Королева ветрогонов

– Подъём! – кричит она в шесть утра и с племянницы одеяло стаскивает.

Наташа бледная, потерянная, глазёнками зыркает, ничего не понимает – а тётка распахивает окно и на свежем воздухе вместе с ней оздоровительной гимнастикой занимается. Наклоны, приседания, прыжки на месте – чрезвычайно полезная штука. Тётя Полина и сама под это дело стройнее стала. И вовсе в длинноногую красавицу могла бы превратиться, благо днём почти ничего не ела, да вот вечерние чаи всё портили. Как придёт с работы – и есть вроде не особо хочется, так только, чай с бутербродиком. За первым стаканом – второй, и ещё пара других бутербродов. Между делом салатик какой-нибудь сварганит, сосиску отварит, или ещё чего наколдует – вот и все завоевания утренние и дневные растворились, улетучились.

Ну да ладно, с неё-то какой спрос? Она женщина в летах, устроенная, определившаяся. А вот ребёнок, у которого плохая наследственность и проблемы восприятия действительности – другое дело. С ним расслабления непозволительны. Его нужно довести до правильной кондиции.

Утренняя зарядка – только начало. И на плавание она Наташу водила, и на гимнастику, и на женский футбол, но опять-таки, всё это – дополнение, приложение к системе, выборочные штрихи. Самое главное – укрепление души. Воспитание в человеке человека. Вот это куда более тонкая и ответственная работа.

Потому тётя Полина очень долго и много с Наташей разговаривала. На любую тему, даже самую ерундовую. Книжку прочитают вместе – и обсуждают часами. Фильм посмотрят – и снова долгая беседа. На прогулку выйдут – и снова длинные, содержательные разговоры. О прошедшей мимо бабушке, а мальчугане на велосипеде, о кошке, в подвал забежавшей.

Полина – она хоть и старой школы человек, но не настолько буквальная, чтобы всё вот это старческо-благовонное сюсюканье ребёнку навязывать. Мол, старушку надо через дорогу перевести, мальчугана на велосипеде остановить и предупредить об опасности скоростной езды, а кошку накормить и сдать ветеринару, если она паршивая – нет, вовсе не в том русле она свои беседы с ребёнком строила. Пожалуй, даже наоборот. Было в них много неожиданных и даже жёстких суждений, которые в любой другой ситуации Полина оставила бы при себе. Она вовсе не скрывала от девочки, что жизнь преимущественно дерьмо, что люди в основном сволочи, что счастье вдруг и неожиданно никогда и ни к кому не постучится, что всё неизбежно закончится смертью. А потому надо вырабатывать в душе строгое, сдержанное, но всё-таки умеренно-оптимистичное отношение к жизни. Потому что шаг вправо – и ты в тоске и отчаянии, которые сожрут тебя и перемелют, шаг влево – и ты в розовой дымке идиотизма, где любой воспользуется твоей доверчивостью, одурачит и посмеётся. Так что оставаться надо всегда на твёрдой почве, этакой тонкой и едва видимой тропке среди зарослей бурьяна, которая даже если и не выведет тебя к большим свершениям и победам, но не позволит оступиться и рухнуть.

И тётя чувствовала, видела – девочка всё понимает, осознаёт, реагирует правильно и располагает все эти непреложные истины в своей головушке в нужном и естественном порядке.

В общем, аккурат к школе вытащила тётя Полина Наташу в самое очевидное и деятельное здравомыслие. Чудо-ребёнок получился. Трудолюбивая, ответственная, исполнительная. А самое главное – сообразительная. Училась хорошо, вела себя сдержанно, ответственно. Со сверстниками и учителями взаимодействовала органично.

Лишь иногда, какими-то странными дуновениями, возвращалась к Наташе забывчивость и потерянность. Остановится где-нибудь на улице и на грязную, обшарпанную стену дома засмотрится. Десять минут стоит, двадцать, полчаса. К ней уже женщина какая-нибудь подойдёт, спросит «Девочка, что с тобой?» – вот только тогда она отряхнётся, посветлеет, придёт в себя. И от соседей Полина такие сигналы получала, и от учителей. Беспокоили они её очень, потому что боялась женщина всех этих вероятных срывов, какие брата её в жизненную темноту уволокли, боялась и отгоняла их причитаниями и молитвами.

