Ничья судьба

Олег Пет

Ничья судьба

Сергей стоял в ходовой рубке. Белоснежный китель, золотые погоны — все как в тех наивных снах, что грели его три года назад в душном кубрике морского тральщика. Он расставил ноги по-морскому, поднес к глазам бинокль. В ушах навязчиво звучал старый, пропахший табачным дымом и казарменной тоской мотив: «Я люблю тебя, жизнь...».

Ирония судьбы — любить жизнь, которая, как выяснилось, состоит из грязных трюмов, соленой воблы и вечного страха перед старшиной.

«По местам стоять!» — прозвучала команда, и он с удивлением понял, что это его собственный голос. Властный, громкий, чужой.

Справа, прижавшись к нему, стояла девушка. Изящная, в белом платье. Ее каштановые волосы пахли дорогими духами, а не дешевым одеколоном, как у тех, что остались там, в прошлой жизни.

— Ну вот и все, уходим в рейс, Юля, — сказал он, и голос прозвучал неестественно нежно.

— С тобой хоть на край света... — прошептала она в ответ.

Ее слова были сладким ядом, опиумом для тех, кто хочет забыть все. А забыть было что. Забыть ту самую жизнь, которую он когда-то так наивно «любил».

---

Глава первая

Поезд весело стучал колесами, унося его от прошлого, которое пахло мазутом, потом и армейским страхом. За окном мелькали пейзажи — чужие и безразличные. В окне, сменяя один другой̆, мелькали ландшафты: поля, леса, реки, — всё такое родное, но в то же время незнакомое и манящее, завораживающее. Летний̆ пейзаж будоражил воображение Сергея, наполняя самыми радужными надеждами на будущее. На подъезде к Ленинграду поезд издал особенно протяжный̆ гудок, и сердце Сергея забилось непривычно быстро. Ленинград. Город-мечта, город-призрак, город-юношеских грез. За окном уже пронеслись окраины: Колпино, Металлострой, Станция Сортировочная и вот, наконец, Московский вокзал. Проводник включил радио (звучал гимн Ленинграда) и громким голосом объявил: «Город-герой Ленинград», — и немного тише: — «Конечная». Сергей вытянулся во весь рост, ещё раз поправил морской̆ гюйс и фланку, заправив сзади дембельский кармашек, взял небольшой видавший виды чёрный чемоданчик и быстрым шагом направился к выходу из вагона.

На перроне царил хаос — крики, суета, запах лета и пирожков. Натянув потуже бескозырку, Сергей бодрым полустроевым шагом направился на вокзал. Проходя мимо патруля, он чётко козырнул.

Патрульный, старый, видавший виды капитан, лениво козырнул в ответ на его резкое приветствие. В его взгляде читалось: «Еще один дембель, наивный щенок. Поживешь — узнаешь».

Сергей прошел мимо, напевая под нос тот самый мотив. «Я люблю тебя, жизнь...». Сейчас это звучало как насмешка.

У киоска с мороженым тетка с крашеными волосами и сиплым голосом предложила ему «Космос» — дорогие, с фильтром. Он купил «Приму». Экономил. Впереди была жизнь, а не курорт.

Он закурил, прислонившись к стене, и наблюдал. За всеми этими людьми с их маленькими, суетливыми делами-трагедиями. Кто-то спешил на пригородную электричку, вероятнее всего, на дачу с собаками и кошками, с корзинами и огромными рюкзаками, больше похожими на ранцы парашютистов. В углу у ларька с пирожками Сергей заметил парочку влюблённых. Молодой̆ человек постоянно снимал очки, делая вид, что протирает их, а на самом деле изо всех сил старался скрыть набегающие слезы. Девушка в летнем синем платье, так изящно облегавшем её стройную фигуру, старательно успокаивала парня: «Юра, потерпи... Это ведь ненадолго... Всего на месяц... Время быстро пролетит, и я вернусь. Ты не успеешь соскучиться». Он что-то невнятное бормотал ей в ответ, периодически протирая стёкла своих старых очков. «Студенты, — почему-то подумалось Сергею. — Любовь у них такая».

Вспомнил свою первую, безответную любовь — Наташу, комсомольскую активистку с командным голосом. Она была для него как тот самый «Космос» —красивая и недоступная роскошь. А он был «Примой» — простой, дешевый, никому не нужный.

Служба. Тральщик. Лиепая. Холод, что пробирал до костей. Товарищи, с которыми делил последнюю пачку махорки в тесном кубрике.

