Дикая Охота: Легенда о Всадниках

И так же внезапно, как начался, кошмар закончился. Туман словно разорвался, и мы вышли на огромную, замкнутую со всех сторон каменными стенами площадку перед главным входом в цитадель. Воздух здесь был неподвижным и еще более ледяным. Сами ворота, казавшиеся издалека простой черной щелью, теперь были чудовищными. На их поверхности были вырезаны бледные, стилизованные барельефы – сцены древних битв, процессии закутанных фигур, лики без глаз. Ни ручек, ни засовов, ни видимых петель.

И снова – стража. И снова – немое, механическое движение, и створы, скрежеща, поползли в стороны, открывая черную пасть входа. Мы въехали внутрь, и ворота сомкнулись за нами, отрезав последнюю связь с внешним миром.

Внутренний двор замка оказался неожиданно просторным и… пустынным. Это был огромный каменный колодец, огороженный со всех сторон высокими стенами с многоярусными галереями, уходящими ввысь. Но в центре, вопреки всей этой мрачной архитектуре, располагался сад. Зимний сад. Сотни, если не тысячи деревьев с причудливо изогнутыми, голыми ветвями, сплетенными в немой танец. Они стояли правильными рядами, образуя аллеи, уходящие вглубь, и дорожки между ними были усыпаны не снегом, а мелким, серым гравием. Это было место невероятной красоты и всепоглощающей печали. Я представила, как это должно выглядеть весной или летом – буйство какой-нибудь темной, бархатной листвы, возможно, странные, ночные цветы, благоухающие тяжелым и опьяняющим ароматом. Но сейчас это было царство чистых линий, сна и тихой смерти, закованной в лед. В нем была своя, строгая эстетика.

Каэлион остановился в центре этого каменного круга, у начала одной из гравийных дорожек, ведущей к более скромным, но не менее внушительным дверям главного здания, и обернулся.

– Здесь наши пути расходятся, – произнес он. – Разиэль, Сариэль. Отведите коней в королевские конюшни. Вы знаете дорогу. О них позаботьтесь в первую очередь, потом о себе. В восточном флигеле, как всегда, комнаты для сопровождающих. Ждите указаний и не слоняйтесь без дела и, ради всего святого, не устраивайте тут своего балагана.

Близнецы спрыгнули с седел почти синхронно. На их лицах, обычно таких подвижных и насмешливых, не осталось и тени привычного веселья. Они выглядели серьезными, даже суровыми, взрослыми воинами, знающими цену моменту. Разиэль первым подошел ко мне. Он не сказал ничего, просто крепко, по-братски обнял меня за плечи, хлопнув ладонью по спине так, что я чуть не кашлянула.

– Ну, смотри там, не робей, а то мы тут за тебя краснеть будем, – прошептал он мне на ухо, и в его шепоте слышалось необычное для него напряжение. – Ты прошла через огонь и лед, буквально. Эти… каменные изваяния в кружевах по сравнению с тобой – просто пыль. Помни это. И не давай им себя запугать одним только видом. Они тоже когда-то ели кашу и падали с горшка.

Пока он говорил, Сариэль подошел с другой стороны. Его объятие было чуть менее сильным, но более продолжительным и, как ни странно, более нежным.

– Он, как всегда, выражается топорно, но суть верна, – тихо сказал Сариэль, его губы почти касались моей щеки. – Ты не одна. Мы здесь. Не в этой холодной зале, конечно, но… рядом. Держись, наша ледышка. Вернешься – испечем такой пирог, что Рену дурно станет от одной его питательной ценности. Со всем, что сладко, липко и совершенно бесполезно.

Они отступили, и в тот момент, когда их руки оставили мои плечи, я увидела то, что они так тщательно прятали все эти дни. В их глазах, обычно таких бойких и насмешливых, стояла неподдельная грусть. И не просто грусть расставания. Это была боль прощания с чем-то хрупким и дорогим, что мы вместе строили в Особняке и что вот-вот могло разбиться здесь.

