Алёнка

Вдруг автобус резко остановился и швырнул Громова грудью в спинку впереди стоящего сиденья. В ушах зазвенело от внезапной тишины, которая хлынула сквозь распахнутую дверь.

Впереди, перегородив дорогу, лежало огромное дерево, вывороченное с корнями, торчавшими вверх и облепленными комьями черной земли. Водитель и двое мужиков в поношенных телогрейках уже ковырялись у ствола и матерились сквозь зубы.

Леонид вышел. Ноги занемели и затекли от долгого сидения и напряжения, которое началось еще в небе и не закончилось. Он сделал пару шагов по обочине, вдыхая воздух, и увидел, что на старом, замшелом пеньке у дороги кто-то оставил мертвую сороку. Птица лежала на брюшке, крылья расправлены, будто застывшая в последнем взмахе. Голова вывернута назад, под немыслимым углом, так, что клюв почти касался хвоста. А глазниц... не было.

Вокруг пенька, идеальным кругом, выложили волчьи экскременты, как древний знак. Он читал, что это оберег-предупреждение: лишние глаза — не смотреть, язык — не болтать, душа — не входить.

Писатель коротко фыркнул.

— Деревенские суеверия. Я-то куда? Совсем чокнулся.

Но в ту же секунду холодная мушка страха пробежалась по позвоночнику.

***

Старенький автобус остановился у развилки, где дорога раздвоилась, как язык змеи.

— Эй, мужик! Приехали. До Бездворья дальше пешком, — сказал водитель, кивая влево. В усталом голосе не слышалось ни сочувствия, ни злобы. — Три версты. Прямо. Пока не упрешься в церковь. Ну, или в то, что от нее сейчас осталось. А за ней аккурат и деревня.

Леонид слез. Дверь захлопнулась. Автобус уехал, оставив за собой только пыль и тишину, которая сразу же сомкнулась вокруг. Он поплелся, раздраженно вздыхая, что путь до заветной деревни оказался таким выматывающим. Сначала он еще держался дороги — укатанной, хоть и в ямах, с остатками гравия и редкими следами колес, но чем дальше, тем меньше оставалось мира. Проселочная дорога сузилась, расплылась в грязь, а потом и вовсе растворилась в траве и корнях, превратившись в едва заметную тропинку.

Лес сомкнулся плотнее. Деревья теперь не просто стояли, а нависали, ветви сплетались над головой, отсекая небо. А оно в свою очередь чернело, как будто время здесь шло иначе. По часам еще ранний вечер, солнце должно быть высоко, должно греть, но здесь — уже сумерки. И стало не по-осеннему холодно.

Писатель шел, считая шаги, чтобы не думать, но с каждым пройденным метром чувствовал, что не приближается к деревне, а она сама плывет навстречу.

Спустя час, хотя ему чудилось, что прошло не меньше трех, он оказался на месте. Бездворье встретило его какой-то мертвенной глухотой. Деревня не просто выглядела вымершей — она таковой и была, по сути. Ни души на улице, ни собаки за избой. Не слышалось стука топора. Не было скрипа колодезного журавля. Ничего. Только ветер, но и тот не шелестел, а осторожно полз. Да тянулись тонкие нити дымков из труб, как доказательство, что здесь все-таки кто-то живет.

Избы стояли криво, покосившись, как пьяные старики, что забыли, зачем встали с лавки. Окна — все до единого — были зашторены. Ткань внутри не колыхалась. Не было щелей в занавесях и не выглядывали любопытные глаза за стеклами. Дома находились спиной к дороге, плечом к лесу, словно отворачивались от всего, что напоминало о мире за пределами этого чахлого поселения.

Леонид шел сначала быстро, а потом все медленнее и медленнее. Он искал дом краеведа, но ничто не помогало: ни табличек, ни номеров, ни следов на пыльной дороге. Даже трава у заборов росла одинаково. Он чувствовал себя не чужаком, а последним человеком на земле.

И вдруг в самом конце деревни, где улица упиралась в лес, он увидел нужную ему избу. Та была покосившейся, с крышей, обросшей мхом, и крыльцом, осевшим в землю, как колени уставшего сторожа. Но в одном окне горел тусклый свет.

