Моя другая половина

– Я видела картину «После дождя» собственными глазами, – я глядела в его загоревшееся лицо честно.

Итальянец забыл ревновать. Схватил меня в охапку, потащил обратно в постель. Выковырял смартфон из-под подушки. Нашел изображение.

– Эта? – мутное фото крошечного разрешения из старого советского каталога.

– Да, – легко призналась я. Гроза миновала.

– Я бы ее купил, – мечтательно сообщил малыш Пепе моей груди. Вернулся к главному. Любит целоваться.

Я бы сама ее купила. Да, боюсь, такие расходы мне не по зубам. Мутный осадок полез в душу неприятной тревогой. Зря я рассказала. Но молчать меня никто не просил.

ГЛАВА 10. Отец

Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать. Без скандалов, тихо, мирно. Интеллигентные люди. Мама полюбила другого. Уехала с ним в далекий порт Владивосток. Я осталась с папой. Учебный год был в разгаре, да и я этого хотела. Это ведь она его бросила, вышла замуж за чужого. Мой папа остался один. Я осталась с ним, чтобы уравнять счет судьбы. Два на два. Меньше, чем через год папа женился на своей коллеге по работе. На замечательной женщине по имени Калерия Петровна. Я знала ее с детства. По-моему, он всегда его любила и ждала. Вот и дождалась. Папа переехал к ней в большую профессорскую квартиру. Они очень хотели, чтобы я переехала вместе с ним. Оставить пятнадцатилетнюю девочку жить одной в двухкомнатной квартире, казалось им невозможным. Но я ловко прикидывалась паинькой и отличницей. И у меня уже был Витька. Счет судьбы снова сделался два-два. Потом я чуть подросла и разменяла два на двадцать два.

– Приезжай к нам сегодня вечером, Леля. Мы соскучились, не видели тебя с декабря, – мягко упрекал низкий хриплый голос. Калерия Петровна курит всю жизнь.

– Хорошо, я постараюсь. Очень-очень, – пропела я в трубку. А что? Отличная мысль! Покормить она умеет прекрасно. Я соскучилась тоже. Я люблю отца.

– Приезжай к семи, иначе утка по-пекински уплывет без тебя, – задохнулась в прокуренном смехе моя как бы мачеха.

– Вот, возьми, пожалуйста, – папа протянул мне узкий зеленоватый конверт.

Я наелась, как клоп. Держалась за живот, поглаживала его сыто и ласково. Калерия Петровна улыбалась мне через стол. Довольно, как хлебосольная хозяйка.

– Что это, папочка? – я не спешила брать презент. Лень с дивана вставать. Стол звал к себе разными вкусностями на красивых тарелках. Как же жалко, что нельзя налопаться впрок.

Отец пересел из любимого центрального кресла ко мне на диван.

– Это деньги. У меня вышел учебник в Массачусетском. Твоя часть, – он улыбался.

Интересно, он вспоминает маму, глядя на меня? Я никогда не рассматривала старые фотографии. Терпеть ненавижу. Запихала ящик с ними при переезде в холодный сарай с лопатами-граблями в углу сада. Наверняка я на нее похожа. На него я не походила совсем. Даже цветом глаз. Папа улыбался мне бледно-сине в свете низкого торшера. Сильно как он поседел.

– Зачем, папочка? Я нормально зарабатываю, – я спрятала голову у него на плече. Как хорошо. Можно начинать реветь от счастья. Мягкий свитер нес ко мне родной запах. Сладких духов. Никогда не знала их названия. Книг, исписанной бумаги. И почему-то далекого дыма. Его собственный мужской запах казался мне идеальным. Никто не пах так в целом свете.

– Послушай меня, мой самостоятельный ребенок, – отеческая ладонь легла мне на макушку. – Мы с Лерой честно поделили щедрый заморский гонорар на пять частей. По числу членов семьи. Все честно. Бери, не сомневайся.

