Моя другая половина

Красноватый свет точками ночников по стенам. Странный звук. Чав-чав. Что за чав? Будто кто-то хлебает суп прямо из кастрюли. Кулер с водой стоял у дверей кухни. Звук шел оттуда.

Первое, что я увидела, это было серебристое тело револьвера на столе. Смит и Вессон. Двадцать девять. Длинный ствол. Мечта. Я не равнодушна к оружию. Не знаю, откуда это во мне. Оно тянет меня к себе непреодолимо. Сравнимо это ощущение только с возбужденным мужским членом. Очень рядом. Я не знаю, что ярче. Я положила руку на гладкую, чуткую сталь.

– Хрясь, – громко раздалось впереди.

Он поднял голову от пола и посмотрел мне в глаза. Огромный. Белый. Медведь. В паре метров от меня. Глаза, как черные точки. Никакого выражения. Никакого страха. Пасть черная, в крови. Человеческий стон. Лукьяныч, я узнала голос. Медведь сделал шаг ко мне. Я подняла руку и выстрелила. Раз-два-три. Я же правша. Четвертый выстрел выдал сухой щелчок. Патроны закончились. Зверь рухнул, обдав меня животным смрадом сырой крови и грязной шерсти. Я проверила барабан. Нашла еще одну пулю. Подошла и загнала ее медведю в ухо. Впритык и наверняка. Контрольный выстрел. Откинула рамку. Как в кино. Отдача ныла в плечо запоздалой, ласковой болью. Гильзы дымили порохом на плитах пола.

Тяжелый и вонючий он был зверски. Перемазавшись в разном дерьме, я вытащила кое-как человека из-под мертвого медведя.

– Ты? – повар повторял беззвучно одно и тоже.

На живот его я старалась не смотреть. И не принюхиваться. И не думать.

– Кто стрелял? Что тут происходит?

Свет зажегся над кровавой баней полный. Ба-бац! И некому получать ответ на вопросы. Мужчина в халате залег под стол в глубоком обмороке.

– Что же это такое? – спросила я у самой себя. Отклика, понятное дело, не получила.

Обмотала дыру в животе Лукьяныча чистой занавеской. Сорвала с красивого подвеса. Подперла стулом дверь из кухни во двор, на всякий случай. Задвижка там была сорвана. Видно, так пришел белый на запах пельменей. Не повезло. Никому не повезло, кроме меня. И револьвера.

– Кто стрелял? – сердитый человек в форме майора МЧС командовал погрузкой раненного в вертолет. Вспомнил. Вернулся в загаженную кухню и спросил.

– Я, – я призналась. Грела руки в газовом пламени горелки под большим хромированным чайником. Пить хотелось бешено. И ноги замерзли.

Врачи и другие люди бесконечно ходили туда-сюда. Из кухни на улицу и обратно. Выстудили дом. Кровавая вонь выветривалась медленно, но верно.

– Ты? Вы? – офицер осел на табурет.

Эмчеэсники с тяжким усилием, впятером, выволокли труп медведя на улицу. Наконец-то. Я ушла в свою комнату. Одеяло хотела набросить. Зябко.

– Ты убила медведя? – майор никак не мог справиться с поражением. Разглядывал меня, полуголую, в майке и одеяле. Искал секрет. – Тремя выстрелами в глаз и одним в ухо? Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Хотите чаю? – я выключила газ. – Он выживет? Михаил Лукьянович выживет?

– Не знаю. Завтра будет ясно. Тебя не тошнит? – он никак не мог на меня наглядеться. Разглядывал с цирковым, буквально, интересом. – Ты в порядке?

– Я в порядке, – я улыбнулась. Чувствовала себя совершенно нормально. – Сколько вам сахара?

– Два куска. Спасибо, – он поболтал ложкой в белом бокале. Снова стал глядеть на меня. – Знаешь, я видел такое же спокойное женское лицо в двухтысячном. Под Грозным. Десантники поймали девушку-снайпера. В санчасть, сама понимаешь, принесли ее едва живую. Она убила двадцать шесть человек.

