Игра матричного поля – 2. Чип памяти

Кроме того, я не могла переключиться. В голове безостановочно крутилось одно и то же: одни и те же лица, одни и те же слова, одни и те же проблемы и задачи. И, возможно, лишь приступы паники на мгновение возвращали меня к самой себе.

Мне до сих пор не вполне понятно, как можно было существовать в таком режиме несколько лет подряд. Но всё это время я оставалась верна своим принципам и отчаянному желанию поскорее пройти через весь этот ад.

Глава 3. Осознанность

«Ибо тайна человека бытия не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твёрдого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорее истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы.»

— Ф. М. Достоевский «Братья Карамазовы» (Старец Зосима)

Я сидела в коридоре психологического центра, ожидая нашей с детьми второй встречи. Перед сеансом специалист передала мне их рисунки. Я перебирала листы и вдруг осознала: на каждом из них были только они двое — мой сын и моя дочь. Они рисовали себя вместе: иногда вдвоём, иногда по отдельности, но всегда — только вдвоем. Больше никого.

Эти яркие, по-детски неуверенные карандашные штрихи были словно немые письма, адресованные мне. Если бы у них был голос, они прокричали бы одно: «Мы вместе, и мы держимся».

Именно этой мыслью я и жила в минуты самого горького отчаяния: они есть у друг друга. Эту связь — эту опору — никто и никогда не сможет у них отнять. Они поддерживают, разговаривают и успокаивают друг друга, когда в их мире случается что-то обидное и неприятное.

Бывшего мужа в кабинет не пустили. Психолог сначала поговорила с детьми, а потом пригласила меня. Я медленно вошла, сжимая в руках пальто. Почему-то я была уверена, что специалист останется с нами, чтобы контролировать процесс, но она вышла. И, проходя мимо, тихо бросила мне на ухо: «Сейчас не время быть трепетной ланью. Пора брать всё в свои руки. Ваша замедленность может быть воспринята ими как слабость, а дети не идут за слабым родителем. Вам всё понятно?»

«Вот чего хочет каждый взрослый, который когда-то был ребёнком», — мелькнуло у меня в голове.

А сейчас было страшно. Страшно переступить порог и показаться не той, кто я есть на самом деле. Боязно было после всех этих судов предстать перед ними в навязанной амплуа скверной матери. Пусть в реальности я ею не была, но они могли поверить кому угодно. В конце концов, моя позиция «человека-хранителя собственной правды» была, мягко говоря, незавидной.

Я кивнула психологу в ответ на её рекомендации и зашла в небольшую комнату, где ждали мои такие родные и одновременно — на тот момент — совершенно отчуждённые дети. Я не знала, с чего начать, что сказать, как сократить расстояние, отделявшее меня от них. Сын упорно не смотрел в мою сторону, а дочь прикрыла лицо ладонью и сквозь пальцы разглядывала меня — точно так же, как в нашу первую встречу в коридоре, когда я шла к ней навстречу. Тогда я поняла: она меня узнала.

После десяти минут давящего молчания я наконец произнесла:

— Я так по вам скучала…

Сын резко повернулся ко мне.

— Нет! Ты не скучала! — отрезал он.

Я наконец выпустила из рук пальто, которое до бессознательности сжимала все это время, аккуратно сложила его на соседнее кресло и присела на корточки перед сыном. Он сидел на большом чёрном кожаном диване, смотря куда-то в сторону, но теперь я была прямо перед ним.

— Я вас так сильно люблю и хочу, чтобы вы были со мной. Как ты думаешь, у меня есть шанс? Ты мог бы на это согласиться?

Сын промолчал, опустив голову. Но тут неожиданно заговорила дочь:

— А где ты живёшь?

— Я живу в том же городе, где вы сейчас гостите у родственников. Он совсем недалеко от вашего. И вы всегда, в любой момент, сможете приехать к папе. Я обещаю.

Дочь слезла с дивана и своей мягкой, тёплой ладонью дотронулась до моей щеки. Удержаться было невыносимо трудно — я понимала, что стоит мне проявить слабость, и моё сердце разорвётся на части, не в силах остановиться.

— Ты такая красивая… — прошептала она.

Я прижала её ладошку своей рукой и, глотая слёзы, ответила:

— Нет, это ты самая красивая. Самая красивая девочка на всём белом свете.

Она медленно наклонилась к моему уху и тихо, так, чтобы слышала только я, сказала: «Я поеду…»

В этот миг дверь распахнулась, и в кабинет вошли психолог с бывшим мужем. Дочь тут же вскочила и очень быстро прыгнула на диван к брату.

— Ну что, как вы тут? О чём договорились? К маме поедете? — прозвучал резвый и слишком громкий для этой тишины голос психолога.