Я сдалась. Открыла конверт. Зеленый Франклин глядел на меня равнодушно из пачки купюр. Ого!

– Так много! – поразилась я.

– Ты хотела решать что-то с машиной. Твой старичок джимни может отдать концы в любой момент. Ты ведь без коня не можешь, – папа улыбался.

Калерия Петровна накрывала чайный стол.

Я поцеловала отца в обе мягкие щеки. Придется мне остаться на чай. И вытерпеть две неприятные темы. Мое образование и мое одиночество. Причем второе гораздо формальнее первого. Пристраиваться замуж для решения жизненных задач считалось в нашей семье неприличным с незапамятных времен. Отца просто беспокоил тот момент, что я живу в частном доме одна. Он, как всегдашний квартирный житель, считал это делом опасным. Вдруг нападет кто? Возьмет мою крепость штурмом. Ограбит? Или, не приведи господь, покусится на честь.

– Ты бы хоть собаку большую завела, – вздохнул он.

– Держать животное на цепи и в будке? – возмутились мы единогласно с Калерией.

– Девочки мои, должна же быть хоть какая-то безопасность, – поднял руки вверх мужчина, сдаваясь.

Я собрала тарелки и ушла в кухню. Калерия резала открытый пирог с брусникой. Я встала рядом, ожидая указаний.

– Леля, – она выпрямилась. Глядела на меня неприятно-заискивающе. Полотно ножа краснело ягодной кровью. – Я хочу тебя попросить…

Я отвернулась. Калерия Петровна редко о чем-то просила меня. Точнее, никогда.

– Бабушка Милентия скончалась. Ты помнишь, кто это?

Еще бы. Как можно забыть человека по имени Милентия? Я помнила. Покачала отрицательно головой.

– Это свекровь твоей мамы. Мальчики остались одни. Их отец устроил в интернат в Озерске. Давай съездим поглядим. Это ведь недалеко, – говорила негромко жена моего папы в мою молчащую спину. Нет.

– Мне некогда. Я работаю, – я уцепилась за блюдо с пирогом. Хотела сбежать в столовую.

Взрослая женщина удержала меня за локоть. Вернула пирог на стол. Я сделала три шага к окну. Вытащила сигареты. Не оборачивалась.

Отец разделил деньги на пять частей. Вот они, две части. Я подозревала этот расклад с самого начала.

– Я понимаю, Леля. Тебе тяжело. Мы не будем с ними знакомиться. Мы просто посмотрим, – уговаривала Калерия мою спину. Чиркнула спичкой. Открыла раму на проветривание. Мы курили в темноту за стеклом. – Он хочет что-нибудь сделать для мальчиков. Твой папа.

Она всегда делала все, как он хочет. Отец вытащил счастливый билет, женившись на ней. Добрая. Заботливая, абсолютно растворенная в муже. Кухарка, домашний секретарь, научный ассистент. Нянька. По большому счету, я тоже крепко выиграла, обнаружив родителя в столь надежных руках. Я была благодарна этой женщине до самых дальних закоулков своей мутной души. Но в детский дом не поеду. Нет.

– Надо, девочка, – произнесла она спокойно в зеркало ночи перед нами. Дым Герцеговины Флор из янтарного мундштука. Волевое лицо. Твердый характер. Ну-ну. – Твой отец хочет с ними познакомиться. Поэтому мы поедем заранее и проверим, что там и как. Чтобы я могла его приготовить. Надо.

Плевать она хотела, эта добрая женщина, на мои душевные колыхания. Лишь бы ее милый Иван Всеволодович не пострадал. Я мрачно усмехнулась, вспомнив вдруг имя собственного отца. Все папа да папа. А он, оказывается, Иван. Не осталась на чай. Буркнула нечленораздельное на прощание и хлопнула дверью. Нет!