– Спасибо, – выдохнула я. – За всю дорогу. За… за то, что не дали мне сойти с ума от страха. Без вас я…

– Врёшь, – перебил Разиэль, уже отворачиваясь и хватая под уздцы своего коня и великолепного вороного жеребца Каэлиона. – Доехала бы. Но было бы, черт побери, скучно и тихо до тошноты. А так – хоть посмеяться было над чем. Иди. И… пусть удача будет на твоей стороне. По-настоящему.

Они повели всех четырех лошадей в сторону низкой, но длинной каменной постройки, притулившейся к стене, – в королевские конюшни. Я смотрела им вслед, пока их фигуры не растворились в темном прямоугольнике двери, и тогда на меня накатила волна такого острого одиночества, что я едва удержалась на ногах. Они были последней нитью, связывающей меня с тем миром, с домом.

– Соберись, – сказал он тихо, его слова были предназначены только для меня. – Сейчас все начнется. Главное правило здесь – не показывать слабости. Не опускай глаз. Не сутулься. Ты пришла сюда не как просительница и не как жертва. Ты пришла по праву, которое выстрадала своей кровью, своей болью и своей волей. Ты прошла через разлом и выжила. Ты носишь на себе печать Гримфаля. Ты – вызов его законам и его доказательство одновременно. Помни это в каждом своем вздохе.

Его пальцы на мгновение легли мне на щеку. Затем он выпрямился во весь свой рост, и его лицо снова стало непроницаемой маской капитана отряда №11. Он повернулся к дверям замка.

Эти двери, ведущие внутрь цитадели, были меньше главных ворот, но от этого не менее внушительными. Темное, почти черное дерево, испещренное сучками, как шрамами, было стянуто широкими полосами кованого железа с замысловатым узором. Вместо ручек – два огромных, литых кольца в пастях стилизованных звериных голов.

Каэлион сделал почти неощутимый вдох, расправил плечи – и толкнул одно из массивных колец. Дверь поддалась бесшумно, открыв черный свет. Оттуда ударило волной воздуха – холодного, затхлого, пахнущего старым камнем, воском давно сгоревших свечей, пылью веков и чем-то еще… невыразимым. Запахом абсолютной, безраздельной власти.

– Идем, – сказал он, не оборачиваясь, и шагнул в эту черноту.

Я замерла на мгновение на пороге, глядя в исчезающую в темноте спину Каэлиона. За моей спиной оставался зимний сад, серое небо и тихий двор. Впереди – неизвестность, холод тронного зала и взгляд Королевы. Я сжала кулаки, чувствуя под перчатками шершавую поверхность перстня Зориэна. Я сделала шаг вперед, переступив порог. Тяжелая дверь, движимая невидимой силой, бесшумно закрылась за моей спиной, отрезав последний лучик серого света, последнюю связь с внешним миром, с близнецами, с Юникой. Нас поглотила глубокая тишина королевской цитадели. Путь был пройден. Теперь начиналось испытание.

Глава 31: Аудиенция и Падение

Трек: Bring Me to Life – Evanescence – Глава 31

Тронный зал не поражал богатством. Он подавлял пустотой. Это была не комната, а гигантский пузырь, выдолбленный в сердце вековой скалы. Сотни тонн грубого, неотёсанного камня сходились над головой в мрачных и несимметричных сводах. Свет здесь проникал неясно, будто сочась сквозь толщу скалы где-то на недосягаемой высоте, и ложился на пол бледными пятнами, подчёркивая глубину теней, а не разгоняя их.

И в самом конце этой каменной глотки, на расстоянии, которое казалось и коротким, и бесконечным одновременно, стоял трон. Он не был творением ювелира. Он был частью пола, глыбой того же тёмного, почти чёрного камня, которую не вырезали, а освободили от лишнего, оставив грубые, угловатые очертания кресла. Ни бархата, ни золота, ни инкрустаций. Только мощь и холод.