Усмехнувшись, он вспомнил, как они с ребятами в увольнении на втором году службы встретили в далёком латвийском городе Лиепая Юрия Александровича Юдиневича, мичмана, командира электрогруппы, которого между собой называли запросто Юдиком. Рядом с ним была и его жена. Они весело козырнули ему, приложив ладони к форменным шапкам, привычно отдав воинское приветствие. Он, обрадовавшись, ответил им, пожав поочерёдно каждому матросу руку. Сергею это не очень понравилось, так как он не был близко знаком с мичманом. Хотя он и относился к электромеханической группе тральщика, но служил мотористом и имел своих командиров. К тому же на дворе был январь, и выдался он очень холодным — снимать перчатку совсем не хотелось. Но, увидев искреннюю улыбку Юдика, он быстро стащил перчатку и пожал узкую и сухую ладонь мичмана. Юдик как-то по-особенному тепло посмотрел на ребят и, весело повернувшись к ним, сказал: «Моряки, знакомьтесь — моя жена Таня». Стоявшая чуть поодаль невысокая симпатичная женщина лет тридцати, услышав, что заговорили о ней, подошла и мило улыбнулась. «Очень приятно, ребята», — произнесла она мелодичным голосом. Но одна деталь врезалась Сергею в память навсегда. Было очень холодно, и от выдыхаемого пара у Татьяны образовались небольшие ледяные усики, что привело в неописуемый восторг друзей̆-моряков. «Тоже любовь, — подумал Сергей. — Прямо Венера Милосская».

И все-таки вечная, тоскливая надежда на то, что где-то там, за горизонтом, есть другая жизнь. Та самая, с белым кителем и океанским лайнером.

Теперь он был здесь. В Ленинграде. По комсомольской путевке, разумеется. «Красный Треугольник». Не море, не капитанский мостик, а заводская проходная и общежитие. Очередная иллюзия, которую жизнь любезно подкинула ему взамен предыдущих.

Он доел мороженое, докурил «Приму» и тряхнул головой, словно отгоняя наваждение. Прошлое осталось там, в стучащих колесах уходящего поезда. Впереди был только интерес и неизвестность. И он шагнул ей навстречу с горькой улыбкой человека, который уже ничему не удивляется. Ни предательству, ни глупости, ни тому, что самые яркие мечты имеют обыкновение сбываться в самой причудливо-уродливой форме.

Глава вторая

Сергей доехал на метро до станции Нарвская и прогулялся пешком до Обводного канала. Спросив у встречного паренька, который, судя по измученному виду, был студентом, как пройти на завод «Красный треугольник».

Отдел кадров завода «Красный треугольник» встретил его удушающей атмосферой казенщины. За столом сидела Светлана Сергеевна — женщина-монумент, с гроздью черных волос и взглядом, привыкшим классифицировать людей, как скот. «Отслужил? По путёвке? В военкомате отметился? — вопросы посыпались как из рога изобилия. — Нам сейчас очень нужны молодые работники — новую линию открываем. Прямой Указ Партии», — многозначительно подняла указательный̆ палец Светлана Сергеевна.

Документы, путевка, военкомат — вопросы продолжали сыпаться, как команды на построении. Сергей чувствовал себя новобранцем, снова стоящим перед старшиной. «Пролив Дрейка видывал?» — съехидничала она. Он молча покраснел, усиленно теребя ленточки бескозырки — свой последний атрибут исчезнувшей личности моряка. «Пойдешь в цех формовки. Справишься?» — «Да», — ответил он автоматически, как отвечал три года подряд. Справится. Куда он денется.

На выходе ему выдали спецовку — грубый, пропахший чужим потом комок ткани. Молчаливый символ чье-то капитуляции. Он сменил гордый морской китель-фланку на это унылое обмундирование рабочего батальона.

Не забудь: Романыч, девятый цех. И пропуск возьми, а то на проходной не пропустят. У нас тут строго». Она вновь улыбнулась.

«Понятно», — по-военному коротко ответил Сергей. Ему почему-то было очень неуютно в компании Светланы Сергеевны.

В универмаге он потратил свои дембельские пятьдесят рублей. Гражданская одежда сидела на нем нелепо, как чужой мундир. Но впервые за три года на нем не было формы. Он купил одеколон «Саша» и вылил на себя полфлакона, пытаясь заглушить запах казармы и тоски. Пахло травой, лесом и далеким детством. Вспомнилось, как мама пела ему, больному ангиной, а он смущался, но тайно радовался ее ласке. Теперь эта ласка была так же далека, как и море и его флотские товарищи.