Я ехала домой. Изрядный кусок пирога Калерия успела сунуть на пассажирское сиденье. Выскочила под снег в шлепанцах и пуховом платке. Давила на совесть. Я рыкнула газом и унеслась. Я не обязана участвовать в их благотворительных играх. Без меня.

Большая авария заперла меня на проспекте. Центр. Ползи и не парься. Я запоздало включила звук телефона.

Ленечка снова звонил. Перезвонить? Часы выдали начало одиннадцатого ночи. Или вечера. Поздно. Или нет? Неплохая он кандидатура на роль парня всей жизни. Для отца с Калерией, например. И вообще. С ним можно появиться в культурном обществе, если что. Не душку же Марека мне тащить к хорошим людям. Одинокая, я привлекала назойливое внимание старшего поколения и раздражала ровесников опасной свободой. И в постели он такой забавный. Я не хотела оставаться одна сегодня. Трусила, если честно.

Я ткнула пальцем в кнопку вызова.

– Привет, – сказала я.

– Здравствуйте, – ответил мне женский голос. Мама?

– Вы мне звонили, – быстро нашлась я. Вот придурок!

– Леонид готовится ко сну, извините. Что ему передать? – она улыбалась. Вот точно чую.

– Спокойной ночи, – рассмеялась я. Отключилась. Облом. Швырнула неповинный телефон в бардачок. Он перезванивал. Потом. Но я уже не хотела разговаривать.

До времени Ч оставались считанные минуты. Я забралась колесом автомобиля на газон между двумя деревьями. Зажгла аварийные огни. Вбежала в магазин. Продавец уже начал опускать жалюзи над алкоголем. Я выдернула литровую бутылку водки. Парень успел набить чек. Говорить уже не могла. Грызла кожу на указательном пальце, затыкая себе рот.

– Вы нарушили, – начал человек в форме. Ждал меня специально возле машины. Обветренное лицо и уставший до тошноты взгляд.

– Я, – я сказала.

Открыла рот. И слезы потекли. Я не могла больше ничего. Я знала это за собой. Я показала бутылкой на магазин. На небо. На часы. Я закрыла рот рукой и прислонилась к теплому боку джимни. Соленая вода текла по моему лицу, не уставая.

– Тебя отвезти? – сержант заглянул мне в лицо.

– Я справлюсь. Я сейчас. Мне рядом, – выдавила я из себя. Первый вал истерики схлынул.

– Я тебе сейчас воды принесу. У тебя несчастье? – парень обнял меня за плечи, подсадил в машину. Забыл про усталость. Жалел.

– Да. Спасибо. Я доеду. Спасибо.

Я сдала задом и уехала. Чувствовала его взгляд в затылок. Чужой человек сочувствовал мне.

Я свинтила крышку и глотнула на ходу. Потом еще. Еще. В ворота въехала на автопилоте. Спасибо, что Марек успел их открыть.

– Я ужин приготовил. Что случилось?

Я выпала из рукавов куртки. Тянула водку из горлышка.

– Ешь, – Марек попытался отловить мое беспокойное тело и зафиксировать на стуле.

– Нет! – крикнула я. Или мне показалось.

Из его комнаты раздались звуки музыки. Я застыла.

– Включи еще! – велела я.

Истерика уже была рядом. Стучалась. Тук-тук. Я знала. Мы с ней старые подруги.

– Что включить? – белое лицо парня испуганно возникло между мной и музыкой.

– Эту песню! Быстрей! – я плюхнулась коленками в каменный пол кухни. Сложен елочкой из красных кирпичей. Я помню. Пила водку, как воду. Что делать? Сейчас накроет.

– Все, детка. Я понял. У нас пикник.

Веселый голос Марека сбил меня с толку. Идиот, что ли?

– Вот одеяло. Толстое. Чтобы мягко было сидеть. Вот еда, чтобы закусывать. Вот вода…

– Чтобы запивать! – зло оборвала я его гнусные попытки помешать мне страдать.

