Храм Равновесия Тьмы и Света

— Думаешь, за этим стоит человек? — голос Азгара прокатился под сводами.

Лекарь повёл посохом. Лезвие света скользнуло по стенам, выхватывая письмена. Символы пульсировали — то разгорались, то гасли. Словно дыхание спящего великана.

— Кристалл — только рука. — Голос Лекаря был сухим, как треснувшая кора. — Истинное зло — тот, кто наделил его этой силой. Нужно найти творца.

Тьма сжималась. Невидимая, но плотная. Давила на грудь, на лёгкие, на каждый вдох. Идти сквозь неё — как сквозь воду.

Свет посоха держал нить. Тонкую. Хрупкую. Но не рвущуюся.

— Идём.

Они шагнули не в темноту. В нутро.

И тишину разорвало.

Не звук — осколки. Первое слово впилось в висок, и Лекарь замер.

Потом шёпот пополз изо всех щелей сразу — густой, липкий.

— Смешно…

Тишина. Такая плотная, что следующий шёпот прозвучал оглушительно.

— …вы приползли спасать меня?

Лекарь замер. Посох под пальцами задрожал — не угрожающе, предупреждающе.

— Покажись.

Тени дрогнули.

Капюшон сполз медленно, нехотя, словно ему самому было больно открывать лицо. В глубине тлели два угля. Голос набирал плоть, но что-то в нём уже навсегда перестало быть человеческим.

— Я и был здесь. Не прятался. Это вы, люди… — тягучая пауза, — …закрывали глаза.

Он вдруг стал тихим. Очень тихим. Усталым той усталостью, которой нет дна.

— Я стучался. В ваши проклятые двери. Когда мой мир сжался до четырёх стен и одного крика. Крика моего сына, который не смолкал… никогда.

В голосе не было боли. Только пустота. Выжженная. Выстуженная. Давно привыкшая к себе.

— Вы, целители, разводили руками. А Тьма… — он запнулся, и в этой паузе почудился звук. Тонкий, влажный. Первый вдох новорождённого. — …предложила тишину. «Отдай мне его — и он найдёт покой». Я отдал.

Пауза стала длиннее.

— Теперь он ходит по земле. Я чувствую каждый его шаг. Смотрит сквозь меня бездыханными глазами — даже отсюда, из этой тьмы. Но он молчит. Наконец-то молчит.

Азгар зарычал. Чешуя на загривке вздыбилась.

Лекарь шагнул вперёд. Посох полыхнул — не ослепляя, но обжигая мрак у самых границ света.

— Ты не хозяин тьмы. — Голос дрогнул — всего раз, в самом начале. — Ты её последний раб.

Капюшон дёрнулся.

— Раб?

Хриплый смешок рассыпался осколками. И вдруг голос размножился, растёкся, впуская в себя других. Детский смех. Женский стон. Старческий кашель. Хор тех, кого он принёс в жертву, — или тех, кто принёс его.

— Я видел вашу правду! Ваш свет — гниль под позолотой!