В военкомате дежурный прапорщик, не глядя, предложил остаться на сверхсрочную. «Мне хватило», — ответил Сергей с горькой усмешкой. Хватило на всю оставшуюся жизнь.

— Ну-ну. Подумай, парень, можешь много потерять. — Да, хорошо, мне только на учёт встать. Какой кабинет? – 215 кабинет, на втором этаже.

В кабинете сидела ничем не примечательная девушка и задумчиво смотрела в окно. «На постановку на воинский учёт прибыл», — шутливо, по-военному произнёс Сергей. Она вздрогнула и взяла документы.

«Да, хорошо, распишитесь в карточке учёта и можете идти», — девушка протянула ему карточку учёта и опять перевела взгляд на окно, мечтая о чем-то своем. Сергей быстро расписался и бодрым шагом побежал по лестнице на первый этаж. Проходя мимо дежурного прапорщика, приложил руку к пустой голове, имитируя воинское приветствие, на что прапорщик пригрозил пальцем, но потом всё-таки рассмеялся: «Ладно. Давай гуляй, парень».

Город кишел людьми. Девушки в летних платьях казались существами с другой планеты. Он попытался заговорить с одной — спросил время. «Половина третьего», — чирикнула она и скрылась. Он остался стоять, ругая себя за деревянную неуклюжесть, за годы, украденные службой, которые превратили его в социального инвалида.

Телеграф и почта находились в центре города. Доехав на метро, Сергей прогуливался по Невскому проспекту. Купив себе ещё крем-брюле, он неспешно брёл, разглядывая здания и людей, сновавших повсюду. Всё вызывало жгучий интерес Сергея, и он с удовольствием шёл, неторопливо любуясь городом. Отправив телеграмму из трёх слов для матери: «Прибыл устроился хорошо», он был страшно горд и доволен собой, как человек, выполнивший̆ важную миссию.

Общежитие оказалось очередным казарменным подразделением. Комендант, седой инвалид без руки, предупредил: «Чтобы без ЭТОГО», — и погрозил кулаком. Сергея вдруг пробрала истерическая веселость. Он представил этот кулак, сжимающий неведомое «ЭТО». Абсурд. Сплошной абсурд.

В курилке он познакомился с Саньком, таким же дембелем, приземлившимся на гражданке. Говорили о флоте, о службе — это был их общий язык, язык потерянного поколения, которое нигде не могло найти себя.

Глава 3

Цех №9 встретил его не просто грохотом, а плотной, вязкой стеной звука, которая била по барабанным перепонкам с методичностью пулемётной очереди. Запах химикатов стоял такой, что першило в горле, — смесь озона, машинного масла и ещё чего-то кислого, въедающегося в лёгкие. Сергей на мгновение зажмурился. На флоте он привык к запаху соли и железа, к чистому ветру, а здесь пахло дешевизной и обречённостью. Мастер, Романыч, сидел на ящике, свернув цигарку. Его руки, узловатые, как корни старого дерева, дрожали, но глаза смотрели цепко, по-волчьи. «Внукам помогать надо, — проскрипел он, глядя куда-то в стену, и Сергей понял, что старик говорит не столько для него, сколько для себя. — Ты сильный, морячок, справишься». Справишься. Это слово висело над ним, как свинцовая гиря. Оно было девизом, который он выбрал сам — или который выбрал его.

Работа оказалась именно такой, как он и предполагал: тупой, монотонной, высасывающей не столько силы, сколько время. Бесконечный конвейер полз мимо его рук, подавая чёрную, маслянистую крошку в жерло миксера. Контролировать — значило просто стоять и смотреть, как часы спрессовываются в минуты, а минуты — в тягучую резину дня. Его постоянно посылали на хозработы — таскать ящики, подметать, переставлять пустые бочки. И он выполнял это с той рабской покорностью, которая вырабатывается за годы, когда над тобой стоит кто-то с погонами и громким голосом. «На флоте было чище», — подумал он, вытирая руки о промасленную ветошь, и эта мысль была единственным, что грело его изнутри, как дешёвое спиртное греет живот. Но здесь, в этом цеху, служба уже не шла. Шла только странная, бесконечная осада.