– Да, детка, да! – Марек засмеялся и вынул тихонько бутылку из моих пальцев.

– Глотни, – приказала я, опускаясь рядом с ним на старое ватное одеяло.

И тут заиграло то, что я просила. Мы хлебали водку по очереди. Я пела. Одно и тоже в сотый раз. Бедный Марек уснул, измучившись, положил лохматую голову на мои колени. Я баюкала его, как дура. Слезы текли, но я, по крайней мере, помнила, кто я и что.

Стук калитки. Я удивилась. Пугаться не стала. Еще чего! Я сама могу убить любого. Сейчас только в погреб залезу…

– Привет.

Открыла глаза. Иван? Вот это да!

– Какой черт тебя принес? – я хотела встать, но мир слишком быстро убегал из-под ног. Я пошарила рукой вокруг себя. Ничего, кроме Марека не обнаружила.

– Ты мне позвонила. Я ничего не понял. Ты плакала, – сказал Иван.

– Ты примчался только потому, что я плакала? – поразилась я. Вылезла из-под Марека. Подошла к черной фигуре в дверях.

– Ты плакала. Теперь я точно это вижу, – сказал он, трогая мое лицо за подбородок.

– Со мной это бывает. Не часто. Но иногда пробивает, – я хотела рассмеяться, но вышло не очень. Я прижалась щекой к его ладони. Мне так было хорошо от его тепла. Пусть останется. – Обними меня, раз уж пришел.

Он сел, не сняв черного пальто, на диван. Я залезла к нему на колени. Он не возражал. Водка крепко заплела мозги. Я убью его утром. Застрелю. Или себя. Или всех. Я хотела сказать.

– Знаешь, что самое красивое у тебя? – я перестала думать и стесняться.

– Что? – он перестал сопротивляться. Опустил руки вдоль тела и успокоился.

– Вот эта линия, – я провела указательным пальцем от нижнего края его уха по шее к ключице. – Когда ты поворачиваешь голову. Кончить можно, до чего хорош.

– Да? – его тело затряслось в мелкой россыпи смеха.

– Вот ты дурачок, не понимаешь. Ты бешено красив. Нижние скулы. Это мужественно до изумления. И губы. Только не тогда, когда ты ухмыляешься, как урод. Нет. Когда ты смотришь на Бусинку. На Варю. Твой рот размыкается. Нижняя губа расслабляется в улыбке. Просто чудо. И руки. Ладони. Чуткие пальцы. Я видела. И голос. Я знаю, – я села удобно в кольце его рук. Хорошо. Надежно. Нашла левую ладонь. Поцеловала в тыльную сторону. Убью на утро. Лизнула большой палец. Шершавый. Бензином отдает. Вкусно.

– Ты расскажешь мне, почему плакала. Кто тебя обидел? Я должен знать, – Иван наклонился близко. Обнимал. Тревожил кожу уха губами.

– Нельзя, Ванечка. Нельзя. Это секрет, – я нашла его рот. Поцеловала. Сначала легко. Потом тяжелее. Раздвинула губы, втянула в себя язык. Я не хотела. Так получалось само собой.

– Нет, – он убрал свое лицо от меня. Отстранился.

– Брезгуешь? – я рассмеялась счастливо и зло. Ведьма родилась во мне мгновенно. Про это я тоже знала давно. Моей ведьмы истерика боялась надежнее всего. Смывалась сразу.

– Нет, – ответил он твердо. Хотел что-то добавить. Но мне уже не интересно.

Я слезла с его колен, одетых в неприятные черные брюки. Нашла сигарету и сунула в рот.

– Не кури. Мне не нравится, - попросил этот умник из глубин дивана.

– Да плевать мне. Вставай и вали отсюда. Мне завтра тащиться в Сабетту по твоей милости. Пошел вон! – я зажгла газ на плите и закурила.

– Куда? – мужчина встал.