На этом каменном изголовье сидела она. Берта, Королева Гримфаля. Девушка, чья хрупкость была обманчива, как тонкий лёд над бездной. Платье цвета застарелой крови облегало её щуплую фигуру, а иссиня-чёрные волосы, остриженные в безупречное каре, обрамляли лицо, написанное рукой мастера, одержимого идеей холодной, нечеловеческой красоты. Кожа – фарфоровая, почти прозрачная. Губы, будто только что промокшие от вина. Но глаза… Глаза были мёртвыми. Большие, тёмные, они смотрели на приближающихся нас не с ненавистью или гневом, а с таким же интересом, с каким геолог разглядывает скол породы.

Шаги наших сапог гулко отдавались в каменном склепе, будто мы шагали по собственной могильной плите. Каэлион шёл впереди, его спина – прямая линия стали и воли, но я, шедшая за ним, видела едва заметное напряжение в его сцепленных за спиной руках. Каждый мой вздох звенел в ушах, а сердце колотилось где-то в горле. Её взгляд, скользящий по мне, был физически ощутим – как прикосновение ледяного скальпеля, сдирающего кожу, чтобы обнажить всё ничтожество и страх под ней.

Мы остановились. Безмолвие, последовавшее за этим, было гуще любого крика.

Королева медленно, будто пробуждаясь ото сна, поднялась. Её движения были неестественно плавными, лишёнными человеческой инерции, словно её вёл невидимый кукловод.

– Каэлион, – её мелодичный и сладкий голосок вспорол тишину. Но в этой сладости тонули осколки битого стекла. – Целая вечность. Ты прозяб в своей сырой крепости, играя в няньки для этого… земного щенка. А мои покои так тосковали по твоему теплу. По твоему взгляду. По твоему… присутствию.

Она сошла с возвышения, и её походка была легка, но в каждом шаге чувствовалась хищная грация. Она подошла к нему вплотную, задрала голову, и её тонкие руки с длинными ногтями цвета запёкшейся крови обвили его шею. Её губы, яркие и влажные, растянулись в улыбке, полной мнимой нежности.

Я видела, как мускулы на его щеках заиграли. Как его собственные руки, висевшие по швам, сжались в кулаки. Но он не оттолкнул её грубо. Его реакция была хуже. Он положил свои широкие ладони ей на талию – жест, который со стороны мог показаться почти интимным, – и с неумолимой силой отстранил её от себя, создав между ними пространство.

– Ваше Величество, – его голос прозвучал без единой нотки того тёплого тембра, который я всегда слышала, находясь с ним наедине. – К сожалению, я должен разочаровать Вас. Моё сердце… и всё, что с ним связано… занято. Безвозвратно и бесповоротно.

Он даже не посмотрел на меня. Не было нужды. Весь он, вся его мощь, вся та ледяная броня, что вдруг стала для меня щитом, – всё это было направлено на неё. Но в последнем слове – «бесповоротно» – прозвучал приговор. Ей. Их прошлому. Всему, что могло быть между ними.

Маска на лице Берты не упала. Она треснула. Тончайшей паутиной, заметной лишь в том, как дрогнул уголок её алого рта, как на мгновение застыли, а затем сузились её чёрные, бездонные глаза. В них вспыхнуло нечто острое и ядовитое.

– О-о-о… – протянула она, медленно, будто смакуя, отступая от Каэлиона и поворачиваясь ко мне. Её взгляд, тяжелый и липкий, пополз по мне с ног до головы. – Так вот в чём дело. Твоё ледяное сердце, которое не смогли растопить ни века, ни мои ласки… заняла… эта? Человеческая девчонка? Забавно. До слёз.

Она сделала шаг ко мне. Я застыла, парализованная даже не страхом, а тем абсолютным презрением, что исходило от неё волнами. Она была воплощением этого мира – холодного, чуждого и безжалостного – а я лишь случайным пятном, которое нужно стереть.

Её рука поднялась. Пальцы, холодные, как мрамор, коснулись моей щеки.

