Королева ветрогонов

Олег Лукошин

Королева ветрогонов

Глава 1

Конкурс составлял тридцать человек на место. Тётя Полина вела Наташу за руку и властно раздвигала массивным торсом толпившихся в коридоре детей и их взволнованных родителей. У заветного кабинета, где средоточие человеческих тел превышало все допустимые параметры, она бестактно прогнала со стула вихрастого пацанёнка, чья мама безответственно, но по уважительному волнению отлучилась в туалет, и усадила на его место Наташу. Вернувшаяся вскоре родительница мальчишки собиралась было затеять скандал, но в это самое мгновение дверь распахнулась и появившаяся на пороге Марьяна Захарьевна, директор школы-интерната, крупная и подвижная женщина, в прошлом – солистка Государственного академического ансамбля ветрогонов, объявила о начале экзамена.

Тётя Полина успела обменяться с директрисой, своей пусть и не слишком близкой, но достаточно внятной знакомой, беглыми взглядами – и выражение глаз Марьяны Захарьевны порадовало и успокоило тётю. Всё в порядке, говорили они, настроение приёмной комиссии нормальное, о девочке вашей я помню, так что пусть просто готовится и выступит достойно, а об остальном не переживайте. Две женщины, сходные по телосложению и темпераменту, невольно симпатизировали друг другу. Познакомившись случайно и вовсе не по музыкальным обстоятельствам года три назад, они обнаружили в себе практически одинаковые взгляды на жизнь и человеческую природу, взаимно оценили свою похожую склонность к специфическому юмору, отыскали в собственных биографиях почти одинаковые эпизоды в виде развода с бестолковыми и тщедушными мужьями, на пару попереживали об отсутствии детей, которых неимоверно желали, и как бы про себя решили общаться и дружить, пусть и эпизодически, мимолётно.

Особенно этому знакомству порадовалась тётя Полина, которая уже тогда строила большие планы на талантливую, но вроде как робкую племянницу, которой искренне желала добра и большой творческой реализации. Тётя Полина, в молодости ветрогонка-любительница, так и не пошла дальше студенческого вокально-инструментального ансамбля, но искусство боготворила, только в нём видела настоящую жизненную цель и отчаянно стремилась внести посильную лепту в Наташино будущее. Разумеется, яркое и творческое. Знакомство с директором школы-интерната при Академии ветрогонной музыки, безусловно, должно было поспособствовать этой благородной цели.

На экзамен вызывали не в порядке живой очереди и даже не по алфавитным спискам, а по какому-то неведомому и случайному алгоритму. Возможно, он просто отражал порядок поступления заявлений. Тем не менее тётя Полина в глубине души отчаянно переживала о том, как бы Наташу не задвинули в самый конец – когда комиссия станет уставшей и раздражительной, будет думать лишь об обеде и скором возвращении к домашним очагам. Появляться пред их очами, полагала она, стоит лишь в первые два часа экзамена, когда люди свежи и восприимчивы, когда глаз не замылился, а желудок не противится объективному восприятию музыки. К счастью – и перегляды с Марьяной Захарьевной тому объективная причина – Наташу пригласили «готовиться» буквально через сорок минут, когда небольшая партия юных талантов, уже частично заплаканная, покинула пределы творческого храма.

Под подготовкой подразумевалось перемещение в особую комнату, смежную с экзаменационной, где дети настраивались, пытались отрегулировать мышечное напряжение, совершали полезные гимнастические движения и подкреплялись старым добрым кефиром. Никакие другие вещества и стимуляторы, включая разнообразные мази, которыми пользовались все профессионалы, не разрешались. Предполагалось, что ребёнок должен продемонстрировать свои таланты quam sunt, то есть как они есть, не взирая на неизбежные погрешности.

Наташа немного беспокоила тётю Полину. Была она в эти минуты то ли не в меру отстранённой, то ли просто замкнутой и потерянной – и женщина никак не могла разобраться, какая из версий соответствует действительности. Болезненной бледности в девочке не наблюдалось, температура была нормальной, зрачки обыкновенными. Вроде бы всё в порядке, но вот этих победных искр во взгляде, этакой лёгкой, но праведной взбудораженности, этого заветного и необходимого для больших творческих актов преодоления в племяннице не наблюдалось начисто. Тётя Полина пыталась себя успокоить, внушить понимание, что, возможно, она просто переносит на девочку свои собственные комплексы, а на самом деле всё гораздо проще и никакого преодоления Наташе вовсе не требуется, но беспокойство не уходило. «Я не переживу, если её не примут», – почему-то подумалось тёте Полине, хотя что именно может произойти в этом случае она совершенно не представляла.