– На кудыкину гору! Убирайся, – я удивительным образом протрезвела. Числа разные могла умножать и делить в уме.

– Ты говорила… – он не решался подойти ко мне. Я не смотрела в его сторону. Хватит.

– Вон!

Дверь хлопнула.

ГЛАВА 11. Ветер странствий

– Что это? – я спросила. Самолет остановил двигатели, но гул продолжался.

– Это ветер. Ёбт! – ответил мой сосед. Краснолицый здоровенный мужик в камуфляже. Храпел все три часа перелета водочным перегаром.

– Температура воздуха за бортом минус десять градусов по Цельсию. Ветер северный, умеренный до сильного, – радио что-то еще говорило, но проснувшиеся пассажиры перекрыли метеоновости. Ни одной женщины в салоне. Ну разве что, бортпроводница. И французским парфюмом здесь не пахло. Отнюдь. Ёбт! Как говорят местные.

– Хорошо, что всего десять градусов мороза, – высказалась я. Натягивала пуховик и такую же шапку с дурацким козырьком.

– На нашем ветерке они тебе покажутся за сорокет, – засмеялся краснорожий и неожиданно подмигнул.

Несмотря на народную брутальность выражений и опухший вид, люди чинно тянулись на выход. Ветер в лицо. Меня чуть не выдуло с трапа кубарем. Все тот же дядька крепко ухватил за рукав. Так и волок рядом в сторону сине-оранжевого здания.

– Тебя встречают? – проорал он мне в ухо, заводя за широкий щит у панелей хаба. Место для курения. Мы с облегчением выдохнули. Зима осталась тяжело выть за углом.

– Должны, по идее. А там, кто его знает? – мне кажется, что он не расслышал, по губам догадался.

– Ты в командировку или по личному? Санек, – мужик сунул сигарету в рот, снял перчатку и протянул мне широченную ладонь.

– Ольга. В командировку, – моя рука утонула в его царапающихся грубой шкурой пальцах. Он чиркнул зажигалкой. Я благодарно затянулась.

– Вахтовка уходит через сорок минут. Ёбт! Если не срастется чего, добегай! Не жди! Ёбт! Другого транспорта в поселок сегодня не будет, – Санек аккуратно затушил бычок в урне и быстро пошел в сторону ярко освещенной машины.

Никто меня не встречал. Терминал быстро опустел. Кончик носа мерз в экономном здешнем тепле. Ребята в форме поглядывали на мою одинокую фигуру с любопытством, но подходить пока не решались. Что делать? Самое логичное – свалить назад. Перерегистрировать билет на ближайший обратный рейс. И адью! Гори все синим пламенем. Уволит шеф? Да и хрен с ним! Ветер северный произвел на меня впечатление. Как я могла вообще повестись на такое? Барышня в окошке администратора рассказала, что дорога обратно в нормальный мир откроется только завтра днем. Вариантов ночевки у меня ровно два: здешний полицейский пикет или поселок. Я закинула рюкзак на плечи и понеслась. Вахтовка, где ты?

Автоматические двери полярного хаба сошлись. У-ух! Ветер саданул меня в спину тяжелой северной дланью. Наподдал. Пять секунд, и впечатал боком в рыжую дверь машины. Любят здешние жители яркие цвета. Повезло. Где бы искали бедную меня, поменяй стихия направление? Никогда бы не нашли.

– Ольгуня! Ребята, пропустите мою соседку!

Санек махал рукой из середины автобуса, как близкий родственник. Меховые шапки. Камуфляж вперемежку с синей робой. Кто-то пересел, уступая мне место. Дух в тепле машины стоял настоящий. Мужской. Мои щеки горели, отшлифованные гадким ветром. Не хуже, чем у краснокожего Санька.

– Вы в командировку или по личному? – услышала из-за спины старый вопрос. Молодой веселый голос.

Вахтовка покатилась вперед. Розенбаум из-за стекла водителя пел про вальс.