Но в целом – и видела это тётя Полина вполне отчётливо – дело делалось успешно. Наташа взрослела, крепла умом и волей, обретала внятные соображения и цели в жизни. Ну а генеральной линией, раз в самые ранние годы обнаружился у неё такой редкий талант, справедливо посчитала тётя Полина занятия ветрогонством. Занятия с прицелом на твёрдую реализацию в этом направлении искусства.

В первые годы она сама, по мере своих сил и знаний, передавала девочке премудрости этого оригинального творческого деяния. Как правильно питаться, чтобы нужные газы в нужной консистенции скапливались в прямой кишке, как управлять сфинктером, чтобы выдавать звуки разных октав и тональностей, как напрягать мышцы живота и таза, какую позу занимать, чтобы звуки формировались наиболее легко и послушно – все эти азы перешли к Наташе именно от тётки.

Ну а когда пошла девочка в общеобразовательную школу, уже вполне мастеровитая в ветрогонстве, с богатым репертуаром и чётким пониманием своего таланта и возможностей, то поняла Полина, что не хватает уже её опыта и навыков для продолжения успешного совершенствования. Естественным образом возникла мысль о репетиторе. Возникла – и в самые кратчайшие сроки была победоносно реализована.

Василиса Тимофеевна, а фамилия у неё была Пономарь – так звали преподавательницу, на частные уроки к которой попала Наташа. Впрочем, «попала» – слишком вольно сказано, потому что было в выборе именно этой наставницы со стороны тёти Полины куда больше здравого и расчётливого расклада, чем может показаться на первый взгляд. Помимо того, что Василиса Тимофеевна, чей возраст перешагнул за семь десятков, была, безусловно, опытным и мастеровитым преподавателем-ветрогоном, она работала в своё совсем недавнее время в Академии ветрогонного искусства, прекрасно знала людей и порядки не только в самой Академии, но и в примыкавшей к ней школе-интернате, накоротке общалась с самим Богоявленским – в общем, была самым что ни на есть нужным и полезным человеком для юной талантливой девочки.

Приняв Наташу к себе в ученицы несколько высокомерно и отстранённо, Василиса Тимофеевна быстро распознала в ней редкий талант, дикую и лишь едва огранённую жемчужину, с которой вполне реально добиться не просто хороших, а самых что ни на есть высоких и поистине удивительных результатов. Госпожа Пономарь даже по-своему загорелась от перспектив поработать с такой необыкновенной девочкой. Плату за обучение брала умеренную, охотно перерабатывала, не прося за дополнительное время ни копейки, да и вообще постепенно стала относиться к Наташе не просто как к ученице, а как к собственному протеже.

Именно она, Василиса Тимофеевна, обнаружив в Наташе прекрасную способность к артикуляции и созданию многочисленных обертонов на высоких нотах, вытащила девочку в колоратурное сопрано – в котором никто, за исключением редких и коротких пассажей, в ветрогонной музыке не работал. Преимущество это, как понимала не только наставница Наташи, но и тётя Полина, было серьёзным аргументом, настоящим козырным тузом не только для поступления в школу-интернат, первую степень творческой пирамиды, но и для всей последующей реализации в музыке, которая, вне всякого сомнения, есть проявление божественного среди смертных.

Василиса Тимофеевна, надо заметить, помимо прочего тоже внесла свою посильную лепту в нежную обработку членов приёмной комиссии школы-интерната, переговорив с ними по поводу Наташи, благо прекрасно знала их всех, включая директора Марьяну Захарьевну, свою бывшую ученицу. Но это, как понимали все, был вовсе не тот случай, когда ребёнка приняли по блату и вопреки осмысленной логике. Нет, все отчётливо увидели в Наташе Решетиловой маленькую, но настоящую звёздочку, которой – прояви она к тому должное усердие – суждено будет ярко и звучно засиять в небольшой пока вселенной ветрогонного искусства, столь вызывающе-оголённого и возмутительно-прекрасного.

