Алёнка

— Свидетель чего? — краевед фыркнул. — Собственного горя? Безумия? Он тебе ничего не скажет. Только испугаешь. Он теперь, как раненый зверь. Сидит в своей норе и бормочет. Не для твоего уха это.

— Я все равно пойду, — уперся Громов, чувствуя, как злость подкатывает к горлу. — Скажите, где его дом. Я сам найду.

Иван покачал головой. Он подошел к столу, взял краюху хлеба и отломил кусок.

— Он тебе не расскажет, кто убил Федора, если ты это ищешь. Не назовет имя. Он будет говорить про землю, про то, как она дышит, про шепот из-под пола, про старую песню, что ветер в трубе поет, — он посмотрел на Леонида с жалостью. — Ты думаешь, это метафоры? Для него это — отчет. Единственные слова, что остались у него вместо правды. И они тебя сожрут, писатель. Они, как ржавчина, мозг разъедают.

— Я рискну.

— Рискуешь не только ты. В первую очередь, рискует он. Сейчас он тихо сидит. Безобидный. А если ты его расковыряешь? Если он снова увидит то, с чем столкнулся тогда? Кто знает, что он сделает? С собой? С тобой? Оставь его в покое.

Громов замер, уставившись на этого пожилого, сгорбленного человека, который вдруг стал непреодолимой стеной на пути. И он понимал — это не отказ, а предупреждение. Иван не просто защищал Степана, а ограждал его, Громова, от чего-то, что считал более страшным, чем простая смерть. От безумия, которое заразно, и правды, что не делает свободным, а лишь заточает в каменный мешок ужаса.

— Значит, мне идти к Ефиму?

— Значит, тебе ждать, — поправил его Червяков. — Ждать и слушать. И хорошенько подумать. Может, тебе и правда ничего не нужно. Может, тебе просто уехать.

Но оба знали — уехать теперь уже нельзя. Дверь в этот мир захлопнулась, и ключ потерян где-то в темноте прошлой ночи, в шепоте старой колыбельной, которую пела сама земля.

Внезапно логика вернулась к писателю привычным чутьем. Он не выдержал и сухо рассмеялся.

— Ждать? Слушать? — отодвинул он кружку от себя. — Иван Михайлович, давайте начистоту. Вы же знаете, что здесь происходит. И вам не хочется, чтобы какой-то столичный журналист все испортил. Вскрыл ваше тихое, уютное болотце и выпустил наружу всех червей. Вы их защищаете. Или... себя?

Он пристально смотрел на краеведа, ища в глазах подтверждения — страх, гнев, вину. Но видел лишь все ту же усталую каменную глыбу.

— Ты думаешь, это я убийца? — равнодушно спросил Червяков.

— Я думаю, что вы знаете, кто убийца. И покрываете его. Может, из страха. Может, ваш сын? Зять? Кто-то из деревни, кто свихнулся, а вы, как краевед, решили, что это... дух земли! И скрываете преступления под легендами. Удобно, правда?

Иван медленно покачал головой. Не в ответ на обвинение, а точно жалея о чем-то.

— У меня нет ни сына, ни зятя. А деревня... деревня вымирает. Не до убийц ей. Ей бы самой не сдохнуть окончательно.

— Тогда почему? — Леонид ударил кулаком по столу. Чайник подпрыгнул. — Почему вы мне мешаете? Почему отговариваете от встречи со Степаном? Почему не хотите, чтобы я нашел Ефима? Что вы скрываете?!

Краевед глубоко вздохнул.

— Я скрываю тебя от тебя самого, парень. Потому, что ты идешь с факелом в пороховой погреб. И не понимаешь, что одно дуновение ветерка — и разорвет на куски. И не только тебя.

Он подошел к окну, глядя на серый, бессолнечный день.

— Ты ищешь человека с топором. А его нет. И никогда не было. Здесь все... иначе. И если ты продолжишь искать руку и лицо, ты либо рехнешься, как Степан, либо просто исчезнешь, как те журналисты. Потому, что Она не любит, когда на Нее смотрят как на человека. Она... не человек.