И вот наконец Наташу позвали на экзамен.

– Помни, что ты лучшая! – шепнула ей на ухо тётя.

И робкая, застенчивая девочка, из которой и двух слов было вытянуть сложно, вдруг уверенно и даже деловито ответила:

– Я знаю.

Ответила – и ушла на эшафот. Туда, в смежную комнату, озарённую тревожными лучами утреннего солнца, превращавшими всю картинку в какое-то нереалистичное, зыбкое, почти сказочное действо.

Приёмная комиссия состояла из пяти членов. Помимо Марьяны Захарьевны, там были её заместитель по музыкальной части и два ведущих преподавателя. А в председателях – сам Богоявленский, директор Государственной Академии ветрогонной музыки. Высокий, седовласый, красивый, с благородным профилем и пронзительными умными глазами. Корифей. Небожитель. Властитель судеб. Человек сложный, подчас нервный и капризный, но справедливый и что самое главное – отчётливо отличающий настоящий талант от подделок.

– Решетилова Наталья, десять лет, – сверяясь с бумагами, представила членам комиссии девочку Марьяна Захарьевна.

– Что ты нам пропукаешь, солнышко? – улыбнулся Наташе Богоявленский.

– Нино Рота, – отозвалась та. – Тема из кинофильма «Крёстный отец».

Богоявленский добродушно усмехнулся.

– Если бы мне платили по десять копеек за каждое прослушивание «Крёстного отца» от юных особей, я бы давно стал миллиардером, – глубокомысленно и озорно изрёк он.

– Зиновий Яковлевич, это популярная музыкальная тема, которая очень хорошо демонстрирует подготовку и возможности ребят, – защитила Наташу Марьяна Захарьевна. – Ничего удивительного, что они её выбирают.

– Нет-нет, я не возражаю! – примирительно отозвался тот. – Пусть будет «Крёстный отец».

– Ты готова? – спросила у Наташи Марьяна Захарьевна.

Та ответила кивком.

– Слушаем! – дала команду директриса.

Наташа повернулась бочком к приёмной комиссии, как её учили, слегка расставила ноги, чуть прогнулась, напрягла мышцы живота и… В следующее мгновение пространство класса наполнили чудные, прелестные, необычайно чистые, возвышенные звуки прекрасной музыкальной темы. Ну да вы отлично помните её: ла-ла ла-ла-ла ла-ла-ла-ла ла-ла-ла… Была эта музыка столь ясна, отчётлива, изумительно исполнена и артикулирована многочисленными переливами и обертонами, будто производило её на свет не человеческое существо, а сама природа колыханиями воздушных масс. Все члены жюри, включая председателя, невольно замерли, кое-кто даже открыл рот, а тётя Полина, услышав в коридоре эту божественную мелодию, не смогла сдержать накативших эмоций и расплакалась – в том числе от радости и облегчения при понимании той прекрасной истины, что с племянницей всё в порядке и никакие силы зла не смогут помешать ей пройти это первое и крайне важное жизненное испытание.

Когда Наташа закончила, члены приёмной комиссии пришли в себя не сразу.

– Колоратурное сопрано?! – оглядел коллег Богоявленский. – Это действительно было оно?

– Да, Зиновий Яковлевич! – Марьяна Захарьевна сняла очки и вытирала увлажнившиеся глаза носовым платком. – Это оно!

– От десятилетнего ребёнка? – недоумевал Богоявленский. – Такое чистое? Без единой помарки?

Коллеги лишь кивали в ответ.

– Нет, подождите, здесь что-то не то! – засомневался председатель жюри. – Что-то не чисто! Наташенька, ты использовала какую-то насадку?

Наташа молча, но убедительно замотала головой.

– Нет, что вы! – возразила Марьяна Захарьевна. – Я перед экзаменом всех проверяю. Никаких насадок!