Глава 3

Для многих обучение в школе-интернате ветрогонного искусства, особенно в первые месяцы – настоящее испытание. Как физическое, так и психологическое. Порядки здесь самые что ни на есть спартанские, как в суворовском училище. Ранний подъём, интенсивная зарядка с намытыванием кругов по стадиону и силовыми упражнениями, причём в любую погоду независимо от времени года, лёгкий завтрак, массивный дообеденный блок общеобразовательных уроков, короткий и умеренный обед, а затем послеобеденный блок профессиональной специализации, который обычно затягивается до самых поздних часов – его ученики проводят в специальных ветрогонных классах, по виду и функционалу весьма напоминающих балетные. Там длинные, во всю стену зеркала, жёсткий и гладкий паркет, и даже станки имеются, деревянные брусья, у которых ребята учатся выбирать правильные позы. В уголке стоит стол со специальными напитками и кушаниями – но не для того чтобы утолять голод, а исключительно ради выработки в кишечнике соответствующей консистенции для извлечения нужных звуков в необходимых октавах и тональностях. В силу своеобразной специфики – ветрогонство не только громкое, но и пахнущее искусство – классы постоянно проветриваются. Как правило, там всегда открыто окно, будь то осень или зима, и дети, особенно самые неподготовленные и не закалённые, постоянно, как ни стараются преподаватели уберечь их, подхватывают простуды.

– Ветрогон – это не просто музыкант! – просветила всех новичков на торжественной линейке в честь нового учебного года Марьяна Захарьевна Липницина, директор школы-интерната. – Это гимнаст, акробат, балерина и симфонический оркестр в одном лице. Так что не ждите здесь лёгкой жизни и поблажек в учёбе. Выражусь предельно просто и цинично: здесь вас ждёт самый настоящий концлагерь, где надо, сжав зубы, терпеть трудности и вкалывать до посинения. Слабакам здесь не место!

Тогда, на линейке, эти слова директора были восприняты как родителями, так и детьми по большей части в виде шутки. Мол, сгущает женщина краски, создаёт соответствующую тональность, чтобы подготовить воспитанников к учёбе и терпению. Но когда начались первые занятия, все поняли, что это истинная правда – так оно и есть: безжалостный концлагерь с ежедневными расчётливыми и изощрёнными унижениями, в котором выживают только самые стойкие.

Первый год, а точнее, первые два-три месяца – необычайно тяжёлый период для любого ученика школы ветрогонства. Именно в этот промежуток они чаще всего и ломаются. Чуть ли не четверть, а в отдельные годы и треть новичков отсеивается в самые первые учебные месяцы. Потому что просто-напросто устают плакать, надрываются от изнеможения и не находят в себе сил сдерживать вулкан эмоций, который так и бьёт через край. Особенно тяжело рафинированным мальчикам и девочкам из благородных и интеллигентных семей. Их в ветрогонство приходит немало, потому что этот вид искусства закрепился в общественном сознании как самая изысканная, едва ли не наивысшая форма творческого проявления, где за низменным физическим деянием стоит высочайшее биение духа, мощнейший порыв, выводящий в заоблачные выси, да и вовсе за пределы земной стратосферы. Это красивое и вдохновенное понимание ветрогонства с лёгкой руки нескольких влиятельных критиков, искусствоведов и писателей плотно вошло в коллективное сознание чуть ли не во всём мире и отчаянно привлекает к себе многочисленных служителей, хоть те в большинстве своём и не понимают, каких сил и мук оно стоит. Вот и настигает таких благородных мальчиков и девочек жестокое разочарование при первом же столкновении с суровой реальностью профессии.

С детьми из простонародья тоже не всё гладко. И они отсеиваются в первые месяцы, причём порой куда в больших количествах, чем столичные интеллигенты. С ними другой коленкор и иное восприятие: они шли в высокую профессию, чтобы избавиться от всего низменного, от примитивного быта, от постоянных унижений, от несвободной и убогой жизни – а здесь, в школе, сталкиваются с тем же самым, от чего бежали. Те же унижения, та же тотальная несвобода, тот же ограниченный быт. Ну на фига всё это терпеть?

Так что отсев в школе-интернате постоянный и непрекращающийся. Самый обильный – на первом годе обучения. Но и на последующих ничуть не легче. Только привык человечек к требованиям, только посчитал, что преодолел черту и вытерпел все напасти, как они на новом уровне с новым витком и новыми изощрёнными проявлениями на него сваливаются. Ну а тем, кто вытерпит школу и переходит в Академию, тоже расслабляться не следует. Потому что в Академии ничуть не легче: выкидывают за любую провинность, за любое несогласие с методами и формами обучения, за любое сомнение в правильности образовательного курса.