– Ясненько, – прошептала она, и её дыхание, пахнущее полынью и мёдом, коснулось моего лица. Её улыбка стала шире, обнажив ровные, слишком белые зубы. Пальцы скользнули вниз, к моему горлу, к месту, где под кожей пульсировали чёрные реки Гримфаля. Она провела по ним ногтем, едва нажимая. – Пёстрая диковинка.

Затем её хватка внезапно стала железной. Она схватила мою руку, с силой вывернула ладонью вверх и впилась взглядом в узоры, оплетающие моё запястье.

– Как дешёвые чернила. Жалкая попытка жизни там, где ей не место.

Она бросила мою руку, будто отшвырнула не просто грязную, но и заразную вещь. Её движение было исполнено такого отвращения, что у меня внутри всё сжалось в болезненный ком. Не глядя на нас, она вернулась к трону и устроилась на нём, приняв позу непринуждённой власти, положив ногу на ногу.

– Ты прибыла сюда, землянка, не по призыву и не по квоте, – начала она, и её голос потерял всю притворную сладость, став холодным и острым. – Ты ворвалась. Со своим детским горем, со своей жалкой, кипучей волей. И теперь ты должна доказать. Не мне одной. Ты должна доказать самой земле под твоими ногами, что ты имеешь право на её соки, на её воздух, на отсрочку небытия. Неважно, в каком качестве: смиренной овцы-Реборна, забывшей своё имя, или полезного пса-Всадника, забывшего свою душу. Или же… ты докажешь обратное. Что твоя трепетная, мимолётная жизнь – пустой звук в симфонии вечности. Прах, который не стоит поднимать с камней.

Она сделала театральную паузу, её тёмные глаза сверлили меня.

– Смешной парадокс, не правда ли? Мой мир, Гримфаль, вбирает в себя обычно худшее из того, что порождает ваш. Отбросы. Грешников. Неискупимую вину. А ты… ты пришла сюда по любви. Какая прелесть. Какая наивность. И поэтому твоё испытание будет особым. Ты должна доказать, что твоя «любовь», твоя «воля» – сильнее самой сути этого места. Сильнее его холода, его забытья, его вечного, немого суда.

Она откинулась на спинку трона, её пальцы постукивали по каменному подлокотнику.

– Я дала тебе месяц. Целый месяц в тепле, под защитой, с уроками и зельями. Я была… снисходительна. Слишком. И сейчас я горько сожалею об этой слабости. Время кончилось, землянка. Оно истекло в тот миг, когда ты переступила порог этого зала. Мы начнём. Сию секунду.

Она не дала ни мне, ни Каэлиону возможности вдохнуть. Её руки, украшенные перстнями с тёмными камнями, взметнулись и один раз, резко, хлопнули в ладоши.

И тогда от неё, от самого трона, хлынул туман. Не естественный, гримфальский, а плотный, молочно-белый, живой и голодный. Он не плыл – он рвался вперёд, как приливная волна, сметая всё на своём пути, поглощая свет, звук, пространство. Он гудел низко, на грани слышимости, и этот гул впивался в кости.

– КАЭЛИОН!

Мой крик был полным чистого, животного ужаса, того самого, что стирает разум и оставляет лишь древний инстинкт – тянуться к своему, к единственному якорю в рушащемся мире. Я рванулась вперёд, но туман уже был вокруг, плотный, как вата, он залеплял глаза, заполнял рот ледяной влагой.

И сквозь эту белесую кипящую пелену я увидела его. Он уже был в движении, его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. Его сильная рука, с выступившими сухожилиями, пронзила клубящуюся мглу, потянулась ко мне. Его лицо, всегда такое сдержанное, исказила гримаса не ярости, а чего-то худшего – страха. Не за себя. За меня. В его глазах, широко распахнутых, я прочла всё: и приказ держаться, и мольбу, и ту самую клятву, что он дал мне у камина. «Я никуда не уйду. Не отпущу».