– Или же выпила какой-то новомодный энергетик?

– Только кефир! – ответила Наташа. – Полстакана.

Богоявленский продолжал с недоумением взирать на коллег. Сначала в одну сторону, потом в другую.

– Ну тогда я ничего не понимаю! – по театральному развёл он руками в стороны. – Ни с чем подобным я никогда не сталкивался. Это просто уникум какой-то!

– Очень талантливая девочка! – кивала головой Марьяна Захарьевна. – Очень!

Члены приёмной комиссии молча соглашались с эмоциями руководителей.

– Но перехваливать нельзя, – высказалась вдруг, словно спохватившись, Марьяна Захарьевна. – Особенно сейчас. Ей надо расти и совершенствоваться…. Ваше мнение? Принимаем?

– Само собой! – взмахнул рукой Богоявленский. – А как иначе!

А потом, посмотрев пристальнее на Наташу, произнёс:

– Ну, смотри у меня, Решетилова! Если после такого дебюта не станешь великой ветрогонкой – грош тебе цена.

Наташа молча взирала на седовласого дядю, не вполне понимая смысл его слов, но почувствовав, что обязана как-то отреагировать, едва слышно прошептала:

– Спасибо…

Так Наталья поступила в знаменитую школу-интернат, откуда выходят в свет все маститые и не очень российские ветрогоны. В следующие секунды она попала в объятия тёти Полины и в честь столь знаменательного события была отвезена ей в кафе-мороженое, чтобы сполна отпраздновать столь блистательное поступление в престижное музыкальное заведение. И никого в этот день в целом мире не было счастливее тёти.

Глава 2

С самых первых дней жизни Наташу Решетилову ожидали лишь разочарования и страдания – столь буквальные и пронзительные, что в состоянии сломить любого, не только неразумного ребёнка, но и взрослого, крепко стоящего на ногах человека. Родители у неё были, откровенно говоря, бедовые. Отец, Александр Решетилов, младший брат тёти Полины, всю свою сознательную жизнь, которая завершилась в тридцатипятилетнем возрасте, мытарствовал по подмосковным стройкам и магазинам – в качестве подсобного рабочего и грузчика. Никаких особых и ярко выраженных трагедий, кроме рядового пролетарского происхождения, в нём не наблюдалось – вполне мог бы стать квалифицированным рабочим с приличной зарплатой на солидном предприятии, но с ранних лет обитало в нём какое-то странное, непонятное беспокойство. Тоска, великое сомнение, необъятная тревога – этакое сложное и очевидное чувство неустроенности, противоречивости, неприятия окружающей действительности. С чего? Почему? Одному богу ведомо. Не нравился он сам себе, не нравился ему этот мир, не нравилась необходимость скольжения по жизни и совершения каких-то бессмысленных действий. Не нравилась сама жизнь – он отчаянно не понимал её, противился её движению, словно выпадам векового врага, а оттого совершал самые неочевидные и отчаянные поступки, на которые только был способен. Училище бросил, работы менял как перчатки, денег даже на нормальные брюки никогда не имел, при этом как-то умудрился жениться и завести ребёнка – видимо в русле той самой противоречивой логики, которая заставляла его, словно зайца, прыгать из стороны в сторону и запутывать следы. К счастью для себя, в тридцать пять он быстро, почти внезапно умер – а вскрытие выявило рак поджелудочной железы.

Никаким раком никто у Решетиловых сроду не болел, и с чего вдруг несчастье это опустилось на плечи Александра, было решительно непонятно. Полина, сестра его, куда более разумное и здравомыслящее существо, с тех пор каждые полгода проходит тщательное обследование, но никакого подобия раковых клеток – тьфу-тьфу-тьфу! – у неё пока не выявлено. В глубине души, есть у неё такая версия, треклятый этот рак был вовсе не какой-то там затаившейся наследственной бомбой замедленного действия, а прямым следствием образа мыслей и жизни непутёвого её братца. О котором она, как водится любящей сестре, выплакала все слёзы и до сих пор регулярно в церкви свечки ставит, но которого – вот ведь загвоздка! – никогда особо не жалела, отчётливо понимая, что таким бестолковым людям в жизни ничего хорошего не уготовано, а потому его ранняя смерть – благо и выход из тупика.

