Храм Равновесия Тьмы и Света

Впереди, в сердце опустевшей деревни, зиял старый колодец. Время почернило камни, но не смогло скрыть исходящую от них неестественность.

Воздух стал густым, насыщенным заразой.

Из колодца сочилась тьма. В мутной воде не отражалось ничего. Только бледное, мёртвое небо.

— Здесь, — голос сорвался на шёпот.

Азгар тяжело ступил вперёд, чешуя на загривке приподнялась.

— Не просто яма. Чую — врата. И они распахнуты настежь.

Дракон повернул голову к Лекарю. В глазах горело тревожное зарево.

— Что бы там ни скрывалось — оно уже знает, что мы пришли.

----

Посох светил, но Лекарь ощутил странный сдвиг.

Тьма, давившая на него, переключилась на Азгара.

Дышать стало трудно, будто лёгкие наполнились тяжёлой, мёртвой ватой. Тёмная сила настойчиво пыталась проникнуть в сознание Лекаря, высасывая последние крупицы надежды.

Азгар замер.

Не от страха — от внезапной тяжести, что обрушилась на него.

Тьма обвила его, проникая под чешую. Он рванулся — и не смог. Крылья налились свинцом, дыхание, всегда ровное и мощное, сбилось на хрип.

— Азгар! — крик Лекаря утонул в пустоте, как камень в болоте.

Он бросился к другу — и рухнул на колени.

Ноги отказали.

Свет посоха померк, и тьма принялась впиваться в него чёрными корнями, осушая тело. Пальцы всё ещё сжимали древко, но это было уже не усилие, а судорога.

И тогда из глубины мрака, что душила Азгара, рвануло пламя.

Дракон не выдохнул — исторг. Из его пасти вырвался не огонь, а сгусток первозданного света, квинтэссенция его существа, душа в форме пламени.

Это была не атака — последнее усилие.

Тьма качнулась, принимая удар. И в этом движении, в сердце пустоты, проступили очертания.

Элисетра шагнула навстречу огню с распростёртыми объятиями. Она вбирала этот поток — не защищаясь, не уклоняясь. Пламя обтекало её бледную кожу, впитывалось в неё, и синие глаза разгорались ослепительным, невыносимым светом.

— Благодарю, ящер, — прошипела она, и в голосе прозвучала настоящая, ненасытная жажда. — Я уже забыла вкус истинного света.

Азгар с грохотом обрушился на плиты.

— Азгар... — это был не крик. Это был выдох. Пустой, как этот пепел.

Элисетра медленно повернула голову. Сыто. Медленно.

— Ну и как теперь? — спросила она. — Без стихий, без магии, без дракона?

Ледяная прядь коснулась его щеки.

— Я делаю тебе одолжение, Лекарь. Сейчас ты возненавидишь меня. А потом...

— Замолчи.

Сил не было. Посох в другой руке — лишь старое дерево. Азгар лежал бездыханный.

Элисетра медленно шла к нему, и каждый её шаг отзывался в нём глухой, беззвучной пустотой.

Он проиграл.

Не бой, а всё. Равновесие, Храм, мир — всё это сейчас умрёт, и он станет последним свидетелем.

Сознание заволакивало пеленой, но сердце отбивало ритм. Тот, что бился и в груди его предков.

Он смотрел на Азгара. Величественное тело дракона было сковано тьмой — и медный отлив на чешуе гас, как гаснут угли под пеплом. Глаза, некогда полные вулканического огня, потухли. Из ноздрей валило не дым — чёрный, зловонный пепел сожжённой души.

Последняя искра в глазах дракона угасала. И вместе с ней угасало всё, во что Лекарь ещё верил.

И это выжгло в нём всё, кроме одной, последней правды.

Его друг, его брат умирал. И лишь он мог его спасти.

Он заставил деревянные, почти чужие пальцы поползти к поясу. Они скользнули по рукояти ножа. Он прикусил губу — до железа, до вкуса крови. Так было легче не останавливаться.

Лезвие полоснуло по ладони. Горячая кровь хлынула из раны.

Пересохшее горло издало хрип — больше похожий на рык раненого зверя.

— Возьмите всё! — кровь на губах смешалась со словами. — Каждую каплю! Но спасите его!

Он сжал посох окровавленной рукой.

И посох вздрогнул.