– Что она говорила? – мне не было интересно. Но следовало разговаривать с майором. Иначе он не уберется никогда.

– Мало. Так она сказала. И спокойна была… прямо, как ты сейчас. У меня есть…

– Я бы выпила что-нибудь, – я опустилась на стул, стала пить чай.

– Евгений Олегович, у вас есть в доме коньяк? Ваша гостья не желает другого успокоительного, – обратился со скрытой усмешкой майор к хозяину дома. Подмигнул мне заговорщицки.

– Здесь у нас сухой закон, вы же знаете. Я не пью, – едва слышно промямлил тот. Выковырялся из-под стола. Подпирал собой в синем толстом халате шкаф с духовкой. – Но в кабинете должно найтись. Лукьяныч!

Опомнившись, мужчина метнулся к кухонной мойке. Рвотные спазмы душили его до утробного стона, но отдавать канализации уже было нечего. Пустил воду из крана и долго умывался. Стоял спиной ко всем.

– Вам помочь? – не особенно оборачиваясь, произнес майор. Ничего не прилетело в ответ от мрачной фигуры в халате. – Отдыхайте. Полицейский наряд будет объезжать поселок всю ночь. Если вдруг услышите рев сирены, то не пугайтесь. Это ребята мишек гоняют. Хотя, чем вас теперь напугаешь? Всего хорошего.

Он отдал честь директорской спине на прощание и улыбнулся мне, показав глазами, мол, проводи.

– Выпейте-ка вы оба по стакану коньяку да ложитесь спать, – мечтательным голосом посоветовал эмчеэсник. Мы вышли в безмолвие холла. Подмигнул мне еще раз. – За безопасность вашу опасаться не приходится, как я понимаю. Но двери все перед сном проверьте. А лучше – перед коньяком. Спокойной ночи.

На выходе майор обернулся:

– Такая девка! Красивая, смелая, из револьвера стреляет! И вся эта красота достанется этому говнюку, нашему директору! Почему не мне, а?

– Не плачь, майор! Иди домой. Жена, наверное, все глаза в ночь проглядела, – я засмеялась. Махнула рукой на прощание.

– Ты где?

Я услышала голос из глубины.

– Я проверяю двери. МЧС приказал, – крикнула в ответ. Шаги. Твердые и быстрые.

– Я сам, – заявил мне начальник всего здесь, выходя на свет прихожей.

Спортивный серый костюм. Влажные волосы. Снова запах Кензо. Подтянут и собран. Молодец! В лицо не смотрит. Я пожала плечами. Одеяло не удержалось и упало на ковер. Мужчина быстро нагнулся, опередив меня. Протянул. Глаз не поднимал.

– Медицина велела принять по стакану, – я улыбнулась. Завернулась в желто-черную клетку с редкой красной ниткой. Парфюм отгонял грубый запах зверя, прочно застрявший в моих ноздрях.

– Иди в кабинет, – велел мужчина. Махнул рукой в нужную дверь.

– Хеннесси или Джони Уокер? – я разглядывала обширную коллекцию алкоголя за стеклом витрины. Все нетронуто-запечатано. Безлико-неинтересный интерьер. Викинги рулят своим пуризмом на крайнем Севере. Стол, кресло и двери шкафов псевдобуковыми панелями по бледным стенам. Скукота. Только буфет радует.

– Я не пью, – обнародовал не в первый раз Евгений Олегович. Сел в свое кресло.

– Как хочете. Я предпочитаю виски, но доктор советовал коньяк. Наливай, мил-человек, не тяни, – я расстелила свое одеяло поверх толстого, серо-бежевого ковра. Тоже скандинавская дешевка. Экономные здесь ребята живут. Спасибо, что хоть револьверы заряжают. Села по-турецки, натянула на колени свою майку, изрядно загаженную разными пятнами.