Наши пальцы…

Наши пальцы почти соприкоснулись. Я почувствовала на кончиках своих ледяное дуновение, исходящее от его кожи, вот-вот должен был ощутить знакомую шероховатость его ладони, твёрдую уверенность его хватки…

И мир под ногами провалился.

Не было падения в привычном смысле. Это было растворение. Камень ушёл из-под ступней, туман ворвался в лёгкие, закрутил, завертел, лишив ориентиров, веса и гравитации. Последнее, что я увидела, прежде чем сомкнулись веки от бессилия и ужаса, – это его руку, всё ещё протянутую в пустоту, и его фигуру, тающую, расплывающуюся, поглощаемую всепожирающей белизной. И его губы, сложившиеся в моё имя, которое я уже не могла расслышать.

***

Я пришла в себя от удара, отозвавшегося болью в каждом ребре, в каждом суставе. Я лежала ничком на чём-то твёрдом, холодном и мокром. Воздух, который я с хрипом втянула в лёгкие, был другим – спёртым, сырым, пахнущим прелой листвой, плесенью, влажным камнем и… железом. Слабый, едкий привкус ржавчины на языке.

Я не открывала глаз сразу. Пыталась слушать. Была полная тишина. Не та торжественная тишина тронного зала, а тишина забвения. Лишь собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца в висках нарушали её.

Я пошевелила пальцами. Под ними была не гладкая плита, а шершавая поверхность, покрытая чем-то скользким, возможно, мхом или илом. Холод просачивался сквозь одежду, цепкими когтями впиваясь в кожу.

Только тогда я открыла глаза. И увидела ровно ничего. Белый туман облепил меня со всех сторон, не оставляя просветов. Он был светлее того, что в зале, но от этого не менее враждебным. Я могла разглядеть лишь контуры своих рук, лежащих перед лицом на тёмном камне.

Страх подкатил к горлу. Я заставила себя встать на колени, потом, пошатываясь, на ноги. Ноги дрожали, спина ныла. Я вытянула руки вперёд и сделала шаг. Туман отступил на полшага, позволив увидеть чуть больше.

Я стояла на узкой, неровной дорожке. А по бокам… По бокам вздымались стены. Они уходили ввысь, теряясь в молочной мгле, и казались бесконечными. Они были сложены из того же тёмного, почти чёрного камня, но это не было простой кладкой. Поверхность стен была испещрена. Покрыта густой, пульсирующей, живой сетью.

Тёмно-синие, лиловые, чернильные прожилки, точно вены какого-то колоссального существа, оплетали камень. Они светились изнутри тусклым, зловещим светом, лишь подчёркивая окружающий мрак. Этот свет не был постоянным. Он пульсировал. Медленно, лениво, в каком-то своём, нечеловеческом ритме.

Ба-ам… Ба-ам…

Я медленно повернулась на месте. За моей спиной туман сомкнулся, скрыв путь. Впереди – расходились три прохода, одинаково тёмные, одинаково пугающие.

Это был лабиринт.

Тишину вдруг нарушил звук, будто капля упала в лужу. Он донёсся откуда-то слева, из одного из проходов. И тут же, в ответ, прожилки на стенах вокруг вспыхнули чуть ярче, будто прислушиваясь и реагируя.

Лабиринт был не просто ловушкой. Он был живым. Он был частью Гримфаля. И он наблюдал. Ждал.

Испытание началось. И я осталась в нём совершенно одна, с пульсирующими в такт собственному страху стенами и эхом последнего, несостоявшегося прикосновения в пустоте.

Глава 32: Каменные кишки

Трек: Exit Music – Radiohead – Глава 32

«Куда идти?» – мысль прозвучала в голове тонким голоском, потерянным в этом каменном чреве. Я обернулась. Путь назад исчез, будто его и не было. Впереди, в призрачном свете пульсирующих жил, угадывались три прохода. Ни малейшего движения воздуха, ни звука из глубин, ни намёка на то, что в конце хоть одного из них есть что-то, кроме ещё большего камня.