И из глубины древка, из сердцевины, отозвался Азгар. Не магия, не сила предков, не договор, заключённый тысячи лет назад. Просто — коготь, взятый у него в самом начале, узнал кровь того, кто носил эту боль всю жизнь.

По телу дракона пробежала волна медного сияния, сдирая пепельную шелуху. Почти угасшие глаза вспыхнули с новой силой. Азгар поднял голову — и его взгляд сразу нашёл Лекаря.

Он издал низкий рёв. В этом рёве были не только гнев. Боль и ярость — всё переплавилось в один удар сердца.

Рёв разбудил колокол на площади. Тот зазвонил сам собой — сначала тихо, затем всё громче.

Пустота, сковывавшая дракона, затрещала и посыпалась, словно стекло под ударом.

Это была не просто магия.

----

Для Лекаря мир погас.

Он не видел триумфа света, не слышал треска рассыпающейся тьмы. Только чувствовал, как последние силы покидают его, а ледяная пустота в груди медленно уступает место небытию.

Азгар встал с глухим гулом, подобным движению оползня. Чешуя заиграла кроваво-золотым свечением, под кожей текла расплавленная лава. В зрачках, тлеющих как два солнца, застыл Лекарь — один, крошечный, на фоне чужого огня. А в их глубине заплясали отсветы, будто под роговым щитом тлели угли.

— Отдал всё, безумец!

В этих словах жила не злоба к другу, а ярость к жестокой судьбе, к миру, требующему таких жертв.

Лекарь сделал вдох. Глубокий, обжигающий. И открыл глаза. Попытался улыбнуться. Лишь уголки губ дрогнули, оставив кровавую полосу на подбородке. Он всё ещё сжимал посох. Но сил не было.

Пальцы разжались — и древко с тяжёлым стуком покатилось по камням, чертя за собой алую черту.

— Всё... — это был не звук, а последнее дыхание, отданное без сожаления.

Сознание начало ускользать. В приближающейся тьме не было страха — лишь усталое облегчение. Где-то в её глубине был он. Азгар. И этого было достаточно.

А потом пришло тепло.

Тёплое, грубое прикосновение чешуи к щеке. И целительная сила, хлынувшая в него через это прикосновение, заставляя сердце биться вновь.

— Хур... вставай, — голос дракона дрогнул, обретая почти человеческую мягкость.

----

А свет всё равно пришёл.

Реальность дрогнула, словно переохлаждённое стекло. Воздух прорезали светящиеся разломы, и сквозь них хлынул ослепительный поток, выжигая тьму.

Элисетра замерла в тени. Тьма затаила дыхание. Её надменность растаяла, оставив на лице причудливую смесь звериной ярости и почти человеческой печали.

— Не может быть... — голос затрещал, словно старый пергамент. — Этого... не может быть...

Свет настигал её неумолимым приливом. Пальцы, цеплявшиеся за последние клочки тени, чернели и крошились, словно обугленная бумага.

— Ты не мог... — голос стал хрипом, когда он коснулся её лица. В последний миг глаза — синие, как зимний лёд, — широко раскрылись в немом изумлении.

----

Луч, заливший деревню, был живым. Он нёс тепло, растопившее лёд пустоты.

Мёртвые дома вздохнули, стряхивая с себя сажу. Стены заблестели влагой, ставни распахнулись с тихим скрипом.

Воздух очистился от смрада, наполнившись ароматами влажной земли и хвои.

Мир просыпался — но не сразу.

Сначала — только тишина. Не мёртвая, какой она была час назад. Оглушённая.

Словно деревня боялась поверить, что можно дышать.

Люди выходили из домов. Медленно, держась за косяки, за стены, друг за друга. Никто не плакал, никто не смеялся. Просто смотрели — на небо, на соседа, на свои руки, которые ещё помнили тяжесть пустоты.

Потом у колодца кто-то всхлипнул. Женщина прижала ладони к лицу и засмеялась — сквозь слёзы, сквозь разрывающую грудь нелепую, невозможную радость.

— Вода чистая, — сказала она. — Смотрите, вода в колодце чистая!

— Хлеба… — выдохнул кто-то рядом. — У кого есть хлеб?

Деревня выдохнула. Не счастьем — позволила себе поверить, что утро наступит.

