поднесла к губам стакан и опустошила одним глотком. – Начнем с того, что ты не подданный Мэленда. Я могла бы, разумеется, запросить для тебя паспорт, а затем и дипломатический ранг – дело плевое, - она протерла рот указательным пальцем. Чуть поморщилась. – Но все равно головная боль. С неприятными людьми говорить придется… Слушай, а давай лучше придумаем тебе другую должность? Хочешь?