Жди. Инстинкт, вымуштрованный всеми историями о заблудившихся, прошептал: «Сиди, тебя найдут». Кто? Чья рука могла бы пробиться сквозь магию Королевы, сквозь толщу этой живой скалы? Каэлион? Его лицо вспыхнуло перед глазами. Его протянутая рука, пальцы, почти коснувшиеся моих. Он остался там. В мире стен, тронов и холодных усмешек. Он был бессилен здесь. Близнецы, Люциан, Джаэль, даже Рен со своими зельями – они остались в Особняке, за мостом, в другой реальности. Ждать – значит согласиться стать частью этого пейзажа: костями в грязи, пищей для плесени, ещё одним призраком в бесконечных коридорах.

Я провела ладонью по шершавой поверхности и ощутила под кожей лёгкую вибрацию – тот самый пульс. Я отдёрнула руку, как от огня. Вытерла её о штаны, оставляя грязные разводы. Выбора не существовало. Нужно было сделать шаг. Просто шаг. Я выбрала средний проход. Не из-за предчувствия, а потому, что стоять на месте стало невыносимо.

Шаг. Хлюпающая, цепкая грязь под подошвой.

Шаг. Скрип кожи сапога о камень.

Шаг. Пульсирующий свет, отбрасывающий на противоположную стену моё искажённое тенеподобие. Оно корчилось и растягивалось, будто дразня меня.

Я пыталась заставить мозг работать, отсечь накатывающую волнами панику. План. Нужен план. Вспомнились обрывки из книг, уроки Джаэля о тактике. «Заблудившись, не метайся. Выбери направление и иди, отмечая путь». Чем? У меня не было мела, не было камней. Я остановилась, содрала с ветхой стены кусок бледного лишайника, похожего на пепельную кожу и прилепила его на выступ у входа в свой проход.

Я пошла, прижимаясь правой рукой к стене. Ладонь скользила по мокрому камню, чувствуя каждый шероховатый выступ, каждую трещину.

«Вот скол, похожий на кричащий рот. Вот место, где три тонкие синие жилы сливаются в одну толстую. Поворот налево, пол под ногами становится суше, появляется крупная щель в полу. Запах здесь чуть слаще, гниль фруктовая…»

Я повторяла это про себя, лишь бы заглушить нарастающий вой в душе. Но через какое-то время (полчаса? час? время здесь потеряло упругость и растеклось, как эта грязь) я наткнулась на свой собственный, едва заметный след – отпечаток каблука в особо вязком месте. И чуть дальше – тот самый кусок лишайника, уже упавший на землю и размокший. Я ходила по кругу.

Паника, сдерживаемая до сих пор силой воли, вырвалась на свободу. Она ударила в виски горячим молотом и сжала горло. Нет. Нет, нет, нет! Я рванула с места, уже не разбирая дороги, сворачивая в первый попавшийся проход, потом ещё, ещё, руководствуясь только одним желанием – уйти отсюда, из этого проклятого круга. Бежала, спотыкаясь, хватая ртом липкий воздух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Светящиеся жилы на стенах мелькали, как полосы на вращающемся барабане, вызывая тошноту.

Я влетела в тупик на полном ходу, едва не врезавшись лицом в каменную гладь. Я упёрлась в неё ладонями. Камень был холодным, но глубоко внутри, казалось, теплился тот же неверный жар, биение жизни этого места. Я ударила по нему кулаком – раз. Ещё. Ещё. Глухие, одинокие стуки. Ни эха, ни ответа. Только содранные костяшки и бессильная ярость, сменившаяся леденящей пустотой.

Обратный путь был пыткой. Ноги стали ватными, в легких свистело, а лабиринт, словно злорадствуя, запутал все тропы. Я уже не помнила, откуда пришла. Я была окончательно и бесповоротно потеряна. И в этот момент свет начал меняться.