Азгар издал глубокое урчание, и его тёплое дыхание окутало людей как внезапная оттепель.

Лекарь улыбнулся — уголками губ.

— Вместе и стены подпирать легче. Пусть у каждого найдётся хлеб для соседа, а в душе — место для прощения.

Азгар фыркнул. Выпустил струйку дыма. Помолчал.

— Когда ночь слишком темна — зажигайте не одну свечу, а много. Смотрите, как отступает мрак. Когда горят сто факелов — никакой ветер не страшен.

Лекарь сидел на земле, опираясь на посох. Перевязанная рука сочилась кровью. Рядом тяжело дышал Азгар. Чешуя его ещё не набрала прежнего медного блеска — пепельная плёнка держалась на крыльях, в складках шеи.

Из толпы вышла женщина. В руках она держала ребёнка. Мальчика лет пяти. Он не плакал, не жался к матери. Сидел прямо, как свеча, и смотрел. На Лекаря.

Взгляд был пуст. Не тёмен — именно пуст. Без блеска, без возраста. Две дыры, в которых не отражалось ничего. Ни света, ни чешуи дракона, ни лица женщины, державшей его на руках.

— Мама... — ребёнок потянулся к ней. И Лекарь заметил, как его пальцы неестественно вытянулись, приобретая почти когтеобразную форму.

Азгар дёрнулся. Когти царапнули камень. Из горла вырвался низкий, предостерегающий звук. Но Лекарь поднял руку — не для защиты, не для магии. Просто остановил.

Он смотрел в глаза мальчика. Мальчик смотрел в него.

В этой тишине, длиной в три удара сердца, никто не дышал.

Что-то холодное коснулось затылка Лекаря. Не ветер. Другое.

Потом женщина опустила ребёнка на землю и повела прочь. Мальчик не обернулся. Люди расступились перед ними, как вода перед камнем, и сомкнулись снова.

Лекарь перевёл дыхание. Пальцы, сжимавшие посох, побелели.

— Что это было? — голос Азгара прозвучал глухо.

Лекарь посмотрел на свои руки — на бинты, на проступившую кровь, на тёмные прожилки вен, под которыми больше не шевелились руны.

— Не знаю. Но оно смотрело не на меня. Сквозь.

Азгар издал горловой звук — не рык, не вздох. Опустил голову, смотрел из-под лобья на деревню, где у колодца уже зажгли первый огонь. Дракон не спросил «почему». Он тоже видел этот взгляд.

На краю деревни заплакал младенец, голосом, полным младенческой обиды. И этот звук был громче всего, что они слышали за это утро.

Азгар поднял голову. В его глазах, всё ещё тусклых, затеплилась искра — не прежняя, но живая.

— Нам пора, — тихо сказал Лекарь.

Несколько секунд он смотрел на посох. Дерево было тёплым, хоть пламя в нём ещё еле теплилось. Он вспомнил отца: «Не слушай древесину, слушай, что в ней спит». Тогда он ничего не услышал. Сейчас — знал.

Они поднялись в небо, когда закат уже облизывал горизонт багровым. Внизу, на площади, кто-то долго смотрел вслед. А в кулаке мальчишки у самого края толпы, теперь сжимался камешек. На нём грубой линией был выцарапан дракон. Самый ценный его клад.

Лекарь не обернулся.

----

Они вернулись к Храму, когда солнце уже касалось края земли.

Лекарь ступил на знакомые камни. Здесь, среди этих стен, даже воздух вибрировал покоем.

Азгар вошёл внутрь. Его чёрная чешуя мерцала медными отсветами заходящего солнца.

В центре зала пылал священный огонь — хранитель всех данных клятв. Азгар лёг вокруг него, свернувшись кольцом. Целительный жар проникал сквозь чешую, залечивая раны, оставленные пустотой. С каждым вдохом силы возвращались к нему, как приливная волна. Сила текла сквозь него, связывая с корнями дубов у подножия, с рунами на стенах, с пылью на полу, когда-то бывшей частью горы.

— Храм помнит каждого своего Стража, — тихо сказал Лекарь.

Присев на каменный пол, он сжал в руке пучок священных трав. Таких же, что собирал с матерью в высокогорных долинах, будучи мальчишкой, едва достававшим ей до плеча. До сих пор чуялся ветер, звонкий в ушах, и воздух, пахнущий снегом и полынью.