– Я дам тебе пижаму, – он очень ловко умудрялся не встречаться со мной взглядом. – Выглядит омерзительно. Твоя майка. И ноги. И руки. Тебе нужно принять душ.

– ОК, но сначала по стакану Хеннесси, – я вложила в это всю свою непреклонность.

Евгений Олегович честно налил мне полную жизнь. Всклянь. Я встала. Он подошел. Протянул. Французский коньяк выплескивался через край. Капал на пальцы, на ковер янтарем двадцатилетней выдержки. Я наклонилась и провела языком по краю широкого стакана. В руки не брала. Спрятала их, грязные и вонючие, за спину.

– Если ты решил говорить мне ты, то выпей со мной, – я сделала щедрый

глоток. Огненная вода побежала по жилам, – ну же!

Он впервые поднял на меня взгляд. Глаза красные. Что это? Давление? Слезы? Аллергия на медвежью шерсть?

– Смелее! – коньяк дернул меня за язык.

Мужчина поджал и без того тонкие губы. И выпил залпом половину.

– Теперь ты, – сказал на выдохе, обдав меня приветом от одного из старейших коньячных домов Европы.

– Вот смотри, – Евгений Олегович показывал мне в своей ванной комнате, как тут и что. – Пить здешнюю воду нельзя. Даже рот полоскать. Вот здесь имеется специальный кран. Я бы советовал вымыть этой водой волосы, но боюсь, что фильтрата не хватит. Они у тебя такие пушистые.

Он снова не смотрел мне в глаза. Водил взглядом где-то в районе основания шеи. Руки за спину спрятал. Душевая кабина смахивала на спускную капсулу космического корабля. Сигнальные огни и кнопки.

– Я поняла, – объявила я в тепле ванной комнаты. – Врубай воду.

Скинула вонючую майку и залезла в космотесноту. Потолок честно уперся в макушку. Ву-ле-ву-дансе? Полилась веселенькая музыка одновременно с приятно-горячей водой. Снова итальянское диско? Да ладно!

–Бу-бу-бу, – донеслось до меня сквозь потный пластик стен.

– Не слышу! – пропела я, переступая невольно в такт славной мелодии.

– Я говорю, можно к тебе? – неожиданно громко в паузе треков. Евгений Олегович всунул обнаженного по пояс себя в узкую дверцу.

Недурно. Качается, явно. А что ему еще делать в этом белом безмолвии? В свободное от начальствования время.

– Нет! – сказала я и отвернулась. За кого он меня держит? Не хочу!

Честно. Ждала, что станет настаивать и канючить. Ничего такого. Ушел сразу. Даже полотенца сухого не оставил для меня. Я нашла на вешалке махровый халат. Волосы вытерла коротким квадратом для рук. Как там толстяк Лукьяныч? Мелочи быта проседали без его твердой вездесущей руки.

Я остановилась в коридоре. Три двери глядели на меня с разных сторон. Кабинет. Кухня и холл, за одной из дверей которого ждала меня моя комната. Куда?

Я вошла в кабинет. Никого. Початая бутылка коньяка на столе. Два стакана. Я забрала Хеннесси и направилась к себе. Хлебну еще раз от души и высплюсь. Револьвер манил меня длинноствольным телом. Где он? Глотнула из горлышка и пошла на кухню.

Холодный ветер из открытой настежь рамы окна выстудил помещение и убил морозом животный смрад. Кровяные разводы на полу. Осколки битых тарелок и мусор разоренных трапез. Человечьей и медвежьей. Револьвер исчез. Я прошла до входных дверей тамбура. Заперто на ключ и щеколды. Надежно.

Я налила в блестящий чайник воду из кулера. Подожгла синее газовое пламя. Чай. Нашла в кухонных ящиках заварку и рафинад в красной коробке.

– Неужели ты хочешь есть? – услышала знакомый голос от входа.

Евгений Олегович подпер косяк плечом. Входить не спешил. Трусит?