Леонид слушал, и гневная уверенность начала таять, уступая место недоумению. Это голос не виновного, а... смотрителя, надзирателя в тюрьме, чьи стены не из бетона, а из чего-то древнего и живого.

— Кто... «Она»?

Червяков обернулся. Лицо было печальным.

— Не знаю. И знать не хочу. Я просто стараюсь не смотреть в ту сторону. И другим не советую. А ты... ты рвешься туда с распахнутыми глазами... Оставь Степана в покое. Это мое последнее предупреждение. Не для него. Для тебя.

И он вышел из избы, оставив писателя в полном одиночестве. Он не нашел в Червякове ни злодея, ни заговорщика. Значит, надо копать дальше. И разговор с охотником неизбежен. Опершись о стол, он перебирал факты.

«Краевед точно не убийца».

Страх Ивана был настоящим, но не разоблачения, а человека, который стоит на краю пропасти и пытается оттащить за шиворот другого, слишком самоуверенного дурака, не понимая, что тот уже поскользнулся. Громов задумчиво открыл входную дверь, подставляя лицо струе холодного воздуха, освежающего голову.

«Если он никого не покрывает и пытается меня спасти... то от чего?»

Он закурил, руки больше не дрожали. Дым был едким и горьким.

«Значит, убийца — другой. Кто-то, кто пользуется этой дьявольской легендой как прикрытием. Кто-то, кому выгодна эта паника, это суеверное оцепенение деревни».

Он вновь начал вышагивать, но теперь шаги были уверенными и выверенными. Мозг, очищенный от мистического налета, снова активно работал.

«Кто? Кому выгодно? Кто имеет доступ к лесу, знает местность, обладает силой укладывать черепа в пирамиды? И главное — зачем? И вообще, была ли эта груда черепов на самом деле?»

Он отбросил версию о маньяке-одиночке. Слишком долго, слишком методично. Это система. Ритуал. Значит, был смысл. Идея.

«Степан — ключ. Он единственный, кто видел «это» и выжил. Его безумие — это не бред. Это шифр. Запись того, что человеческий мозг не смог обработать. Иван боится, что, расковыряв эту рану, я выпущу наружу не имя убийцы, а нечто, что добьет и Степана, и меня. Но иного пути нет».

План созрел мгновенно. Он не будет слушать Червякова, а найдет избу Незванова сам. Не станет ломиться в дверь, а подождет, выследит, как зверя. Улучит момент, когда тот выйдет и задаст ему всего один вопрос. Не про черепа или песни, а про деталь, которую не заметит сумасшедший, но может увидеть человек, ставший свидетелем чудовищного преступления.

«Степан, — спросит он, глядя ему прямо в глаза, стараясь пробиться сквозь пелену безумия к тому, что осталось от личности. — Ты видел его руки? Они были в земле?»

Потому, что даже дьявол, притворяющийся духом земли, оставляет отпечатки пальцев, а уж настоящий убийца — и подавно.

Писатель потушил окурок о подошву. Решение было принято. Он шел на охоту, и добыча его — человек. Уж он-то обязательно вытащит его на свет, даже если этому миру придется разломиться пополам. В общем, как и всегда.

Выбор-то сделан, но для удачной ловли нужен портрет свидетеля. Иван ушел, оставив после себя вакуум, который необходимо было чем-то заполнить. Леонид понимал, что прямой вопрос про избу Степана теперь смерти подобен и выжжет последние мостки. Но как спросить о человеке, не спрашивая о нем?

Он спустился с крыльца и направился дальше во двор, где воздух обжег легкие прохладой. Иван колол дрова у поленницы ритмичными и безжалостными движениями. Топор с тупым стуком входил в плаху, и щепки разлетались, как кости.

Громов подошел и сделал вид, что интересуется работой. Немного помолчал, давая старику войти в ритм.