Тени от пламени текли по стенам, складываясь в руны.

Когда солнце окончательно скрылось, Храм Равновесия Тьмы и Света не погрузился во тьму. Он загорелся изнутри, наполнившись собственным сиянием.

Лекарь прислонился спиной к боку Азгара. Чешуя была тёплой, и под ней ровно, как маятник, билось огромное сердце. Лекарь слушал этот ритм и сам не заметил, как закрыл глаза.

И в этот миг покоя...

...пламя дёрнулось и сжалось в чёрную точку — дыру в ткани бытия.

Из бездны вспыхнули два синих огня. Не глаза. Их призрак.

Элисетра.

Она вернулась.

2. ЛИК ТЬМЫ

Чёрный плащ Лекаря рвался на ветру — тень, которая не хотела оставаться тенью.

Он стоял на самой высокой точке Храма Равновесия. Руки раскинуты к небу. Веки сомкнуты.

Луна висела над ним — большая, холодная. Свет её не падал на Лекаря, а обтекал — будто боялся коснуться. Цеплялся за края плаща, за скулы, за пальцы — и стекал вниз, не решаясь упасть на землю.

Ветер выл. Лекарь не слышал.

Он был внутри. Там, где тени кружились вокруг искр забытых звёзд. Губы шептали слова, от которых стыла кровь.

Воздух задрожал.

Неподвижные тени зашевелились. Сначала робко. Потом — увереннее. Сгущались, переливались чёрным дымом, принимали очертания, для которых в человеческом языке не было слов.

Они сомкнули круг.

Их голоса — тысячи — не сливались. Они перебивали друг друга. Шёпот. Смех. Плач. Шелест крыльев ночных бабочек. Гул подземных рек. Всё сразу.

— Слышим…

— Слышим тебя…

— Дитя…

— Что ищешь ты у мёртвых?

Лекарь не открывал глаз.

— Силу. Против тьмы.

Пальцы впились в посох. Костяные руны озарились — обожгли ладонь.

— Тьма-а-а-а…

— Она старше этих гор…

— Ты не одинок, дитя…

— Мы с тобой… пока ты не забыл нас.

Один дух — ярче остальных — отделился от тени. Протянул костлявый палец к Азгару, дремавшему у подножия стены.

— Всё имеет цену. Его жизнь.

Азгар оскалился. Жёлтые глаза распахнулись — в них вплелись отблески ритуала.

— Попробуй взять. Моя жизнь — не разменная монета. И ты это знаешь.

Лекарь шагнул вперёд, закрывая дракона.

— Не его. Меня.

Холодный смех духа рассыпался, как ломкие сучья.

— Глупец.

— Ты и так наш.

— Плата будет.

— Позже.

Ледяное вошло в грудь. Без удара. Без треска. Просто перестало быть тепло.

Кости потяжелели. Пальцы онемели. Сердце билось — но как будто сквозь толстую стену.

— Ты осознаешь свой выбор.

— Когда придёт время.

— А пока — бери.

Образ духа рассыпался.

Жжение стихло. И Лекарь ощутил, как что-то чужое просачивается в него. Не сила. Поток чужих воспоминаний, чужих навыков, чужих смертей.

Тело наполнялось. Сознание расширялось. Но вместе с мощью пришла мука — сущность рвалась на части, растягиваемая невидимыми тисками.

Тени таяли. Голоса въедались в нутро.

— Мы остаёмся…

— Услышишь нас в шёпоте ветра…

— В треске ночного костра…

— В последнем вздохе умирающего.

Последний дух коснулся виска Лекаря. Пальцев не было. Холодные. Но не ледяные.

И исчез. Оставив во рту привкус вечности и расплавленной меди.

Азгар фыркнул, выпустив струйку дыма.

— Удобно. Помогать — через «шёпот ветра».

Но Лекарь уже знал. Они не рядом. Они внутри.

В его крови билось не только его сердце.

----

Лунный свет стекал по фигуре Лекаря, когда он оторвался от края стены.

Плащ — чёрный, как бездна между звёздами, — трепетал на ветру.

В глазах, ещё недавно отражавших глубину духовного мира, теперь плясали осколки священного огня.