– В командировку, – ответил за меня Санек. Взял шефство. – Не встретили девчулю, топы! Ну ниче! Ща пришкандыбаем и все узнаем, ёбт!

Снег завертел белый острый цвет за окнами. Ничего не видать, кроме яркого оранжевого шарика над горизонтом. Как водитель понимает, куда? Где живые люди в этой гудящей мгле? Тяжелую машину потряхивало, словно глупую погремушку. Но она нахально перла куда-то. В какой-то, только ей известный, перед.

Стоп. Автобус замер, подрагивая мелко оборотами движка. Мужчина в кожаной ушанке и белом тулупе влез внутрь. Захлопнул быстро дверь за собой, отрезав снег и ветер.

– Перова здесь? – выкрикнул он, щурясь на свет.

– Это я, – я вякнула и поднялась. Смутилась, если честно.

Все обитатели вахтовки глядели на меня. Любопытствуя. Радуясь редкому развлечению. Ни звука, ни шутки не издали.

– Выходи, – приказала ушанка.

Я застыла. Зачем?

– Иди, иди. Это начальство, – подтолкнул меня негромко Санек.

С прохода в момент убрались не только вещи. Даже колени, что так жизненно-важно-широко расставляют мужчины всегда и везде, исчезли.

Желтый хаммер на огромных колесах теснил автобус работяг с колеи трассы. Ждал.

Я, наученная уже кое-каким опытом здешней жизни, сначала уцепилась за ручку вездехода и только потом отлипла от автобуса. Метель рвала меня из стороны в сторону. Мечтала увлечь за собой. Я держала зубами завязки шапки. Не отдам! Я сама корячилась на заднее сиденье высокой машины, волоча рюкзак. Никто мне не помог.

– Завтра обещают тихую погоду, – начал мужчина в изолированной тишине салона, выруливая вперед. На приветствия и прочую куртуазность наплевал. Здесь явственно звучал аромат кензо. Мне нравился когда-то. – С утра я отвезу вас на старую базу геологов. Есть идея сделать там музей. Если справитесь с работой до пятнадцати ноль-ноль, то успеете на боинг. Ночевать станете дома и забудете этот ветер, как страшный сон.

Он вдруг рассмеялся весело. Бросил шапку на сиденье рядом и оглянулся.

Тридцать или около того. Нет, старше. Русые волосы запачканы сединой. Сорок? Глаза слишком молодые. Хотя, что я знаю про Крайний Север? Вдруг они все здесь сохраняются в вечной мерзлоте, как милашки-мамонты? Глядит светлыми глазами оценивающе, с подвохом. Чего я не знаю в своей командировке, сука Игорь Олегович?

Сине-оранжевая коробка, как все тут. Стоит слегка на отшибе. Поперек остальным ровнехоньким рядам домов поселка. На парковке еще три хаммера. Все разного цвета. Перепутать боятся?

– Давайте руку, – на этот раз мужчина открыл для меня дверь. Держал ее с усилием. Погода развлекалась. Швыряла в людей все, что могла оторвать от земли. Ледяное крошево метала с особым садизмом.

Я выбралась на волю. Глянула поверх шапки начальства на ярко освещенную дорожку. Ну-ну. Начальство взяло меня крепко за руку и повело в дом.

– План такой, – начал хозяин, оставляя на красном ковре снежные следы. Встал посередине просторного холла. Развернулся ко мне. – Вы устали с дороги?

Тут проблямкал известной мелодией айфон. Мужчина скинул овчинный тулуп в кресло у стены. Взял трубку и ушел в боковую дверь. Забыл обо мне.

Пахло пирогами. Лук, мясо, яблоки с корицей. Еда! Снег таял на моих плечах в тепле. Торчала у входа со своим рюкзаком. Капала растаявшей водой с козырька пуховой шапки на светлый чистый ламинат.

– Добрый вечер.