На кривой калитке, висевшей на одной ржавой петле, болтался почтовый ящик, черный от времени, с цифрами один и восемь, выведенными уже не краской, а ржавчиной. Единственный опознавательный знак во всем этом царстве забвения.

Леонид остановился и какое-то время вглядывался то в одно окно, то в другое, после чего стал медленно подходить ближе к калитке. Сердце бешено колотилось. Казалось, что все вокруг замерло и выжидало. Он осторожно приподнял калитку и отворил. Она выглядела такой хрупкой, что приложи он малейшее усилие — и та рассыпется в прах. Но та только протяжно скрипнула.

Писатель тихонько побрел по двору. Сухая трава под ногами ломалась. Ни ветра, ни птиц, ни даже жужжания мухи у гнилого пня под окном.

Ступени крыльца покосились и прогнили по краям. Он осторожно поднялся и остановился перед дверью. Она была обшарпанной от времени. Слой краски сошел пятнами, обнажив серую, потемневшую древесину, изъеденную жуками. В щелях между досками поддувал ветер.

Громов поднял руку. Пальцы дрожали не столько от холода и усталости, сколько от предвкушения, что за этой дверью не просто человек, а его надежда на громкое расследование. Здесь знание, которое откроет ему легенду, хранящую в себе пересуды суеверных жителей про обезглавленные трупы и пирамиды черепов. А уж он-то вычислит правду и, возможно, даже сумеет найти настоящего преступника. А не эту мифическую «Каменную бабу».

Он усмехнулся и постучал три раза. Не громко, но и не робко. Первый стук — вопрос, второй — признание, а третий — приговор, вынесенный убийце, что прячется за маской мнительных деревенских людей, которые даже не подозревают, что своими предрассудками скрывают чудовище от наказания.

Глава 3

«Не пролей крови на мать-сыру землю с попранием. Ибо рана ее не затянется, а загноится. И взрастит она из гноя чад своих — безликих и голодных».

— Присказка стариков Бездворья.

Стук затих и первым, что почувствовал Леонид, это терпкий запах, что вытекал из-под двери. На мгновение показалось, что сейчас его вырвет. Дверь не открылась. Он занес руку, чтобы снова постучать, но вдруг в щель под дверью метнулась тень — быстрая, рваная, будто отдернули ногу. Затем наступила внимательная тишина, точно за дверью замер не человек, а сама эта изба прислушивалась к непрошеному гостю шорохом бревен и скрипом балок. Медленно, с сухим скрежетом заевшего запора, щель между косяком и дверью расширилась. В ней возникло бледное, испуганное лицо, а в глазах застыл вопрос: «Живой или мертвый?»

— Вам чего? — голос был сиплым и обрывистым.

— Иван Червяков? — Леонид стоял прямо, но внутри все сжималось.

Он почувствовал, как крошечная мышца под левым глазом начала мелко и неумолимо дергаться, выбивая ритм его внутренней паники. Этот предательский тик был знаком — последствие аварии, после которой он поклялся держать все под контролем.

— Я писатель, Леонид Громов — Лео Взрыв. Может, читали? Или слышали? Хотел бы поговорить о...

— Нечего тут разговаривать. Одни сказки. Уезжайте.

Дверь поползла закрываться, и тогда писатель, уже не думая, вложил в свой голос все, на что был способен: убедительность и понимание.

— Мне сказали, вы когда-то все это изучали. Смеялись над всем. Как и я.

Дверь остановилась. Громов не отводил глаз от щели. Там, в полумраке прихожей, мелькнул глаз.

— Что заставило вас перестать смеяться? — спросил он тихо.

Показалось, что прошла вечность, прежде чем с лязгом упала цепочка. Дверь приоткрылась шире. Изнутри пахнуло затхлостью, пылью и старостью.

— Заходите, — сказал Червяков. — Только знайте: кто входит сюда со смехом, выходит без языка. А кто входит с вопросом...

Он замолчал, глядя на Леонида так, будто уже видел его череп в пирамиде на поляне. Тот ощутил, как по спине, прямо под футболкой, прополз холодный пот. Он сглотнул, внезапно осознав сухость во рту и хрупкость собственного горла.

— Тот остается навсегда.

***

Внутри изба казалась лабиринтом, сотканным из досок, глины и слов. Книги здесь не стояли, а валялись: тома энциклопедий с вырванными страницами; сборники фольклора с полями, исписанными дрожащей рукой; библия с обложкой, обтянутой кожей, цветом похожей на человеческую.