Вот и получается, что при огромном числе желающих, при высочайшей привлекательности и заманчивой творческой реализации профессии, после десяти с лишним лет школы и Академии на выходе остаётся жалкая числом кучка артистов. С одной стороны это очень даже неплохо, потому что все при деле и для каждого находится кусок хлеб, а порой и с маслом. С другой же – проблема и головная боль для продюсеров и артистических директоров, потому что все имеющиеся артисты давно разобраны, новый приток крайне скудный, а спрос на ветрогонов имеется и заработать на них всегда реально.

Нет, академическим образованием, разумеется, ветрогонное искусство не ограничивается. Есть пусть и немногочисленное, но достаточно заметное число артистов, которые выходят в люди сами по себе. Но среди них тоже своя специфика, свои внутренние ограничения. В основном это рок-группы или же какие-то не в меру оригинальные солисты, пытающиеся воздействовать на публику не столько содержанием, сколько формой. Фри-джаз, кабацкая электроника, псевдофольклорная романтика – этакий исполнительский примитив, заполненный традиционным инструментарием. Да вы таких «самородков» наверняка видели: пёрнет этакий горе-ветрогон один раз, а за ним саксофонист или клавишник выдаёт свою партию, пёрнет другой – а за ним драм-машина в соло бросается. Вот и получается, что ветрогонства там три процента от силы, а остальное – обыкновенная, традиционная музычка, которую и без всяких ветрогонов на любом стриминге хоть жопой жуй. Ни Вагнера, ни «Битлз» такой доморощенный исполнитель пропердеть не в состоянии, ну да как-то держатся они ещё, какую-то копейку зарабатывают – исключительно в провинции, да и то в силу тотальной музыкальной неграмотности простонародья.

С настоящим академическим ветрогоном, у которого в арсенале симфонии, оперы и песенные шедевры, исполняемые при этом целиком и полностью сфинктером, такие провинциальные чесальщики, разумеется, не идут ни в какое сравнение. Серьёзные критики и музыковеды уже устали обличать их в своих журнальных статьях и постах в блогах, но иной степени воздействия на них пока не выработано. Время от времени пытаются серьёзные ветрогоны ограничить жизнь поддельщиков экономическими мерами, да неизменно наталкиваются на благородные российские законы, не позволяющие запрещать свободную музыкальную коммерческую деятельность. Так и перетекает всё по кругу: шишел вышел – другой кон пошёл. Одни возмущаются и за чистоту жанра ратуют, а другие втихаря по ресторанам и клубам деньгу срубают. Ну да каждому один бог судья!

Ждала тётя Полина, с большим внутренним напряжением ждала от своей племянница и названной дочери Наташи каких-то срывов в эти первые месяцы, потому что прекрасно была наслышана о тех трудностях, с которыми сталкиваются дети. В субботу, когда детей отпускают до воскресного вечера домой, она ждала Наташу в фойе школы с большим внутренним трепетом. Его многократно усиливало происходящее вокруг: через дверь, уходящую в жилую зону, выходила наружу заплаканная ребятня с вещами, которую встречали нервные и разочарованные родители. Вот выбрался мальчишка – весь в слезах и соплях, волочет по полу огромную сумищу, из которой на ходу вываливаются трусы и футболки, рыдающая мамочка истерично пытается его успокоить, но только накручивает ещё сильнее, и вот, оба трагических персонажа, после выплеска в атмосферу тонны слёз и криков, медленно ползут к входной двери, чтобы навсегда покинуть чертоги этого храма искусства, проклиная его последними словами и желая сокрушительного краха. Вот выползла в коридор заплаканная девчушка – талантливая девочка, сообразительная, вроде бы Ириной зовут, на экзамене все её хвалили и предсказывали большое будущее, но нет, тоже не справилась с эмоциями и распорядком дня – выползла и на папе с мамой обессиленная повисла. Те держатся спокойнее, ладно-ладно, шепчут, ничего страшного, но горечь-то не утаишь, разочарование вместе с возмущением так и плещет через край, да и понимание угнетает, что куда-то устраивать её теперь придётся, хоть в ту же общеобразовательную школу, а это тоже усилия, тоже нервотрёпка. В общем, крах и тоска.

Ба, а это кто такая бодрая и весёлая, улыбочкой всё фойе полутёмное озаряет?! Да неужели это Наташа Решетилова?