– Да. Я хочу пить. Я хочу спать, – заявила я с улыбкой. Не поворачивала лица. Могла бы добавить еще кое-что. Да вряд ли меня здесь поняли бы.

– Игорь рассказал мне, что ты профессионалка. Не ожидал, что настолько, – услышала я в спину. Все с той же точки у двери. Не вошел в страшную кухню.

В смысле? Хотела уточнить я. Но передумала. Не стану влезать в эту братскую тему. Нечего не знаю и не понимаю. Я приехала сюда делать свою работу. Я ее сделаю и свалю, знать ничего не хочу. Что кому кто рассказывал и обещал. Нет.

– Чай? – чайник вскипел. Я заварила черный липтон в прозрачной кружке. Стояла спиной к хозяину.

– Спасибо, не нужно, – уверенный ответ. – Коньяк?

Я рассмеялась. Хеннеси стоял передо мной известной кривизной бутылки. Ничье предложение никому не требовалось. Мне – точно нет.

– По стаканчику? – не унимался Евгений Олегович. Вдвинулся в холод кухни, преодолев себя. Накинул, походя, на мои плечи свою белую дубленку.

– Нет, – я поднесла большую чашку к губам. Горячо. Размешала сахар, звеня ложкой о края.

– Игорь сказал мне, – упрямо желал продолжать свое брат своего брата. – Ты сделаешь все, что я захочу, если…

– Я не знаю ничего, – перебила я. Душистый сладкий чай исходил паром в стекле. Я осторожно прихлебывала, чтобы не обжечься. Вкусно. Французский коньяк манил меня в хрустале низкого стакана. Нет. – Спокойной ночи.

В замке двери моей узкой комнаты оказался ключ. Я повернула его дважды, запираясь. Я не путаю вкусовое с принципиальным. Никогда.

Я закуталась в чужой мех белого тулупа. Запах кензо приятно тревожил обоняние. Свернулась калачиком на жестком матрасе и закрыла глаза. Знакомый веселый гул толкался белым зверем в стены и стекла дома. Баюкал. Спи-спи-спи.

Медведь наклонил тяжелую башку и потерся о мое плечо. Не обижался.

Взрослая женщина по имени Наталья, напоив с утра чаем в рабочей столовой, отвезла меня сначала на замер в старый дом, а потом в аэропорт. Никаких хаммеров. Белый патриот громоздкой пулей несся по трассе, чтобы я успела на боинг в пятнадцать ноль-ноль. Сине-оранжевая Сабетта осталась далеко внизу. Я перевернула эту страницу.

ГЛАВА 12. Ехать, так ехать

– Вот это да! Вот это туша! – Марек листал фото с моим убиенным мишкой. – А это повар, да? Бедный! Нет, все дальше смотреть не буду, ну его нафиг! Ты че в инсту не выложишь? Это же бомба!

– Это срок от пяти до семи. И штраф мильон. У нас дома есть, что поесть? – я бросила осточертевшую шапку на заднее сиденье. Села за руль.

Парень занял место рядом. Пригнал мой джимни в аэропорт. Прав у красавчика Марека не видал никто и никогда. Ни я, ни работники дорожной полиции.

– У нас дома нет, что поесть, – отчитался блондин. Вернулся к созерцанию мертвого медведя. Вертел мой айфон в разные стороны. – Сколько же он весит, этот белый зверь? Надо погуглить. Сегодня четверг. Жратвы нету. Я купил вчера батон. Сегодня он скончался. На ту штуку, что ты забыла в кармане черного пальто, я купил бензин и сигареты.

– Я не хочу тащиться в магаз, ждать и готовить. Поехали, поедим, – распорядилась я, вливаясь в поток многополосной Окружной.

– Только не в Вафлю! – высказался Марек. Знает, что это заведение в первой десятке моего личного списка едален. Выключил смартфон. Измучился читать про габариты и стати медведей.

– Это еще почему?