— Иван Михайлович... Вчера, пока шел сюда, видел в лесу мужика. Далеко. Не кричать же было. Высокий, в темной телогрейке и с ружьем. Не Степан ли, часом? А то я, чужой, мало ли... испугаю его понапрасну, если опять встречу. Охотники... они народ нервный.

Он выдумал этот образ на ходу, сплавив обрывки своих предположений и надежду на узнавание. Высокий. Полушубок. Оружие. Стандартный набор для здешних мест. Топор на мгновение замер в воздухе, описывая медленную дугу, и с удвоенной силой обрушился на полено, и то звучно треснуло.

— Не Степан, — выдохнул Иван, не глядя. — Степан свою телогрейку, кажись, в ту ночь и порвал. Да и ружье он, поди, с тех пор в руки не брал. Боится. Сомневаюсь, что он сейчас в лес ходит. Тем более на охоту. Не встречал его там никто с той ночи.

Леонид почувствовал, как в груди зашевелилось что-то холодное. Ключ. Первая зацепка для опознания охотника.

— А какой он, Степан-то? — не отступал он, делая вид, что подбирает щепку, изучая ее. — Я, может, его и видел, да не понял. Чтобы знал в лицо. Темно все ж было. Может, ночью-то он и прогуливается?

Краевед перевел дух и выпрямил спину. Взгляд скользнул по Громову оценивающе, будто проверяя прочность этой, столь внезапно проснувшейся, бытовой любознательности.

— Да ничем не приметный. Роста среднего. Суховатый. Волосы темные. Сильно седой теперь. Глаза... — он на секунду запнулся, подбирая слово, которое не ранит правдой. — Глаза обычные.

Но писатель уже ловил каждую крупицу. Это был уже не призрак, а контуры человека.

— Шрам есть? Родинка какая? — пытался он превратить этот допрос в невинную болтовню. — А то я, как увижу седого мужика среднего роста, так и кинусь от него: «Степан! Я мимо иду!» А это окажется кто-то другой. Враз за поехавшего примут.

Иван снова взмахнул топором. Удар был особенно гневным.

— Шрам на левой брови. С молодости. Собака щенят берегла, да малость покорябала. Больше не цепляй, парень. Слышишь? Оставь это.

Картинка сложилась. Теперь Громов знал, кого искать. Он представил себе это лицо — изможденное, обветренное, с сединой в темных волосах и старым шрамом над глазом, в котором застрял ужас той ночи.

— Понял. Спасибо. Не буду цеплять.

Он развернулся и пошел прочь от поленницы, к краю двора, откуда начиналась тропа, ведущая в глубь деревни. Он больше не спрашивал, где дом Степана. Теперь это было не нужно, потому что знал, как выглядит его цель. Остальное — дело техники и терпения. Он выследит его и расспросит. Если получится.

А Иван стоял, сжимая в мозолистой ладони рукоять топора, и смотрел ему вслед. Он ничего больше не сказал, все и так понятно. Просто снова замахнулся. Потому что дрова надо было колоть. А мертвых — хоронить. Ну а живых, что рвутся в царство мертвых за ответами, — отпускать с Богом. Или с тем, кто в этих лесах Бога заменяет.

Громов побрел по единственной улице деревни, вытянутой вдоль поляны, как грязный шрам на теле земли. Избы стояли криво, словно отшатываясь друг от друга, их слепые окна затянуты пыльной марлей паутины и времени. Даже при свете дня они выглядели поникшими и грозными, отчего писатель поежился.

Он шел, не зная куда, ведомый звериным чутьем журналиста и смутной надеждой, что удача — или та сила, что стояла за всем этим, — сама выведет его к цели. И как ни странно, так и случилось.

На краю деревни, у последней избы, чьи стены почти полностью поглотила бурая хмарь разросшегося терна, стояла скамья. На ней расположился человек. Неподвижный, как каменное изваяние. Он сидел спиной к дороге, уставившись в темную, посеревшую от влаги стену сруба, и, казалось, не дышал.