Если брата своего, пусть и не жалея, не прощая за поступки его глупые и бессмысленные, она всё же отчасти по-родственному понимала, то жена его, обладательница напыщенного и нелепого имени Снежана, в девичестве Сапрыкина, была для Полины и вовсе каким-то абсолютно экзотическим фруктом. Откуда она взялась, с какого облака свалилась на голову её брата – необъяснимая загадка. Словно нарисовалась в воздухе и припала к его доверчивому горлу жадными вампирскими губёнками. Известно было Полине лишь одно: жена его брата – приезжая, а вот где произрастают те травы душистые, что вырастили сие странное существо, несмотря на все свои решительные попытки, она так и не выяснила. А существо воистину было странным! Этакая губастенькая мелкая деваха, не оформившийся подросток, с огромными, в пол-лица глазищами, впадавшая от каждого вопроса, пусть и совершенно невинного, в самый настоящий ступор, плавно переходивший в кому, не умевшая внятно связать и двух слов, с руками-крюками, из которых валилось всё, к чему она прикасалась, с какими-то совершенно нелепыми телодвижениями, которые умеют совершать только мультипликационные персонажи – просто смотреть на неё было невыносимо больно. Будто вторглась в гармоничную и продуманную земную реальность какая-то великая ошибка, нелепое чужеродное существо, выплюнутое в этот мир развесёлыми и необычайно жестокими властелинами мира с целью крайне циничного эксперимента – посмотреть, как будет оно барахтаться по жизни и забавлять видимых и невидимых наблюдателей. Что мог найти в ней Саша, какие подводные мысли и побуждения владели им в час их первого соития, что за наказание выдумал он для себя, приблизив этого Лунтика – загадка глубокая, метафизическая и категорически не имеющая объяснений.

Тем не менее они оформили отношения и несколько лет барахтались в жизненной трясине, произведя на свет дочку Наташу. Снежана за это время пару раз устраивалась работать продавщицей в остановочные павильоны Реутова, где обитала семья Решетиловых, подавалась в торговые точки Москвы, но вся её трудовая деятельность, как и следовало из внешнего вида, неизбежно заканчивалась плохо. То недостача в кассе, то нападение вора, от которого ей перепал не только материальный убыток, но и пара сломанных зубов, то скандал и ругань с напарницей – в общем, хуже не придумаешь. Не жизнь, а дурная комедия. Александр и Снежана – два клоуна, непризнанных Пьера Ришара, отчаянных невезучих, которые из тысячи исправных кресел раз за разом выбирают два сломанных. У Полины просто сердце кровью обливалось, глядя на эту семейку, и лишь за одно она бога благодарила – что папа с мамой не дожили до этого скорбного времени. Потому что, дожив, неизбежно сошли бы в могилу от разочарования и нестерпимой внутренней боли, которые ежедневно мучили её от созерцания всей этой бессмысленной убогости.

После похорон Саши его праведная жёнушка растворилась в воздухе. Просто взяла – и исчезла. Словно на Луну вернулась, на свою исконную родину, где ей и место. Для благообразия и очистки совести Полина пыталась навести справки, даже в розыск подавала – но необъяснимым образом все следы Снежаны-Лунтика затерялись, даже крупинки не оставив в виде зацепки и вероятной отгадки. Где она пребывает сейчас, жива ли вообще – решительно непонятно, и даже соответствующие органы не вносили в картину ясности. С детских лет тяготеющая ко всякой там эзотерике Полина вполне всерьёз была склонна объяснить появление в этом мире существа по имени Снежана внеземным или каким-то иным фантастическим образом. Потому что на приземлённые, логичные, удобные версии не хватало уже никакого воображения.

С такими потерянными родителями девочка практически с рождения значительную часть времени проводила у тётки, а уж после смерти брата и исчезновения его жены никаких вопросов о будущем Наташи не возникало – тётя Полина, разведённая и не имевшая детей, окончательно забрала её к себе, оформив сначала опекунство, а потом и приёмное родительство. При этом она странным и отчасти противоречивым образом никогда не пыталась заслонить собой девочку от настоящих папы с мамой и не позволяла Наташе называть себя «мамой», хотя та и пыталась. Только «тётя» – как оно и есть на самом деле.