Красный свет. Я поглядела на приятеля. Он провел пальцами по длинной челке, заглаживая ее назад. Красивый, гаденыш!

– Потому что я толстый. У меня лишний вес. А в твоей Вафле слишком вкусно, – выдал он на голубом глазу.

– Интересно! Кто же это такой умный? Кто рассказывает тебе про то, какой ты? – я приткнула машину в хвосте длинной череды желающих поесть. Вот еще один плюс этого милого заведения: всегда найдется место для парковки. Сунула сигарету в рот. Марек моментом поднес мне огоньку. Я узнала свой любимый зиппо. Пылился он забыто в старой хрустальной вазе со всякой мелочью месяца три без зарядки.

– Ты бы хоть разрешение иногда спрашивал, – упрекнула парня без обиды.

– Прости, что взял твою древнюю зажигалку без спросу. Отремонтировал и заправил бензином. Я не хотел. Можно я поиграю с ней чуточку, мамочка? – он обнял меня за плечи и заглянул в лицо. Вытянул пухлые губы дудочкой. – Ну, мамуся! Ну, можно, можно, можно?

Сюсюкал и вертел высокой попой в узких джинсах. Прижался гладкой щекой. Пах хорошо и незнакомо. Взрослая пара, выходящая из дверей кафе, поглядела на нас с веселым интересом.

– Три дня, не больше, – разрешила я.

– Ну, мам! – возмутился спасатель антикварных зажигалок. Открыл передо мной двери.

– И два из них уже прошли, – я была непреклонна. Я люблю старые вещи. Все это знают.

Нам повезло. Отыскался свободный столик на двоих у стеклянной стены в зале для курящих. Темнота февралем опустилась на тротуары и дороги. Легковесные снежинки делали мир белым. Позволяли разглядеть шапки и плечи прохожих.

– Все как всегда? – спросил меня в кожу щеки Марек. Обожает на публике строить из нас пару. Я кивнула. Он забрал мой пуховик, приткнул на вешалке вместе со своим норковым бушлатом и ушел к стойке.

– Рассказывай, – велела я. Помешивала суп-пюре из шампиньонов. Горячо. – Так кто там считает тебя толстым?

Все двое суток, что меня не было, красотуля Марек искал работу. Болтался по модельным агентствам. Нарвался на одну фотосессию и два предложения прогуляться в койку. Про первое врет, наверняка. Второе, следовало ожидать. Благоразумие в его лохматой башке неожиданно победило, и он отказался от всех трех способов заработать. Горд был собой необычайно. Вертел блестящий нож в длинных пальцах и трындел весело про себя любимого. Как до сих пор не попался на зуб мадам Кирсановой, загадка.

Две женщины за соседним столом. Приличные серые костюмы. Умеренный макияж. Офис и не крайнее звено. Сестры, старшая и младшая? Мать и дочь? Подруги? Курили обе. Их пицца забыто покрывалась льдом. Старшая сидела ко мне боком. Я видела ее лицо в отражении черного стекла. Тоска в тщательно подведенных глазах. Младшая что-то говорила. Плохое, резкое. Глядела на оживленного Марека с отвращением. Партнер ей изменил, к гадалке не ходи.

– Ты меня не слушаешь, – стукнул сердито ручкой ножа по столешнице мой визави. Стал нарочито громко хлебать травяной чай. Ничего больше не заказал для себя, дурачок.

– Старый ты уже для модели. Сколько тебе? Девятнадцать? – я не хотела сочувствовать. Говорила, как думаю.

– Я не старый. Я толстый, – гнул свое мой дружок. Полюбовался на себя в зеркало ночи раз двадцать. И так, и эдак. Барышня за соседним столом сточила белые зубы до корней.

Парнишка, ровесник моего балбеса, принес хороший кусок ростбифа на широкой тарелке. Средняя прожарка. Картофельные вафли в крупную клетку. Черная редька с медом и льняным маслом. Кайенский перец в узкой плошке. Лично. Для меня.