– Наташа, радость моя, как ты? – бросилась к ней Полина, ожидая услышать в ответ всё, что угодно, потому что знала – отчислить здесь могут запросто, не оповещая родственников.

– Хорошо! – отвечает та.

– Прямо хорошо-хорошо, или что-то беспокоит тебя? – не унимается тётка.

– Хорошо-хорошо, – кивает та.

– Ну и ладно! – целует её Полина в обе щёки. – Ну и слава богу!

Она, хоть и не поощряется это, всё же заглянула к директрисе расспросить, что и как там с Наташей. Марьяна Захарьевна, отбивавшаяся весь день от негодующих родителей, уделила ей пару минут. С Наташей, говорит, всё в порядке, девочка крепкая, не избалованная, с физическими и моральными нагрузками справляется, да и вообще просто молодцом держится! Видно, что готовила её твёрдая рука, да и сама по себе она стойкая, ко всему готовая. Думаю, преодолеет все напасти!

Через неделю – похожая история: пара отсеянных учеников и усталая, но улыбающаяся Наташа. И на следующие недели такая же картина. «Вот как хорошо, – думала тётя Полина, – что я её с ранних лет готовила к трудностям и правильное отношение к жизни выработала. А то бы закончилось всё в самые первые дни – к моей горести и её жизненным несчастьям, которых и так на дюжину людей хватит».

– Наташа, касатик мой, а где подружки твои? – остановила в коридоре девочку Степанида Аграфовна, пожилая и опытная наставница предпенсионного возраста, у которой вот-вот должен был начаться урок с младшими школьниками. – Через пару минут занятие, а никого из вас ещё в классе нет.

– Мы на обеде были, – пролепетала в ответ Наташа.

– Это мне известно, так ведь обед закончился уже. Где Таня, Где Гульназ? Вы готовы с вашим трио?

Как ответить? Честно или лукаво? Если лукаво – то да, занимались. Почти полночи пукали втроём в своей комнате – только вовсе не заданный фрагмент из Прокофьева, а какое-то дурашливое и комедийное его подобие. Как Наташа ни пыталась настроить девочек на серьёзное самостоятельное занятие, те всякий раз в смешки и кривляние скатывались. Начнёт Наташа тему, серьёзно, вдумчиво, с вдохновением настоящим, а подруженции тут же всё испортят. Таня выдаёт жирный и густой, совершенно немузыкальный пук, Гульназ тут же какие-то хрюканья попой воспроизводит – и хохочут, по кроватям катаются, ножками от восторга дрыгают. Сущие дурочки! Неужели не понимают, что назавтра с них спросят урок?

– Почти готовы, – ответила Наташа. – Если вы дадите нам несколько минут закрепить произведение, то сегодня его исполним.

– Да я-то дам вам минуты, только где твои напарницы? – недоумевала Степанида Аграфовна. – Прячутся что ли? Ну-ка, Наташ, сбегай в вашу комнату, проверь. Если они там, гони их на урок! А то что себя позволять удумали!

Исполнительная Наташа, захлёбываясь от нетерпения и чувства ответственности, побежала в свою комнату. Девочек там не было. Где они? Неужели и вправду от урока спрятались?

В интернате ученики живут в комнатах по четыре человека. Только в двух старших классах разбивают по два, потому что там нагрузка выше и ответственности, требующей самостоятельных погружений в предметы, больше. Но в комнате Наташи одну девочку уже отсеяли. Варвара её звали. Варвара Гогричиани. Точнее, она сама сбежала после нескольких недель истерик и плача, уговорив-таки родителей забрать её из этого кошмара. Сейчас их в комнате трое – она, Таня Аверина и Гульназ Залялетдинова. Таню по фамилии прозвали в интернате Веркой, а Гульназ, опять-таки по фамилии, зовут Лялькой. Таня не обижается, она спокойнее, а вот при Гульназ произносить прозвище вслух не рекомендуется – почему-то она реагирует на него слишком болезненно. Визжит и кидается на всех, вне зависимости от возраста, чтобы расцарапать лицо. Одной старшей девочке уже расцарапала. Та её преподам не выдала, но пообещала отомстить. Даже страшно представить, что ждёт эту гордую девочку – и в унитаз обмакнуть могут, и кровать мочой облить. Тут девахи безбашенные. Если младшие ещё по струнке ходят, то старшие только вид делают, что подчиняются. А на самом деле – так и ждут возможности совершить какую-нибудь пакость.