Единственной отдушиной были разгрузки продуктовой машины для столовой. Поварихи — дородные, с красными от пара лицами — подкармливали его, совали в карманы пирожки или кусок хлеба с маслом. Он брал, кивал, чувствуя себя приручённым зверем, который лижет руку хозяина в надежде на ещё один кусок. «Хороший мальчик», — читалось в их глазах. И он ненавидел себя за то, что радуется этим крохам. Но голод был сильнее гордости. Голод и одиночество, которое заполняло грудь тяжестью, словно в ней лежал мокрый, несгораемый уголь.

И тогда он увидел её.

Юля стояла у открытого кузова грузовика, держа в руках пустой ящик. Она была такой, будто её сюда принесли по ошибке. Стройная, с копной тёмных волос, из-под которых выглядывали глаза цвета вечернего неба. Когда она улыбнулась — мелькнула белизной зубов, — у него перехватило дыхание, как в тот раз, когда он нырнул слишком глубоко и в лёгкие ударила ледяная вода. Он запнулся, споткнулся о собственную ногу, и ящик с мокрыми, скользкими огурцами выпал из рук, разлетелся по асфальту. «Эй, морячок, не зевай!» — её голос прозвучал над ним, как выстрел. Смех, лёгкий, прозрачный. Её пальцы, когда она помогла ему поднять несколько огурцов, случайно коснулись его руки. Это прикосновение обожгло, как током от неисправного провода. На миг он представил, как они выглядят со стороны: он, неуклюжий, в заляпанной маслом робе, с квадратной челюстью и коротким ежиком волос, и она — воздушное, неземное создание, которое не должно было даже знать о существовании таких цехов и таких пролетариев.

На следующий день он, как загипнотизированный, пошёл в заводское кафе. Это было глупо. Он чувствовал себя идиотом в своей начищенной до скрипа тельняшке, которая виднелась из-под расстёгнутого ворота спецовки. Он сел за столик, весь день мечтая о том, что она подойдёт. И она подошла. Туфельки её тихо стучали по кафельному полу, и каждый звук отдавался у него в позвоночнике. «Что желает господин моряк?» — спросила она. И этот вопрос прозвучал как приговор. «Господин моряк». Для неё он был просто «моряком», экзотической зверушкой, случайно забежавшей с промзоны. Забавным, неуклюжим. Он посмотрел в её улыбающиеся глаза и понял: там нет ни одной искры, которая горела бы для него. Только любопытство. Он встал, сбив стул, и вышел, забыв заплатить. Эта мелочь — три копейки за чай — добила его сильнее любого шторма. Потому что она подумает, что он не просто дурак, но ещё и бедный дурак.

Но она пригласила его на танцы. Это был случайный, ничего не значащий жест, но для него он стал спасительной соломинкой, за которую хватаются утопающие, когда уже глотают воду. Весь день он ходил в угаре. Мысленно репетировал фразы, которые скажет ей, улыбки, которые подарит. В общежитии он одолжил у соседа-милиционера галстук — узкий, уродливый, но это был атрибут нормальной жизни, маска, под которой можно спрятаться. Он смотрел в мутное зеркало над умывальником. Оттуда на него глядел статный блондин с глубокими, уставшими глазами. Глаза были единственным, что выдавало его. В них плескалась та же неуверенность, та же щемящая, холодная тоска по чему-то, что он потерял во время службы, — по простой человеческой близости, что ли.

Он шёл на танцы, как на последний бой. Скрежеща зубами от напряжения. Он знал, что проиграет, но ему было плевать. Ему хотелось хотя бы побыть рядом с этим призраком нормальной жизни, с этим призраком любви. Он сжал кулаки, услышал, как хрустнули суставы, и шагнул в вечерний сырой воздух. Город пах мокрым бетоном и дымом. Он шёл навстречу женщине, которая видела в нём только матроса из анекдота, но в груди его горел такой отчаянный, сухой жар, что он готов был сгореть дотла, лишь бы не возвращаться в пустоту цеха №9.

Глава четвертая

Перед клубом сыпал мелкий, противный дождь — тот самый осенний дождь, который не мочит, а пробирает до костей. Фонарь над крыльцом горел тусклым жёлтым глазом, и в его свете парни из цеха казались серыми тенями. Они стояли кучкой, перекатывая в ладонях бутылку портвейна — тёмного, кислого, с этикеткой, которую уже не размочить. Жидкость внутри была похожа на разбавленный йод. Кто-то сунул бутылку ему: «Держи, моряк, заходи с ветерком». Он сделал глоток — противное тепло разлилось по горлу, обожгло, как наждачная бумага. Он закашлялся, и парни одобрительно похлопали его по спине, тяжело, по-свойски: «Ничего, привыкнешь». Привыкнешь. Это слово звучало здесь чаще, чем его имя. Привыкнешь к вони, привыкнешь к работе, привыкнешь к тому, что жизнь — это серая лента конвейера, которая ползёт, не останавливаясь.