– Приятного аппетита! – официант улыбнулся веселым веснушчатым лицом. Бицепс левой руки приятно натягивал рукав его белоснежной рубашки.

– Спасибо! Принесите нам еще одну тарелку, вилку и нож, – я улыбнулась в ответ. Провела зачем-то пальцами по кудрям на лбу. Рыжий сморгнул.

Передвинула блюдо в центр стола. Марек отвернулся.

– Будешь ломаться, я передумаю, – пригрозила. Знала, что он не устоит. Дело тут не в голоде. Голод – это в последнюю очередь. Мой друг захочет попробовать. Узнать, правильно ли приготовлено, посолено-не-посолено и дальше по списку. Откуда-то он всегда знал, как должно быть. Как положено. Кухня очевидно манила душку-Марека, но признаваться в этом он отказывался напрочь.

– Ну как? – я ждала, когда Марек закончит жевать. Пусть скажет.

– Неплохо, – начал он.

Дзынь! Звон тарелки по гладкому полу. Грохот отброшенных стульев. Мне даже не надо было оборачиваться на скандал. Видела все в отражении витрины, как в кино. Алый след ладони горел на левой щеке старшей из девушек за соседним столиком. Ого! Вот это они продвинулись в выяснении позиций! Младшая ушла, звеня каблуками. Старшая прижала руку к пощечине. Закурила новую сигарету. Рыжий парень в черном фартуке собрал пиццу с пола.

– Ростбиф так себе, – вынес приговор местной кухне знаток напротив меня. Вернул к еде.

– Скажи, Марек, тебя часто били по физиономии? – я откинулась на спинку стула. Аппетит ушел вслед за чужими каблуками.

– В морду? – уточнил тот, нормально уплетая так себе мясо. Мою черную редьку и жгучий перец не оставил пропадать.

– По морде, – улыбнулась я. Протянула руку и сняла каплю меда с его красивых губ. Поймала взгляд женщины за соседним столом. Та смутилась и отвернулась к прозрачной немой стене.

– Ни разу! – радостно объявил красавчик блондин. Мало что осталось из еды на квадратной тарелке. Так, ерунда: декор из сушеного базилика по периметру. Толстая несостоявшаяся звезда подиума приговорила все. – Что за тема, детка? Айда в клуб!

Айда-шмайда! Где только такие слова берет? Марек нагло увел у меня из-под носа гляссе в высоком бокале. Выхлебал в один заход. Кинул в рот крошечную шоколадку с блюдца.

– Я готов!

Я кивнула. Он подал мне правую кисть, поднимая со стула. Потом галантно поймал руки пуховиком. По части манер этот мальчишечка мог дать фору многим. Где наблатыкался? Дамы поглядывали на его высокую задницу с одобрением.

Задергался в кармане мобильник. Я ответила, не глядя. Марек, держа крепко за руку, вел меня на выход.

– Здравствуйте, Ольга, – услышала осторожный голос. Удивилась и посмотрела на дисплей.

Леня. Мы снова на «вы»?

– Здравствуйте, Леня, – я не стала нарушать предложенный тон.

Зря. Пауза повисла бесконечная.

– Мне отключиться или вы начнете говорить? – усмехаясь, пикнула центральным замком. В клуб мне не хотелось. Совсем. Как и спать одной. Я обрадовалась звонку.

– Нет. Не надо вешать трубку! – на другом конце связи отчетливо возник испуг. Снова пауза. Завис.

Марек влез в машину. Махал лапками и тыкал пальцем в запястье на несуществующие часы. Ничего не понимал. Нажал на клаксон.

– Ты за рулем? – разморозился Ленечка. – Не можешь говорить?

– Я могу говорить. Особенно, слушать, – засмеялась я. Показала придурку Мареку кулак. Тот сразу бибикнул два раза. Схватил себя за горло и стал душить. Спешит, бедолажка, в ночь.