Азгар лежал рядом, у самого жара. Дремал, свернувшись кольцом, но даже во сне чешуя на загривке дыбилась — чуяла опасность. Из полуоткрытой пасти вырывались клубы пара и смешивались с дымом жертвенного пламени. Два дыхания. Одно древнее другого.

Лекарь остановился в шаге. Смотрел, как грудь дракона поднимается в такт огню. «Сколько ещё таких ночей?» — промелькнуло в голове. Он тут же выжег эту мысль. На их пути не было места слабости.

— Азгар.

Голос прозвучал тише, чем он планировал.

Жёлтые глаза распахнулись мгновенно. Никакой сонливости. Зрачки — узкие щели — светились, как расплавленное золото.

— Ты пахнешь мертвецами и звёздной пылью, — прошипел дракон. — Зачем звать тех, кто должен спать?

Лекарь провёл рукой по лицу. Ладонь была влажной.

— Она проснулась.

Костяные накладки посоха затрещали под пальцами.

— Идёт по следу лунных троп. Пожирает всё на пути.

Азгар медленно поднялся. Чешуя заскрипела, как доспехи воина.

— Север?

— Север, — Хур уже карабкался на спину дракона. — И быстро. Пока она не нашла…

Азгар кивнул. Крылья взметнулись — ночь раскололась от хлопка.

Ветер рванул навстречу. Завыл в ушах.

Но Лекарь чувствовал только покой.

Свист рассекаемого воздуха. Ритмичный, мерный — как дыхание спящего великана. Шум, что стал за эти годы тишиной.

Луна освещала путь. Звёзды — безмолвные свидетели — наблюдали.

Он смотрел вперёд. Сила предков открывала его взору то, что было сокрыто от смертных.

Двигались тени. А в долине, к которой они приближались, тьма стягивалась в одно пятно — поглощала звёзды на горизонте.

Ледяной вихрь выл в ушах, вырывая слова из губ. Лекарь наклонился к драконьей шее, ощущая под пальцами тревожную дрожь чешуи.

— Близко…

Шёпот потонул в свисте ветра. Но Азгар понял.

Дракон резко снизился. И в тот же миг Лекарь почувствовал — она.

Тьма.

----

Тьма в долине не была пустотой.

Она жила.

Втягивала, переваривала, оставляла после себя обугленные остовы. Деревья — скелетами. Ветви застыли в немом крике. Камни покрывала липкая, тёплая чернота. Она шевелилась. И шептала. На языке, забытом людьми ещё до того, как они научились говорить.

Воздух давил на грудь. Пахло гнилью и чем-то сладковатым — разложение, успевшее стать привычкой.

Эта тьма не поглощала свет. Она пожирала жизнь.

Лекарь и Азгар стояли на краю долины. Чувствовали, как тьма тянет к ним невидимые щупальца. Пытается проникнуть в разум. Вытянуть надежду. Заставить усомниться в каждом шаге.

Древняя сила предков билась в руках Лекаря. Напоминала: он не один.

Глаза Азгара светились в темноте двумя кострами. Но даже их свет казался бледным перед лицом этой тьмы.

Лекарь согнулся под невидимой тяжестью. Шёпот тьмы давил на плечи.

Он смотрел на массивный чёрный обелиск в центре долины.

— Он видит нас.

Голос едва слышен над шёпотом.

Поверхность монолита задрожала. Словно водная гладь от брошенного камня. На миг в ней отразилось не их подобие. Пустые глазницы. Беззвучный крик разинутого рта.

— Нужно найти его источник. И уничтожить.

Азгар медленно склонил голову. Раскалённое дыхание рассекало морозный воздух.

— Обычная тьма живёт страхами и отчаянием. Но это… Оно было здесь, когда мир только рождался.

Лекарь сомкнул веки. Отдался течению родовой памяти.

Перед внутренним взором проступила паутина. Тончайшие нити, расходящиеся от камня вглубь земли — туда, где билось нечто колоссальное и осознающее.

— Глубже, — прошептал он, открывая глаза. — То, что питает камень, — в самых тёмных недрах. Придётся спуститься.

Азгар кивнул. Лапы начали копать землю.

Камни и грязь разлетались. Тьма сопротивлялась. Сгущалась вокруг, пытаясь остановить. Липла к бокам, к спине. Пыталась затечь в рот, в лёгкие — туда, где ещё теплился свет.