К фантастическому происхождению Снежаны толкали Полину и необычные таланты, выявленные у Наташи в самом раннем возрасте. В три года, ползая по паласу под работающий телевизор, где шли старые советские мультики, Наташа ни с того ни с сего вдруг взяла и напукала мелодию «Пусть бегут неуклюже…», только что отзвучавшую на телеэкране. Да так стройно, так убедительно, так мелодично – что оставалось только диву даваться, как это могло получиться у трёхлетнего ребёнка, когда даже взрослые профессиональные ветрогоны по несколько месяцев в муках, а порой и истериках разучивают короткие музыкальные темы.

В пятилетнем возрасте Наташа уже могла пропукивать «Один раз в год сады цветут» и «Я буду долго гнать велосипед». В семилетнем попробовала классику: «Венгерский танец», «Лунная соната», «Болеро» – все эти произведения давались ей легко, хоть и получались по звучанию порой не идеальными. В восемь-девять Наташа взялась за рок-хиты: «Дым над водой», «Окрась всё в чёрное», «Элеонора Ригби». Тётя Полина записывала её выступления на телефон и с гордостью показывала коллегам на работе: смотрите, какая талантливая племянница у меня растёт!

Правда, в подобных мыслях о переданных матерью талантах возникал – и Полина прекрасно это понимала – один существенный изъян. Этакое раздвоение. Вилка. Дело в том, что ни Снежана, ни Саша к ветрогонству, которое ещё каких-то тридцать лет назад считалось авангардным и вычурно-декадентским направлением музыкального искусства, никакого отношения и малейшей склонности никогда не имели. Как раз-таки Полина пыталась реализовать себя в нём, выступая в студенческом вокально-инструментальном ансамбле, – то имитируя тромбон или трубу, то ведя порой главные мелодические партии, замещавшие вокал. Она ветрогонила басом, но не слишком уверенно. Хорошие, качественные выступления чередовались с откровенными звуковыми шероховатостями, а то и настоящими киксами. В ветрогонстве, понимая всю сложную специфику этого вида искусства, особым провалом это не считалось, но в то время уже существовали настоящие звёзды-ветрогоны, выдававшие на-гора, раз за разом, без малейших сбоев чистейший и качественный звук. Их имена ныне известны любому ребёнку: Любовь Разломова, Платон Тимошенко, ансамбли «Бесконечный фарт», «Предел возможностей» и «Глубина позыва», да ещё добрая дюжина звёзд. На их фоне музицирование Полины вместе с ансамблем таких же доморощенных любителей-студентов выглядело, разумеется, жалким подобием настоящего искусства, а потому на популярность и уж тем более на профессиональную карьеру рассчитывать ни Полине, ни её коллегам не приходилось. Ещё до окончания института культуры, где Полина училась на факультете менеджмента, группа, носившая гордое и даже вызывающее название «Пердец всему!», распалась. Ну а уж потом, после института, мечтать о ветрогонной карьере и вовсе не приходилось.

Однако Полина любовь к ветрогонству сохранила, считала это направление передовым, регулярно следила за новыми альбомами жанра, посещала концерты и вполне здраво, благо и сама прикоснулась к нему, могла рассуждать о преимуществах и недостатках того или иного артиста. И вот порой, в минуты задумчивости, она приближалась к этому самому раздвоению, испытывая необычные эмоции. Вроде бы странность матери вкупе с жизненной потерянностью отца очевидным образом должны были сказаться на талантах Наташи, но с другой стороны – откуда вообще ветрогонство пришло к ней, как не от самой тёти Полины, в квартире которой постоянно звучала ветрогонная музыка? Да и сама она иной раз по старой памяти выдавала в пространство некоторые полузабытые номера из собственной программы времён молодости. К музыке, в том числе ветрогонной, Полина имела отношение и по работе: она трудилась администратором в реутовском Доме культуры энергетиков, где ветрогонные ансамбли и солисты выступали регулярно. Так что искусством этим Наташа пропиталась от неё, и имеет ли непутёвая Снежана вообще хоть какое-то отношение к талантам дочери – вот вопрос, который невольно мучил добрую, но беспокойную женщину сорока пяти лет. Вопрос этот она считала вовсе не праздным: понять и установить линию, по которой человеку передаётся жизненная энергия – это практически означало решить одну из загадок жизни, осознать первопричину явлений, проникнуть за внешнюю, во многом обманчивую картину мира. Если талант перешёл к Наташе от матери – это одна история и одна линия развития событий, причём в этом случае она виделась Полине не очень-то счастливой, а возможно даже мрачной и трагической. Если же талантом девочку напитала она – то история уже совсем другая. И почему-то – видимо, оттого, что была Полина, несмотря на некоторые минуты сомнений, которые случаются с каждым, в целом более чем оптимистичным и упорным человеком – эта линия развития событий для племянницы и приёмной дочери, которую она любила искренне и самозабвенно, виделась ей куда более цельной и счастливой.