Пальцы машинально потянулись к корешку одного из фолиантов, но Леонид тут же отдернул руку, ощутив на коже липкую пыль, смешанную с чем-то, напоминающим плесень. Папки, набитые до прорыва, лежали горами, а из их щелей торчали вырезки с заголовками вроде «Случай в Бездворье: массовая истерия или нечто иное?» и статьи, написанные сначала с насмешкой, а потом с тревогой. Рядом валялись стопки пожелтевших газет, датированных 1923, 1946, 1971, 1998 годами, сообщающих об исчезновениях и жутких находках.

Посреди этого хаоса на столе лежал ноутбук. Старый, с корпусом, покрытым царапинами и экраном, треснувшим по диагонали. Клавиши стерты почти полностью, особенно «Enter» и «Delete». Между ними забилась серая труха, смахивающая на пепел сигарет.

Компьютер гудел тихо, с перебоями, и выглядел не как техника, а как артефакт, затерявшийся во времени. На экране, в полупрозрачном окне текстового редактора, мигал одинокий курсор, ждущий слова.

— Колонку пишу, — Червяков мотнул головой в сторону ноутбука, экран которого мерцал в полумраке. — Сегодня свет есть, слава богу. А то третью ночь при свечах сидишь. Уже мерещится, что тени с потолка вот-вот сползут и начнут за ноги щекотать.

Он был не сумасшедшим, а сломленным скептиком — самым опасным видом свидетеля. Бывший учитель истории, человек, веривший в даты, факты и логику, пока та не плюнула ему в лицо свою изнаночную, кошмарную сторону. Он собирал местные байки, как диковинные ракушки, чтобы посмеяться над ними за рюмкой. А теперь они прорастили в нем зубы и выедали изнутри.

Иван рассказывал, отпивая чай, о том, что происходит в Бездворье. Он не пытался запугать, шепча и закатывая глаза, а почти безразлично делал леденящий душу отчет, как полковник, докладывающий о потерях в битве, проигранной еще до ее начала.

— Лесной маньяк — это для туристов и дураков, — его голос стал резким. — Как ярлык на чемодане, в котором чуму везут. Настоящее имя тому, что здесь творится — «Каменная Баба» и «Земляной Плач».

Краевед обвел взглядом комнату, словно боялся, что сами стены подслушают.

— Представь, земля — не просто грязь под ногами. Она... живая. Не по-нашему, конечно. Но она все чувствует. И если на ней проливают кровь с жестокостью и попранием, и кровь эту не очистили, не замолили, не вернули ей, матери-сырой земле... она «заболевает». Как рана гниющая. Тогда место это делается гнойником на теле Мира.

Он умолк, прислушиваясь. Снаружи, в кромешной тьме, что-то упало с глухим стуком.

— И тогда, — Иван перевел дыхание. В глазах вспыхнул отблеск того безумия, которое он так тщательно пытался подавить, — Тогда ее дух, ее... боль... начинает рожать.

— Рожать? — усмехнулся Громов.

— Да не смотри ты, как на ненормального! Не детей! Она свою тоску и ярость наружу выплескивает. Во-от. И рождаются, значит, «призорки». Не путай с призраками. Они не из прошлого, а из самой плоти этого места. Они ползут из щелей между мирами, из-под корней проклятых деревьев и из болотной жижи. И у них одна задача — вернуть долг. Восстановить, значит, баланс. Ценой наших душ. Как прялка в твоем сне.

Дерево жалобно скрипнуло, когда Леонид поерзал на стуле, пытаясь скрыть дрожь в руках. Услышанное шокировало, но рационалист в нем цеплялся за соломинку, стараясь казаться равнодушным.

— Откуда вы знаете про сон? Я вам не рассказывал.

Иван отпил чаю и поставил кружку с тихим стуком. Его лицо ничего не выражало.

— Ты не первый, кто приезжает сюда с блокнотом, Громов. Журналист из «Глубинки» был. Умный парень. Шустрый такой. Смеялся все над «деревенскими байками», значит. Говорил, мол, раскроет все наши секреты, — краевед мотнул головой в сторону темного окна. — В лесу его нашли. Не обезглавленным. Сердце. Врачи сказали — инфаркт. Молодой, здоровый мужик и...