Наташу называют Решетом. Опять фамилия сыграла. Она не то что не обижается, а и вовсе не реагирует на это прозвище, потому что считает, что раз зовут – то так оно и положено. Не девочка, а ангелочек. Вот только слишком уж блаженный, отчего за спиной Наташи, а кто и прямо в лицо ей пальцем у виска крутит.

Даже на мальчишеской половине дисциплина строже, а ребята послушнее. Ну да их и поменьше. А в девичьей части, если только преподы не смотрят – пиши пропало. И курево, и выпивка, и мордобой постоянный. В том числе и от этого убегают из интерната дети – от дедовщины этой безудержной, с которой преподавательский состав никак справиться не может. Есть одна старшеклассница, последний год в интернате, звать её Ангелина, по фамилии вроде бы Кнутсен, а по прозвищу – Кнут. О-о, это вообще не человек, а дьявол! Само зло воплощённое! Мама у неё русская, а папа норвежец, но она его вроде бы и не видела ни разу. А уж прозвище прямо идеально к ней подходит! Изощрённая садистка. Так и норовит на ком-нибудь из девочек злость сорвать. Ни одного слова спокойного, ни одного взгляда ласкового. Наташа как-то раз ей на глаза попалась – так она просто засветилась от каких-то намерений своих подлых и произносит, слащаво этак: «Ах, какая миленькая девочка у нас появилась! Так и скушала бы». Ну да Наташа только улыбнулась ей в ответ, причём искренне, по-доброму, и Кнут даже обомлела от этой неподкупной искренности. Потому что тут же заткнулась и на другое переключилась. Кстати, талантливейшая ветрогонка, говорят. Большое будущее Ангелине пророчат.

У старших девочек главная забава – по ночам в мальчишескую половину перебираться и не пойми чем там со старшими пацанами заниматься. Именно так, а не в обратном порядке – девочки бегают к мальчикам, а на следующий день своими подвигами хвастаются. Мальчики здесь, и это видно невооружённым глазам, по большей части интеллигентики, и матом-то ругаться толком не умеют, а вот из девчонок, хоть большинство тоже выходцы из приличных семей, дурь прёт в изобилии. После четырнадцати все словно перерождаются. На языке – мат-перемат, разговоры только о сексе, поведение вызывающее. Но это, разумеется, между собой. С учителями – все паиньки, солнышки и одуванчики. Местных пацанов в глубине души, да и вслух тоже, старшие девочки презирают, отзываются о них пренебрежительно, но всё равно ночами к ним прорываются. Высшим шиком считается замутить роман с парнем за пределами интерната, а ещё лучше – с «настоящим мужиком». Ангелина Кнут, так та хвастается, что у неё трое мужичков имеется, и на каждый выходной она выбирает, с кем проведёт время. То ли фантазирует, то ли на самом деле. Она физически очень развитая, всё при ней, и явно уже не девочка, так что всё может быть и правдой.

Первогодки пока держатся тише воды и ниже травы. Но кое у кого от отсутствия родительского контроля голова уже закружилась. До выпивки и мальчиков дело ещё не дошло, а вот покурить – уже пожалуйста. Наташа знает, что Таня с Гульназ покуривают. Неумело, деланно изображают из себя бывалых стерв – затягиваясь, долго и мучительно откашливаются, потом сидят бледные, потерянные, но отчаянно стараются стать взрослее и распутнее. Когда Наташа не обнаружила их в комнате, то сразу же направилась в туалет, подозревая, что найдёт их именно там за раскуркой сигареты.

Таня с Гульназ и вправду были там, только непонятно, курили ли. Табачным дымом здесь пахло отчётливо, вот только не поймёшь, от них перекур тот исходил или от кого другого. На переменах старшие девочки тут постоянно дымят. Зато, помимо предполагаемого курева, обнаружила у них Наташа и кое-что другое: девочки жадно и торопливо поглощали на двоих плитку шоколада.

– Девочки, нас Степанида зовёт! – вывалила на подруг Таня тревогу. – Она меня в коридоре поймала, почему вы не в классе, спрашивает, и готов ли у вас урок.

– Ну а ты что? – с циничным прищуром поинтересовалась Гульназ.

– Я сказала, что готово… Хотя ничего не готово.