– Только бы не передалась Наташе вся эта бедовость её родителей! – словно молитву произносила порой шёпотом тётя Полина пожелание небесам.

Произносила и втихаря, украдкой, со спины озаряла Наташу крестным знамением, отгоняя от неё злых духов и родительские флюиды, которые, смирись с ними, неизбежно приведут девочку к разочарованию и упадку.

Любовь любовью, талант талантом, но наблюдалось в Наташе и нечто, что не могло не беспокоить здравомыслящую тётку и названную родительницу. Внешне уродилась она в мать – маленькая, щуплая, глазастая, откуда только силы и газы для ветрогонства берутся, а потерянность во взгляде, отстранённость от мира и нежелание принимать его ни полностью, ни частично – прямиком от отца. Этакий аутист, ребёнок индиго, если выражаться возвышенно-красивыми психиатрическими определениями, а если по-простому, по-русски – то сущая дурочка. Скажешь ей слово – а Наташа сидит, думает, перерабатывает полученные звуковые колебания в смыслы, и делает это так долго, так напряжённо, с такой неестественной натугой, что невольно понимаешь: что-то с ней не то. Словно забиты каналы, которые проводят информацию от ушей до мозга, словно какое-то сопротивление таится в каждой клетке, словно густая дымка окутывает сознание девочки, не позволяя проявиться настоящим и правильным эмоциям.

Полина с самого рождения Наташи заметила в ней эту пугающую странность и в меру сил старалась её исправить, да при жизни Саши получалось всё как-то обрывисто, непоследовательно. А вот как оформила она девочку у себя официально, то взялась за неё со всей серьёзностью и страстью. Педиатры, психологи, оздоровительные массажи и укрепляющие водные процедуры – всё понеслось бесконечной и, без сомнения, благотворной чередой. В садик Наташа ходила поначалу специальный, коррекционный, для детей с проблемами – но всего два года. Потому что за это время удалось тёте Полине достичь с ребёнком большого прогресса. Появилась у Наташи во взгляде осмысленность, телодвижения окрепли, сознание прояснилось.

Самое главное, понимала тётка, – это воспитать в девочке волю к жизни. Вот сама-то она, Полина, тоже не бог весть какое счастливое существо. С мужем, бестолковым учителем истории, задохликом и мелкой сволочью, имя которого даже вспоминать не хотелось, дела не сложились – быть может, она подавляла его своей крупной и отталкивающей конституцией, а может и по какой другой причине, из-за характера того же сложного. Детей вожделенных, в которых весь смысл женского существования, не заимела, потому что не желала унижаться случайными половыми сношениями с сомнительными индивидами. Работа не сахар, нервная и малооплачиваемая. Но не скатилась же она в пьянство и слёзную жалость к самой себе, правильно? Живёт, борется с трудностями и вполне успешно их преодолевает. Да ещё и оптимизма – вагон с маленькой тележкой, всех встречных-поперечных им одаривает. Вот и Наташенька такой же должна стать: твёрдой, несгибаемой, целеустремлённой. Жизнь бьёт под дых – а тебе нипочём, только крепче становишься! На землю она, паскудная, тебя уложила – а ты встаёшь, отряхиваешься, и дальше шагаешь. Тоской тебя душит – а ты плюёшь ей в харю и смеёшься! Только так можно преодолеть все сложности. Преодолеть – и остаться полноценным человеком.

Потому воспитательная система Полины по отношению к Наташе была не столько физической – хотя без физкультуры и телодвижений полезных, разумеется, не обходилась, – а скорее психологической, нравственной.