Лекарь поднял посох. Свет хлынул — яркий, чистый. Растёкся вокруг, отгоняя тьму. Но даже этот свет казался хрупким. Свеча на ветру.

Он положил руку на Азгара. Почувствовал, как напрягаются мышцы дракона.

— Держись. Почти там.

Голос ровный. Пальцы впивались в чешую всё сильнее.

Когти Азгара рвали землю, как гнилую ткань. Внезапно — глухой стук о камень. Дракон замер.

— Здесь.

В раскопанной яме зиял чёрный провал. Пахнуло вековой мерзлотой и камнем, пропитанным временем. Дна не было видно. Только чувствовалась слепая мощь.

— Спускаемся.

Азгар щёлкнул челюстями, провожая хозяина в черноту.

Лекарь шагнул в провал.

Каждый шаг возвращался эхом. С глухим опозданием. Словно тьма дышала в спину: иду, иду, иду.

Лёгкие обжигал холод. Но настоящий мороз шёл не из стен — он висел в воздухе. Густой, липкой смолой.

Свет посоха бился в темноту и гас, не долетев.

Каждый шаг давался с усилием. Стены сдвигались. Воздух твердел. Идти вперёд — входить в пасть. Медленно. Добровольно. Без надежды, что тебя выплюнут.

Отступать? Некуда.

Только вниз. В каменное чрево.

----

Шаги тонули в сырых стенах, покрытых скользким мхом. Воздух густел — приходилось не дышать, а продавливать его грудью.

Тьма не выпускала.

Невидимое цеплялось за ноги. Путы? Или земля держала — не хотела отпускать незваных гостей?

Центральный зал распахнулся внезапно.

Свет посоха бил в пустоту — и не находил преграды. Ни сводов. Ни дальней стены. Только тьма. Плотная. Осязаемая. Древняя.

Подземный мир. Проглоченный целиком.

В сердце его бился кристалл. Сама тьма, сжатая в камень.

Чёрные грани пили свет. Но внутри, в глубине, бился ритм. Кроваво-красный. Мерный. Неумолимый.

Словно сердце. Только чьё — даже знать не хотелось.

Лекарь протянул руку.

Ледяное дыхание камня обожгло пальцы — и всё остальное перестало существовать. Реальность сжалась до пространства между дрожащей ладонью и чёрной поверхностью.

Тишина превратилась в оглушительный звон.

— Взять и разрушить не выйдет, — голос Лекаря утонул в камне. Он провёл ладонью по поверхности. Под пальцами выступил иней. — Живое. Чувствуешь? Бьётся…

Он поднял глаза к Азгару.

— …но чьё?

Дракон шагнул вперёд. Крылья встрепенулись. Когти с сухим скрежетом впились в камень.

— Не подступиться. Тьма оберегает.

Внутри Лекаря разлился жар. Знакомый. Родной. Неукротимый.

— Вместе. Только так.

Посох полыхнул. Свет хлынул в зал — чистый, плотный, почти осязаемый. Тьма отшатнулась к стенам, зашипела, но не отступила.

Азгар расправил крылья. Чешуя вспыхнула изнутри — не отражённым, а своим, глубинным огнём. Солнце, заточённое в плоть.

Две силы ударили в одну точку.

Кристалл вздрогнул.

Тьма сгустилась вокруг него. Сплелась в кокон, в панцирь, в последний рубеж. Ледяные волны били в сознание Лекаря — искали щель, лазейку, усталость.

Он держал.

И тогда — треск.

Сначала тонкий, как волос. Потом шире, глубже, неудержимее. Алый свет внутри кристалла заметался, замигал в агонии — и погас.

Чёрные осколки брызнули в стороны. Рассыпались по полу. Покатились, затихая.

Тьма качнулась. Дрогнула. И начала таять.

Как утренний туман.

----

Но покой не наступил.

Осколки ещё дышали. Багровый свет пульсировал в чёрных гранях, и они шевелились — медленно, по-змеиному. Раненые, но не мёртвые.

Лекарь стиснул зубы. Силы предков, что только что клокотала в нём, не хватило.

Азгар стоял рядом. Обычно его мощь чувствовалась кожей — жар, давление. Здесь, в каменной утробе, без неба, без солнца, он словно ушёл в себя. Внутреннее пламя потускнело. Меч, заточённый в ножны. Опасный. Но скованный.