Леонид замедлил шаг. Сердце застучало где-то в горле. Мужчина был явно невысокий, худощавый. Темные волосы с проседью, топорщащиеся из-под помятой ушанки. Громов шагнул ближе, заходя сбоку и стараясь не испугать человека. Краем глаза поймал тонкий белый шрам, пересекавший левую бровь.

— Степан? — тихо окликнул писатель.

Никакой реакции. Охотник не моргнул и не повернул головы. Широко раскрытые глаза были прикованы к шероховатой древесине. Взгляд казался пустым и наполненным одновременно.

Леонид подошел вплотную и сел на край скамьи, уловив запах старой одежды, пота и чего-то кислого.

— Степан, мне нужно спросить. Ты видел его руки? Они были в земле?

Охотник не дрогнул. Казалось, он ушел так глубоко внутрь себя, что слова извне до него не доходили, разбиваясь о ледяной панцирь коматозного состояния, какое Громов уже наблюдал у жертв, выживших после встречи с убийцами или маньяками. Он испытал приступ отчаяния. Неужели, проиграл? Его хитроумный план, «выверенный вопрос» разлетелся о простое небытие в глазах другого человека. И тогда, почти не думая, он произнес то, что выловил из полунамеков Ивана, шепотом, в котором была и мольба, и последняя ставка.

— «Выгорь-поляна»...

Тело Незванова содрогнулось, как от удара током. Резкий, судорожный спазм выгнул спину, пальцы скрючились и впились в колени, будто пытаясь раздробить кости. Голова дернулась, и взгляд, наконец, оторвался от стены, уставившись куда-то в пространство перед собой, полное лишь ему одному видимых ужасов.

— Белые... Все белые и блестят... как будто их... лизали...

Леонид замер, боясь дышать и опасаясь спугнуть этот хрупкий, чудовищный поток.

— Она вылизала...

Охотник замолчал. Челюсти судорожно сжались, а потом речь полилась обрывками, вырванными из самого нутра кошмара, обугленными щепками памяти.

— Они не кричали... они молили... а потом молчали... и смотрели... все на деревню смотрят... каждый на свой дом...

Его пальцы, грязные, с обломанными ногтями, так глубоко впились в колени, что сквозь ветхую ткань брюк проступила кровь.

— А потом... зачавкала... возле уха чавкала... и пахнет... болотом и... мокрыми волосами...

Неожиданно он резко повернулся к Леониду, рванулся вперед и схватил его за запястье. Стеклянный взгляд на мгновение сфокусировался на лице собеседника с жуткой, пронзительной ясностью.

— Она ходит по домам. Примеривается. Чью рожу следующую снять... Твоя... гладкая... холеная... понравится.

И Степан снова замолк, отворачиваясь от писателя. Дыхание стало частым и поверхностным, словно не хватало воздуха. Слезы молча потекли по впалым щекам, оставляя чистые полосы на грязной коже. Но он, похоже, даже не замечал их.

Взгляд охотника, вновь обращенный к стене, был преисполненным такого бездонного, немого ужаса, что у Громова похолодело внутри. От жалости и огорчения.

Это был не бред и не психоз. Это действительно отчет. Самый честный и самый бесполезный из всех возможных. В нем не прозвучало ни имен, ни лиц, ни топоров. Лишь сырые, необработанные ощущения, снятые с тела и души в момент чудовищного контакта. И отчаянное предупреждение для самого Леонида.

Он медленно поднялся, физически чувствуя себя плохо. Он получил ответ, но тот оказался страшнее любой лжи. Громов доказал себе, что Незванов видел нечто реальное и невыразимо ужасающее. И Иван прав — расковыривать эту рану было сродни самоубийству.