Это не было похоже на закат. Это было угасание. Пульсация вен замедлилась, стала ленивой и тягучей. Их свечение не гасло, а как бы выдыхалось, становясь глубже, уходя в тёмно-синие, почти чёрные тона. Тени, и без того длинные, поползли со стен и слились в единое чёрное пятно на полу. Свод над головой растворился в абсолютной темноте. Наступала ночь подземелья. Не ночь с небом и звёздами, а полное, беспросветное поглощение. Воздух стал казаться ещё гуще, он давил на плечи, на веки.

Мысль о том, чтобы продолжать бродить в этой тьме, заставила скулы свести судорогой. Я могла шагнуть в пропасть, сломать ногу о невидимый выступ, наткнуться лицом на стену. А ещё… ещё были звуки. Пока я бежала, я не слышала ничего, кроме собственного дыхания. Теперь, замерев на месте, я уловила их. Где-то далеко, в глубине лабиринта, послышался скрежет – будто массивный камень медленно тащили по камню. Потом – отдалённый, влажный плеск, будто что-то большое вынырнуло из подземной воды. И тишина после них была страшнее любого шума.

Нужно было останавливаться. Но где? Как? Я стояла, прислонившись лбом к ледяной стене, и мелкая, неконтролируемая дрожь пробегала по всему телу. Это был не только страх. Это был холод. Он пропитал насквозь. Плащ висел тяжёлым саваном. Платье прилипло к коже ледяной простынёй, высасывая тепло. Даже волосы, выбившиеся из пучка, были влажными. Спать в этом – значит не проснуться. Но идти дальше сил не было. Глаза слипались, мышцы ныли от усталости.

– Думай. Ты же не просто «землянка», – яростно прошептала я себе, сжимая кулаки. – Ты та, кто выжил в лихорадке, когда тело пожирало само себя. Кто научился держаться в седле Юники. Кто выстоял под взглядом Каэлиона и не отступил. Имя, сама мысль о нём, пронзила острой болью, но сейчас это была не боль тоски, а боль ярости. Я не для того прошла через всё, чтобы сдаться здесь, в этой чёрной дыре.

Я сползла по стене, опустившись на корточки в месте, где два прохода образовывали неглубокий угол. Здесь пол был чуть суше, почти без видимой грязи. Дрожащими пальцами я расстегнула и сбросила плащ. Он упал с тихим шлепком. Потом принялась за платье. Шнуровка на спине слиплась от влаги. Я скрипела зубами, ковыряя узлы ногтями, пока они не поддались с противным рвущим звуком. Стянула платье через голову. Влажный воздух обжёг открытые руки, шею и спину, заставив содрогнуться всем телом. Под ним остались грубые тренировочные штаны и рубаха. Они пахли потом, пылью Особняка и мной – запахами, которые сейчас казались самыми драгоценными.

Я разложила платье на относительно плоском камне. Прочная ткань была моим единственным ресурсом. Вспомнились рассказы отца о зимних лесных ночёвках. «Главное – изоляция от земли, девонька. Холод снизу заберет всё тепло, будь ты в трёх шубах». У меня не было шуб. У меня было мокрое платье и голые руки.

Я свернула платье пополам, потом ещё раз, стараясь сделать слой как можно толще. Получился неуклюжий, комковатый прямоугольник. Потом, используя длинные рукава и подол, я начала обматывать и стягивать его, пытаясь зафиксировать форму. Это было тяжело, пальцы не слушались, а ткань выскальзывала. Я пыхтела, ругалась шёпотом, чувствуя, как по щеке скатывается не то пот, не то слеза. В конце концов у меня получилось нечто бесформенное, напоминающее короткий, толстый жилет с торчащими во все стороны узелками и концами. Я надела это творение поверх рубахи. Грубая шерсть неприятно щекотала кожу, но между моей спиной и миром теперь был дополнительный, пусть и жалкий, барьер. Оставшийся кусок ткани, сложенный в несколько раз, я сделала подушкой.