Он вошёл в зал, и густой, сладковатый табачный дым ударил в лицо, смешиваясь с запахом пота и дешёвых духов. Сквозь эту мутную пелену он увидел её. Юля стояла у колонны, и на ней было жёлтое платье — такое яркое, что казалось, оно светится в полумраке. Оно кричало о другой жизни, о той, что осталась где-то за горизонтом, где есть солнце и вино, а не цеховая гарь. Она увидела его, махнула рукой, и он пошёл к ней, чувствуя, как портвейн ворочается в пустом желудке.

Они закружились в медленном танце. Музыка была старой, пластинчатой, с хрипами и шипением. Он держал её за талию, и её тело — тёплое, гибкое, — было податливым и одновременно чужим, как незнакомый корабль, который он впервые вёл в штиль. От портвейна и этой близости голова шла кругом, в ушах шумело. Он наклонился, чтобы поцеловать её, — грубо, по-мальчишески, торопясь, как будто она могла исчезнуть в любой момент. Она рассмеялась, ловко отстранилась, но в её глазах он не увидел насмешки. Там было снисхождение. То самое, с каким смотрят на щенка, который тычется носом в тапки. Снисхождение женщины, которая знает цену мужской тоске и не прочь поиграть с ней.

На перекуре, когда оркестр устало замолк, кто-то сунул ему в руку гранёный стакан. До краёв налита была водка — не пахнущая, а воняющая спиртом. «За семь футов под килем!» — прокричал чей-то пьяный голос. Он выпил залпом, не закусывая. Горячая волна прокатилась от желудка к вискам, и вдруг всё стало простым. Удивительно простым. Стены перестали давить, музыка зазвучала иначе, а её улыбка показалась ему не снисходительной, а тёплой. «Вот оно, — подумал он, — вот ключ». Оказывается, все проблемы решаются дешёвой сивухой, которая смывает углы и делает мир круглым и мягким.

Позже он оказался в её комнате. Маленькая, с одним окном, за которым чернел мокрый асфальт. Она зажгла настольную лампу, и жёлтый круг света упал на узкую кровать. Он был неуклюж, как новобранец на первом построении. Руки дрожали, пальцы путались в пуговицах. Она шептала что-то успокаивающее: «Не так быстро, морячок». Но он не слышал. Он гнался за призраком, за миражом, который сам нарисовал на стене своей каюты. Ему казалось, что сейчас, в этом тусклом свете, он сможет догнать свою нормальную жизнь — ту, что была до флота, до войны, до всего этого. Но вместо тепла он наткнулся на пустоту. Она была рядом, близко, слишком близко, но между ними пролегала невидимая линия, которую он не мог переступить. Их первая ночь должна была стать триумфом — победой над одиночеством, знаком, что он вернулся к людям. А стала только констатацией факта: он по-прежнему один. Она просто взяла его к себе, как берут в дом заблудившуюся собаку, чтобы утром выставить за дверь.

Утром он открыл глаза и долго смотрел на её спящее лицо. Свет сочился сквозь занавески, падал на её разметавшиеся волосы, и она была красивой — той холодной, отстранённой красотой, которая не трогает, а царапает. Он вдруг понял всю фальшь того, что случилось. Она не искала его. Она искала просто кого-то, кто составит компанию. А он, дурак, уже мысленно назвал это любовью. Они были двумя случайными попутчиками, которые встретились в тумане послеармейской тоски, взялись за руки, чтобы не упасть, а когда туман рассеялся — увидели, что держатся за чужие руки. Он тихо оделся, нащупал в кармане зажигалку и вышел. У дверей обернулся. Она даже не пошевелилась. На улице всё тот же осенний дождь перемешивался с утренним туманом, и Сергей стоял на крыльце, чувствуя, как внутри него разрастается привычная, родная пустота. Он знал, что вернётся в цех №9. Что будет стоять у конвейера и смотреть на крошку. Что вечером кто-нибудь снова сунет ему в руку стакан. И что он снова скажет себе это дурацкое «справишься». Он выдохнул в холодный воздух, и пар смешался с дождём. Небо было низким, серым, и казалось, что весь мир — это один большой затянутый потолок, под которым можно только дышать, но нельзя жить.