Я увидела сбоку женщину в тонкой шубе. Ветер принес запах вишневого табака. Она коротко затягивалась коричневой сигаретой. Ждала кого-то. Прятала в высоком воротнике след от пощечины.

– Я хотел бы увидеться, – родил мужчина с другой стороны разговора. – Я хотел бы… нет. Я приглашаю тебя в субботу в кино.

– Кино – это прекрасно. Это просто мечта, – проговорила я, разглядывая мир рядом. Интересно.

Черный «прадо» остановился напротив женщины. Невысокий, крепкий мужчина энергично выпрыгнул из-за руля. Синий костюм и блестящие туфли. Напомнили мне кое-что. Почему они все ездят на крузаках? Диагноз? Даже сквозь мелкий снег и слепоту фар я видела, что он моложе подруги. Лет двенадцать, а то и все пятнадцать. Он обнял ее и, подавив слабое сопротивление, поцеловал в губы. Дела.

– Нет. Я не могу. Она меня никогда не простит, – я услышала красивое контральто.

– Она тебя не простит, по любому, – мужской голос звучал подкупающе-нежно. – Поехали, любимая. Поехали.

Шлеп-шлеп. Закрылись двери. «Прадо», сияя стопаками и габаритами, пропал за моргающим желтым огнем светофоров.

– Ехать, так ехать. Как сказала старая леди, выходя замуж за своего юного кучера, – подумала я вслух. Держала телефон у щеки.

– Это Диккенс, – рассмеялся Леня. Я слегка забыла про него за весельем настоящей жизни. – Ты перепутала, Оля. Это сказал попугай.

– А что сказала дама? – мне вдруг стало легко. Как домой вернулась.

– Не помню. Надо перечитать, – он улыбнулся и стал собой. Уверенным в себе и сильным. Я видела его таким. – Ты пойдешь со мной в кино?

– Нет, прости. Я занята в выходные. Приезжай сейчас, – я хотела этого. Точно.

– Завтра у меня важная встреча, я не могу, – ответил он после паузы. Отказывал.

– Значит, сегодня у тебя не важная встреча? – я пошутила. Выделила насмешкой свое «не». Легкий душок пренебрежения успел отравить невесомость между нами.

– Так. Я буду через, – вот он явно прикинул по часам. – Через сорок минут. Хорошо?

– Хорошо! – я ответила громко. Обрадовалась.

– Я странно чувствую себя. У тебя, – сказал Леня. Натянул одеяло до подбородка. Спрятал голого себя.

Я включила свет. Все тот же цокольный этаж моего любимого дома. Кухня-столовая. Старый скрипучий диван и запах недавней любви. Скоро. Уже скоро примчится весна. Обрадует теплом и свободой. Откроет окна и заставит цвести все, что может. И все, что не помнит, как это.

– Почему? – я натянула пижаму. Хотела есть. И курить. Поставила чайник на огонь.

– Без тебя у меня нормальная жизнь, – сообщил Леня. Нашел свои трусы и встал на холод красных кирпичей пола. Я бросила ему под ноги тапки Марека. Он сомневался. Как хочет. Я пожала плечами и ушла к холодильнику.

– Когда тебя нет, то все идет по плану, – он двигал в своей теме. Шлепал голыми ступнями по каменному полу. Замер неловко между плитой и мной.

Я подняла взгляд. Ну?

– Лаборатория. Кафедра. Грант. Статьи. Подготовка к конференции…

– Марек купил чай. Будешь? – я перебила поток нескончаемых перечислений.

Леня кивнул.

– Сколько сахара?

– Три. Я, как мне кажется, люблю тебя, – он взял чашку со стола и посмотрел задумчиво. Как на объект исследований. Так смотрит влюбленный мужчина? Да ладно!

– Когда ты делаешь какие-то выводы и заключения, то обнародуешь это сразу? – я размешивала аккуратно сахар в его кружке тусклой серебряной ложкой. Бретель пижамы сползла опасно с моего плеча.