Он помолчал, отвернувшись.

— Потом и Петрович... Участковый наш, Сергей Петрович, тоже ко мне захаживал. Не пил шибко, не подумай. Спрашивал про старые обычаи. Про обереги.

Леонид почувствовал, как его отвлекают от главного.

— При чем тут это? Я спросил про сон.

— А при том! Когда ты вошел, то белее мела был. И первое, что пробормотал, еще на пороге, глядя на печку мою: «Прялка... Никогда не видел, чтобы из тумана пряли». Явно ж, про сон.

У Леонида похолодело внутри. Он этого не помнил, только тяжелую дверь, скрип половиц и запах старого дерева. Неужели он действительно сказал это вслух? Мысленный вихрь в голове закрутился с такой силой, что чуть не стошнило. Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

«Старый хитрый черт! Подслушал! Выследил у порога, как крыса в щели. Подобрал оброненное слово и теперь вертит им, как ножом между ребер. «Прялка»... Черт возьми, мог ли я ляпнуть такое?»

Он лихорадочно пытался перемотать пленку памяти: шаги по сухой траве, темный силуэт избы, дверь, открывающаяся в табачный и плесневый мрак. Лицо старика в проеме. Темнота. Провал. Ничего. Его память дала сбой. А мужик-то, похоже, догадался об этой слабости и тыкал в нее пальцем.

«За нос меня водит! На суеверия развел, как последнего деревенского дурака. Сидит тут, попивает чаек и плетет свою паутину. А я, Лео Взрыв, сижу и потею от страха перед сказками. Не-ет. Нет, черт подери!»

Громов почувствовал, как жаркая волна стыда и злости поднимается от желудка к горлу. Это была такая же ярость, какую он испытывал к себе после аварии — бессильная и разрушительная.

«Испугаться меня заставил. В этом вся его сила? В умении подслушать и внушить? Прекрасный розыгрыш для психопата. И я чуть не купился, идиот!»

Он глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе контроль.

— Значит, вы полагаетесь на оброненные фразы и сны, Иван Михайлович? — его голос прозвучал почти по-хамски. Он намеренно опускал Червякова до уровня шарлатана. — Солидная доказательная база для краеведа. Почти как у гадалки на вокзале.

Леонид ждал ответного выпада, гнева. Но Иван лишь устало потер переносицу.

— Доказательства... они тут не в записных книжках, писатель. Они в земле. Они в тех, кого уже нет. А ты... ты сам только что стал доказательством. Для самого себя. И от этой правды тебе теперь никуда не деться.

— Бред, — выдавил Громов, но голос уже дрогнул. — Я не верю ни единому слову!

— Как знаешь, — Иван пожал плечами, вроде это было неважно. — Но раз уж ты заговорил про сны... Да, они тут у многих бывают. Перед тем как... ну, ты понял. У того журналиста — про женщину с волосами, как мочалка. У участкового — будто по его дому что-то шуршащее ползает. У Степана Незванова, охотника, — про болото и пожар.

Он прищурился.

— Но прялка... прялка — это что-то новое. И мне, честно говоря, от этого не по себе. Потому что старик Ефим, скорняк, как-то бормотал, что «она» не просто злится, а ткет новую судьбу для этой деревни. Из наших костей и душ.

В сенях снова что-то упало. На этот раз звук был отчетливым — короткий щелчок, и свет резко погас. Настала густая темень, впитавшая в себя даже очертания окон. Громов вздрогнул, беспомощно уставившись в черноту. Зрачки судорожно расширялись, пытаясь поймать хотя бы намек на свет, но тьма была абсолютной.

— Ч-черт! — вырвалось у него.

Послышалось шарканье, мягкий удар о что-то деревянное и тихое ворчание краеведа. Потом — сухой щелчок кресала, и в углу, у печки, родилась маленькая, дрожащая капля огня. Она осветила руку старика, подносящую фитиль к коптилке. Пламя схватилось, выросло, и комната вернулась, но стала другой, погруженной в тающий полумрак, где тени колыхались и жили своей жизнью.

— Ничего не поделаешь, — Иван поправил стекло лампы, и свет стабилизировался, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие силуэты. — У нас это частенько. То ли ветер, то ли... Да кто их знает, эти причины. Привыкли мы, в общем.