Он отступил на несколько шагов. Охотник опять застыл в своей каменной неподвижности, точно предохранитель в сознании снова перегорел, спасая от окончательного распада. А Громов развернулся и пошел прочь к своей временной квартире. Он ступал по земле, а в ушах стоял тихий, навязчивый звук, который он никогда не слышал, но тот теперь будет преследовать писателя всегда.

«Чавкает».

Он понял, что охота только началась. И теперь нужен другой свидетель, что сможет рассказать хоть что-то.

Леонид вернулся в избу Червякова затемно, потому что не мог показаться краеведу встревоженным. Поэтому он бродил по деревне и окраинам, разрешая себе подумать. Писатель вошел тихо, как вор, крадучись по скрипучему полу. В горнице пахло чаем и печным теплом, но холод, который он принес с собой, был внутри и не рассеивался.

Иван сидел за столом и чинил какую-то старую упряжь. Тонкие, но неловкие пальцы, тем не менее проворно орудовали шилом и дратвой. Он не поднял головы и не спросил ни о чем, а Громов не стал рассказывать о встрече со Степаном. Какие есть слова, чтобы передать тот взгляд, полный немого крика, то предостережение, что походило на фразу из жуткой мистической книги, пугающей своим содержанием? Ведь Леонид ясно дал понять краеведу, что не верит в мистику.

Он прошел к своей постели у печки, скинул куртку, чувствуя на себе тяжелый, невидящий взгляд старика. Чудилось, что Червяков читал правду не в глазах, а в самой ауре отчаяния, что висела вокруг него, как испарения.

— Зря ты это, — вдруг бросил Иван в тишину. — Совсем зря.

Леонид не ответил. Что тут можно было сказать? Он лег, отвернувшись к стене, но сон не шел. Перед глазами стояло лицо Степана, а в ушах звучало мокрое, противное чавканье.

Ночью его разбудило тихое, мокрое шуршание, словно по полу волочили массивный моток веревок. Он замер, сердце заколотилось громко и неистово. В горнице было темно хоть глаз выколи. Писатель включил фонарик телефона. Дрожащий, синюшный луч вырвал из тьмы пол. И на нем, в серой пыли, лежал след множества тонких, извилистых полос, будто кто-то протащил огромный, спутанный пучок мокрых волос. След вел от двери, запертой на громоздкую щеколду изнутри, и обрывался в сантиметре от его ботинок, стоящих у постели.

«Ветер... Собака... Бред», — лихорадочно твердил он про себя, стирая след носком ботинка. Он почти убедил себя в этом. Почти. Но дверь была заперта. И чувствовался слабый запах болота из того странного сна.

***

Утром Громов собрал свои вещи в сумку молча и быстро. Иван стоял на пороге, наблюдая и даже не скрывая в глазах худшее, что писатель мог там прочитать: сочувствие, упрек... приговор. Тихий, обреченный взгляд человека, который видит, как другой идет по мосту, а тот уже рушится у него под ногами.

— Уезжаешь?

— Уезжаю, — коротко бросил Леонид, не в силах смотреть на него.

— Быстро ты...

Он не ответил, лишь кивнул на прощание и вышел на улицу. Глоток ледяного воздуха должен был вернуть ясность и отсечь ночной бред. Он поправил портфель на плече, сунул руку в карман куртки, чтобы надеть перчатку и... и пальцы наткнулись на что-то мягкое, влажное и спyтанное.

Громов замер. Медленно, с отвращением и нарастающим ужасом, он вытащил руку. В пальцах лежал небольшой, грязный комок мокрых, сбившихся крепким колтуном волос, от которого тянуло сладковатым, мертвенным духом топи и гниения. Он растерянно стоял посреди пустой деревенской улицы. Его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью, исходящей из самого нутра. Разум, логика, аналитические способности — весь его рациональный мир, выстроенный за годы работы, — лежали в руинах, разбитые одним прикосновением. Он беспомощно скользил по этим обломкам, цепляясь за острые края былых уверенностей.

«Сон. Галлюцинация. Чья-то чудовищная шутка...»