В тот момент от ответа детей зависело, насколько затянется процесс моего воссоединения с ними. Я смотрела на сына и понимала: он старше, а значит, многое осознаёт лучше сестры, и был явно не готов давать ответ прямо сейчас.

Психолог, опешив от наступившей тишины, перевела взгляд на их отца и объявила, что ждёт нас всех через неделю.

Выйдя на улицу, я сделала глубокий вдох, но выдохнуть до конца у меня не получилось. Всё началось. Я отошла за угол от входа в психологический центр и увидела, как дети садятся в машину и уезжают. А я осталась стоять там, прижавшись к шершавой кирпичной стене и пытаясь справиться с накатывающим приступом.

Ко мне подошёл дворник, который неподалёку сгребал в охапку осенние листья.

— Всё в порядке? — спросил он.

Я лишь показала ему, что мне нечем дышать. И тогда он, словно по заказу, достал из кармана рабочей робы ингалятор. Это показалось настоящим чудом, будто кто-то свыше специально подослал его ко мне в нужный момент.

Препарат начал действовать. Я постепенно пришла в себя. Работяга, убедившись, что опасность миновала, сказал: «Держите такую штуку при себе» — и ушёл, снова взяв в руки грабли.

Лекарство высвобождает ту громоздкую, колючую тяжесть, что скопилась внутри, и наступает эйфория — просто от возможности снова нормально дышать. Ирония в том, что в те дни, когда не было таких приступов, я даже не задумывалась о дыхании.

Дышишь полной грудью — и ладно, это же так же естественно, как сердцебиение. Но стоит тебя лишить этой возможности, и ты начинаешь ценить каждый вдох в сто раз сильнее.

Вчитайтесь в это еще несколько раз.

Вернувшись домой после четырёх часов дороги, я, не раздеваясь, рухнула на кровать и провалилась в сон. Куратора тогда ещё не было, но меня преследовала череда ярких, чётких снов. Они повторялись в зависимости от моего состояния, и я всегда заранее знала их развязку.

В ту ночь мне приснилось бескрайнее пшеничное поле. Я стояла там в лёгком сером платье из шёлка, и ветер трепал мои волосы, развевал подол и колыхал колосья — всё в одну сторону. Было тихо и спокойно. Меня ничто не тревожило, даже полное одиночество.

Вдруг позади себя я услышала голоса своих детей. Я обернулась — никого. Но я продолжала их слышать. Я кружилась на месте, вглядывалась в золотистую даль, но не могла их найти. Они то плакали, то смеялись, то громко переговаривались, то, казалось, бегали совсем рядом — но оставались невидимыми.

Я шла по этому бесконечному полю в надежде их найти. И вдруг сквозь шум ветра и детские голоса прорвался новый звук — треск костра, такой отчётливый, будто я стояла вплотную к огню и вот-вот коснусь языков пламени. Резко бернувшись на меня обрушивается огненная стена. Глухая, всепоглощающая толща огня. И затем — ничего. Тишина и темнота.

Вспоминая тот сон, я задумалась о фундаментальном отличии сновидений от иной реальности — параллели. Сон обманчив и неполон: он не задействует обоняние в полной мере, не даёт ощутить вкус или тактильную текстуру вещей. В параллели же — иллюзия совершенна. Ты чувствуешь запах пыли после дождя, вкус соли на губах, шершавость камня под пальцами. И да, всё это тоже иллюзия, но иного, высшего качества.

Так что же такое сон, если отбросить его привычную, бытовую оболочку? Если вглядеться в его природу? Может быть, это не просто набор картинок, а черновой набросок иной реальности, её эскиз, лишенный красок и деталей? Или, напротив, её чистейшая, отвлеченная суть, где нет отвлекающих ощущений — только символы, и истина, переданные напрямую…

Существует множество теорий, утверждающих, что сон — это всего лишь бессознательное, перерабатывающее информацию и выдающее нам определённые образы. Люди, подмечая закономерности, создали целую систему толкований — сонники, — увязывая личность спящего, его жизнь и то, что ему снится.

И надо признать, эта система создана весьма успешно. Многие трактовки из сонников и впрямь удивительным образом соотносятся с реальными событиями. Способность человека анализировать и находить связи поистине уникальна.

Но именно здесь и скрывается главная ловушка. Почему мы безоговорочно верим, что информация, пришедшая к нам через сонник, существовала в нём изначально, а не была создана персонально для нас — в ту самую секунду, когда мы его открыли?

Взглянув на устройство этого мира — на ту самую матрицу, — я всегда чувствовала, что люди не считают себя достойными собственных озарений. Один мой знакомый любил говорить: «Гениальное приходит не в процессе долгих поисков, а в самый неподходящий для этого момент».