Он поставил лампу на стол между ними. Желтый свет лизал его лицо, делая морщины глубже и превращая пожилого мужчину в старика.

— Очень часто?

— Как по расписанию, — Червяков сел, и его тень на стене повторила движение, как привязанный великан. — Особенно когда чужие приезжают. Особенно когда кто-то начинает задавать лишние вопросы.

Он внимательно посмотрел на Громова поверх пламени.

— Словно сеть не выдерживает. Или кто-то... щелкает выключателем.

Леонид почувствовал, как по коже бегут мурашки. Он посмотрел на черный экран своего телефона, нажал на кнопку разблокировки и понял, что сети нет. Ни единой полоски. Полная изоляция.

— А надолго это?

Иван пожал плечами, и тень на стене размахнулась крыльями.

— Да кто ж знает? Может, на час. Может, на ночь. Или до следующего полнолуния, — он потянулся к заварочному чайнику. — Чай еще теплый. В темноте пить все равно что. Главное — свет есть.

В этой простой фразе прозвучала целая проповедь о жизни в Бездворье. Керосиновый огонек был не просто источником света, а крепостной стеной.

Леонид сидел, как парализованный. Он больше не был уверен ни в чем: ни в том, говорил ли что-то наяву; ни в том, что Иван — сумасшедший. Единственное, что сейчас было правдой — это леденящий страх, медленно заползающий в него из щелей этой проклятой избы. Он приехал за фактами, а попал в паутину, где даже собственные мысли и слова ополчились против него. Он резко поставил недопитый чай.

— Этот Ефим, — вспомнил он неожиданно. — Расскажите. Кто он?

Иван, стоя у печи, не обернулся. Спина в потертой телогрейке напоминала корягу.

— Да кто, скорняк, — коротко бросил он. — Лучший в округе когда-то. Шубы шил, что в стужу хоть в чистом поле ночуй. Теперь-то только для себя шьет да для воронья, поди.

— А где он живет?

— На выселках. За последним забором, где тропа в лес теряется. Дом серый, как пепел. Не спутаешь.

— Пойду к нему завтра, — твердо заявил Громов, чувствуя прилив решимости. Может, он настоящий свидетель, не замутненный фольклорными бреднями?

Краевед наконец повернулся.

— Не советовал бы я тебе. Старик он угрюмый больно. С людьми давно дела не имеет. Слова за десять лет не вымолвил, кажись. И характер... того, — он покрутил пальцем у виска. — Может и дубинкой встретить. Считает, что все мы — тени, а он один настоящий.

— Мне надо с ним поговорить, — уперся Леонид. — Не верю я в ваши легенды. Убийца — человек, а не мифическое Зло. И этот ваш Ефим может что-то знать.

— Тебе выжить надо для начала, — поправил его Червяков, нарочно пропуская предположения о настоящем преступнике. Он помолчал, глядя в окно. — Совсем стемнело. До выселков — добрый час ходу по темноте. А в нашем лесу ночью... не погуляешь. Да и автобус назад только через два дня. Где ж ночевать-то думаешь?

Он перевел оценивающий взгляд на писателя.

— Вот что... Оставайся тут. На печке место есть. И недели на две, если что, хватит. Или утром, если не передумаешь, скажешь. Провожу до развилки. А там... сам.

Леонид стоял, ощущая, как кольцо возможностей сжимается вокруг него. Бежать было некуда. Оставаться, значит, играть в чужую игру с неясными правилами. Но где-то в глубине шевельнулся старый репортерский инстинкт. Самый верный способ найти змею — начать переворачивать камни.

— Остаюсь.

— Так и знал, — безразлично бросил Иван и потушил керосиновую лампу, погружая комнату в кромешную тьму.

Писатель, все еще стоя у стола, чувствовал, как холод проникает через подошвы ботинок.

— А Степан? Охотник. Что с ним случилось?

Иван не зажег свет. Его ответ донесся из угла, где он устраивался на ночь.

— Степан... — в голосе послышалось уважение. — Крепкий мужик. Волевой. Медведя из берлоги голыми руками, бывало, выкуривал. Ни черта не боялся, ни Бога, ни лешего. Только лес да ружье уважал.

Послышался скрип дерева, когда он садился на лавку.