Это казалось невозможным. Он сам проверял щеколду, щупал своими пальцами и помнит, как железо холодило кожу. Но эта отвратительная вещь в кармане была реальна. Ее неприятная влажность прожигала ткань и добиралась до самых костей.

Это было не доказательством, а посланием, предназначенным именно для него. Он, Лео Взрыв, мастер по расшифровке кодов маньяков и политических заговоров, только что получил свое первое, безмолвное и неоспоримое письмо из самого сердца тьмы.

Все тело Громова напряглось и сжалось в тугой комок от переполнявшего гнева. Казалось, что рассудок врезался в стену необъяснимого и разлетелся осколками. Это приглашение. Или объявление войны.

«Кто-то хочет меня спугнуть! Кто-то здесь, в этой гнилой дыре, решил, что я — трусливая ворона. Но как? Дверь была на засове. Старик Червяков спит как убитый. Окна закрыты. Никто не мог войти. Никто. Значит... это было сделано раньше. Или... он здесь, прямо сейчас, следит из-за какой-нибудь щели!»

Страх вытеснял азарт, что он испытывал, вплотную подбираясь к особо опасным преступникам, когда уже все сомнения стирались. Был только он, цель и тонкая грань между жизнью и смертью. Здесь же объект совершенно иной. Тайна, нацепившая на себя человеческую личину.

Дрожь прекратилась и сменилась знакомой тяжестью в животе, яростью.

«Он уже знает, что я здесь. Понимает, что я копаю. И он боится. Начинает играть со мной».

Писатель медленно, с театральным отвращением, разжал пальцы. Грязный комок волос, пахнущий тиной и безумием. Вещдок. Единственная нитка, ведущая из кошмара к человеку.

«Хорошо. Отлично. Ты вышел на контакт, ублюдок. Теперь ход за мной».

Он швырнул колтун обратно в карман и пришлепнул его ладонью. Уверенно поправил портфель и решительно развернулся. Плечи распрямились сами собой, став шире, массивнее.

«Уезжать? Сейчас? Когда игра, наконец, стала по-настоящему интересной? Хех! Ну-ну...»

В груди зажглась давно знакомая спичка, от которой может вспыхнуть все — и правда, и он сам.

Глава 5

«Ты ищешь нить, а она уже вьет из тебя куклу».

— Присказка скорняка Ефима

Когда наступил рассвет, Громов давно уже не спал. За ночь разум его заострился, как сталь на трескучем морозе. Страх, что сковал вчера сознание, переплавился сейчас в яростную сосредоточенность. Он сидел за столом, смотря на лежащий перед ним блокнот в синей обложке с надписью «заметки», ставший теперь полем боя.

Его мир рухнул, но из обломков он собирался построить новую реальность, где нашлось бы место и логике, и причине и, черт побери, человеческой руке, державшей орудие преступления. Доступа к делу или полицейским отчетам у него, естественно, не было. Это и раздражало, и заинтриговывало одновременно. Чем сложнее путь, тем сильнее хочется его преодолеть.

Писатель потянулся к диктофону, маленькой черной коробочке с кассетой внутри, самому верному союзнику еще со студенческих времен. Он щелкнул кнопку, и красный глазок загорелся. Поднес его ко рту, и хрипло проговорил:

— Запись от двадцать восьмого октября. Рассвет. Лео Взрыв. Гипотеза первая...

Он замолчал, глядя в запыленное оконное стекло, за которым просыпалось Бездворье, не зная, что ему уже объявили войну.

— Преступник мужчина. Один. Местный. Он не привычный маньяк. Он хозяин. И убивает не из страсти. Просто считает, что имеет на это право. Как паук, убирающий лишних со своей паутины. Он умен, самоуверен и воспринимает себя неуязвимым, потому что прячется за суевериями, которые сам же и создал. И наслаждается этим. Упивается своей безнаказанностью. И это... это его первая ошибка.