Я обернулась. Взрослый мужчина вышел на меня из левой двери. Синий фартук вокруг его не маленькой талии радовал глаз. Кухня. Оттуда веяло прекрасным и теплым духом еды.

– Здрассте, – я улыбнулась открыто, как могла.

– Михаил Лукьянович, – человек ответил на мою улыбку.

Я назвалась.

– Пойдемте, я покажу вам вашу комнату, – он забрал рюкзак из моих рук и пошел вперед.

Скромненько, весьма. Узкая кровать, стул, стол и шкаф. Как в заштатном хостеле в центре восточной Европы. Дядя в фартуке не уходил. Сам повесил мой мокрый пуховик на спинку стула, прислонил его к радиатору для просушки.

– А теперь пойдемте в столовую, Ольга. Мне велено вас накормить, – он не ждал моей реакции. Ждал, когда подчинюсь. Ладно.

В пустую столовую я не пошла. Промаршировала решительно в кухню и села на высокий стул у широкого острова в центре. Положила локти на бело-розовую плитку столешницы.

– Кормите, раз обещали. У вас тут так замечательно пахнет – я улыбалась. Снять мечтала напряг, очевидно повисший в отсутствии хозяина. Жаль мне было вкусный, добрый здешний аромат. Ей-богу, он заслуживал лучшего. Дядя в фартуке колыхался в сомнениях.

– Лукьяныч! – вернулся хозяин. Пересек быстрым энергичным шагом пространство кухни. Как его зовут? Влез бодро на барный табурет рядом со мной. – Накрывай! Я есть хочу, как людоед.

– Сей минут, Евгений Олегович! – обрадовался повар.

Ну конечно! Разумеется. Как я сразу не дотумкала, тупица! Родной брат моего гадкого шефа уверенно раскладывал вилки-ложки передо мной. Похож. Старше? Или близнец?

Я заткнулась, переваривая. Интересно девки скачут. Мне не нравился весь этот заполярный расклад. Я не смотрела на мужчину рядом. Ела превосходные пельмени. Сметана. Живая аджика. Я разделила свою жизнь. Никто не перемешает мои карты. Здесь – работа. Там – другое. Я не нуждаюсь в сутенерах. Хватит с меня братца Ванечки, замазалась по самую макушку. Не дам. Будь ты хоть сам хозяин Севера.

– Вы играете на бильярде? – донеслось до меня сквозь туман собственных тем.

– Нет, – ответила я после изрядной паузы. Интересно, как он выражается. Словно в романах позапрошлого века. Неужели грамотный?

– На чем же тогда?

Я повернула лицо к этому умнику. Оторвалась от пельменей в бульоне.

– Я играю на нервах. Но не сегодня. Я спать хочу, – я откровенно хамила. И хотела спать. Сытная еда и тепло закрывали веки честно. Я не хотела разглядывать этого Евгения Олеговича.

– Это шутка? – он напрягся.

За его спиной заморозился Лукьяныч с тарелкой пирожков. Я очевидно резала местный политес в куски.

– Ну конечно! – я мило засмеялась. Так, как они любят. Колокольчиком. – Я не умею играть в бильярд. Только в покер.

– В покер? – растерялся Евгений Олегович. Не ожидал.

– Я шучу! Я вообще ни во что не умею играть. Я очень устала, у меня голова болит, я пойду к себе…

Я мило хихикала и отползала к дверям. Строила из себя дуру по всем правилам. Если бы этот придурок знал, сколько раз я разыгрывала такой номер по жизни, зарыдал бы от восторга. Я – заслуженный мастер спорта в клубе Динамо.

– Да-да, – мямлил он мне в убегающую спину. Идиот.

Я жевала пирожок с яблоками. Умыкнула незаметно в ходе отступления. Стянула с себя теплые джеггинсы и свитер. Залезла под одеяло. Пить хотелось невыносимо. Нацепила длинную майку и вышла на цыпочках в коридор.