Глава пятая

Вернувшись в общежитие, он попал на дружескую попойку соседа-милиционера. Ему поднесли «штрафную». Он выпил, не моргнув глазом. Теплая волна снова принесла забвение. Алкоголь был вернее и надежнее любой женщины.

Утром, на работе, Сергей искал встречи с Юлей. Все это время он мог думать лишь о ней и об их совместной ночи, вспоминая слова, которые она шептала ему в ответ. Всё это будоражило и не давало покоя. Наконец, улучив свободный момент, он рысцой, как заправский скакун, побежал в кафе. Юлю он увидел сразу — она стояла в своем передничке на крыльце и оживленно болтала с подружкой.

Она покраснела, отвела взгляд. Ее смущение было красноречивее любых слов. Добрый день, Юлия», — почему-то несколько помпезно сказал Сергей. «Привет-привет, морячок», — справившись со своим волнением, ответила она. Он так соскучился, что всё время смотрел ей в глаза, держал за руки и продолжал говорить. Из этого оцепенения его вывел насмешливый̆ голос Романыча: «А ну, Ромео, ты срочно в цеху нужен, без тебя никак не справимся». Сергей ещё раз посмотрел Юле в глаза, на секунду утонул в так полюбившейся синеве этих глаз, но целовать её при всех не стал.

Они договорились о встрече в парке.

Он ждал ее с букетом дешевых цветов, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя идиотом. Она пришла, улыбаясь, пахнущая дорогими духами — другим миром.

«Молодой человек, с вами можно познакомиться?» Он обернулся. Да, это была она. В лёгком синем плаще на невысоких каблучках, с подведёнными стрелками, она казалась ещё красивее и роднее. Он вспомнил, как ночью она, нежно дыша ему в ухо, шептала: «Серёжа, Серёжа...» И сердце забилось с утроенной силой, в голове зашумело, но, взяв себя в руки, он чмокнул Юлю в щёчку, утонув в аромате её нежных духов. Потом они долго бродили по аллеям парка, лилась нежная музыка, где-то играли в домино — до них отчётливо доносились стуки костяшек. Он опять рассказывал ей о трудностях и радостях морской жизни, о смешных случаях на флоте. Как однажды пограничный катер, пришвартовавшийся к их базовому тральщику, своими якорями проделал дыру в корпусе как раз в кают-компании в тот момент, когда командир дивизиона обедал вместе с командованием корабля. Они кричали и ругались, но никак не могли остановить движение катера, пока дыра не стала внушительных размеров. Результат- их боевая единица выведена из строя. Она всё время слушала и молчала, лишь изредка звонко смеясь над его рассказами.

Она спросила его о выпивке. Прямо и жестко. Он покраснел, как провинившийся школьник, и пробормотал что-то невнятное о том, что пробовал лишь раз. Она заставила его поклясться — «ни грамма алкоголя». Он поклялся. И впервые почувствовал себя не мужчиной, а подчиненным и униженным. Ее любовь оказалась условной. Любовью с поправкой на его недостатки.

Он рассказал ей о море, о своем намерении поступить в мореходку. «Мой ты морячок!» — сказала она с улыбкой, в которой была и нежность, и легкая насмешка над его наивными мечтами.

Провожая ее, он снова обнял ее. Тело было знакомым, но сам он чувствовал себя чужим. Она сказала: «В среду комната свободна». Он обрадовался, как пес, получивший кость. Но внутри что-то екнуло. Это была не радость, а страх. Страх потерять единственный лучик в своем сером существовании.

Он шел домой с легким сердцем и тяжелой душой. Он поклялся не пить. Ради нее. Но он уже понимал, что эта клятва — такая же хрупкая, как и их странные, неровные отношения. В мире, где единственной надежной валютой была водка, а любовь оказалась слишком дорогим товаром.

Глава шестая

Мореходное училище пахло тем же, чем и его корабль, — краской, дисциплиной и тоской. Этот запах въелся в стены, в половицы, в скрипучие двери классов. Он был родным, как запах соли, и Сергей, шагнув внутрь, почувствовал, как мышцы на плечах расслабляются. Здесь он понимал правила. Здесь не нужно было притворяться. Курсант в знакомой форме с нашивками ЛМУ провожал его по коридорам, и шаги их гулко отдавались в пустоте. Каникулы сделали своё дело: училище казалось вымершим городом, где остались только тени и эхо.