— А потом Федора нашел. Рыбака нашего местного. Без головы. И... И все, в общем. Сломался. Как сухая ветка. Теперь только и твердит про пирамиду. Из голов, понимаешь? Говорит, сложены они там, на «Выгорь-поляне», ровными рядами. Гладкие, белые, словно их... вылизали.

Леонид представил это на секунду слишком ярко, и стало не по себе.

— И где эта пирамида? Ее кто-то видел, кроме него вообще?

— Не-ет. Никто. Участковый тогда, Петрович, поначалу даже протокол составлять начал. Собрал народ, пошли мы, значит, на ту поляну. Два дня кружили. И... ничего.

— Как ничего? Поляну не нашли?

— Нашли. Да не ту. Степан говорил — земля там черная, пепельная, и ничего на ней не растет. А та, что нашли — обычная. Трава, муравейник. Никакой пирамиды. Ни костей, ни черепов. Ничего. С тех пор все и думают, что он спятил. С горя, что ли. Или с похмелья. Он и сам, поди, уже не знает, что видел, а что причудилось. Хотя и не пил шибко-то... Да черт его знает.

Леонид стоял в темноте, и мозг лихорадочно работал. Белая горячка. Галлюцинация. Травматический психоз. Логичные, удобные ярлыки. Но почему-то они не хотели прилипать.

— Значит, сказки, — тихо сказал он, больше для себя. — Все это — сказки.

Из темноты донесся тихий, усталый вздох.

— Может, и сказки. Но Незванов-то настоящий. И безумие его — настоящее. А Беспалов, которого он нашел, — и вовсе мертвый. И головы у того не было. Вот и думай, что сказка, а что быль.

Громов размышлял, что надо бы навестить этого охотника.

— Степан рассказывал мне про колыбельную. Шепотом. Как будто боялся, что его услышат. Не про песню, что бабки у печки поют. Про другую, — раздался полусонный голос краеведа. — «Не ходи в лесную чащу. Волки на куски растащат...» Дальше он не помнил или не хотел говорить. Только твердил, что этот шепот шел не с поляны, а из-под земли. Якобы глина эту песню пела. А Федор... ее слушал. Без головы. Мда-а, а какой мужик-то был...

Леонид сидел, не в силах пошевелиться. Детский стишок, исковерканный в погребальную песнь, висел в застоявшемся воздухе избы. Ему почудилось, что из щелей в полу и правда доносится тихий шепот, вторивший этим словам.

Он вдруг подумал, что боялся не монстров и не призраков, а того, что через пять минут, через час, через день, уже его разум начнет шептать эту же колыбельную.

— Тронулся умом человек, вот и слышал жуть там, где ее не было. От увиденного тела обезображенного рехнулся, поди. Спи, писатель. Утро вечера мудренее. Может, и правда одни сказки.

Леонид, стоя в непроглядной тьме чужого дома, еще не подозревал, что его логика — это хрупкое стеклышко, которое скоро треснет под грузом чего-то древнего, темного и абсолютно реального.

Глава 4

«Не зови того, чье имя не знаешь. Ибо оно придет не на зов, а по запаху твоего страха. И принесет не ответ, а свой подарок — влажный и пахнущий твоим домом».

— Пометка на полях «Свода деревенских присловий Бездворья»

Беспощадный свет бил в глаза, пробиваясь сквозь запыленное стекло. Леонид открыл глаза, и сознание медленно вернулось к нему, с горьким похмельем от невысказанных слов и ночных страхов. Он лежал на жесткой печке, пахнущей дымом и кислым потом, и первое, что ощутил —гнетущее чувство, что за ночь на грудь уселась невидимая птица из черного железа.

Он сполз вниз и костяшками протер глаза. Изба была пуста. На столе стоял жестяной чайник и ломоть черного хлеба. Рядом керосиновая лампа, теперь потухшая, с черным от копоти стеклом.

«Сначала Степан», — четко пронеслось в голове Громова. Найти этого охотника, увидеть своими глазами и вытащить из того правду.

Дверь скрипнула. В избу вошел Иван, несший ведро с водой. Его дыхание клубилось в холодном воздухе духом самого дома.

— Проснулся, — бросил краевед без приветствия. — Чай заварен. Хлеб на столе.

— Я к Степану, — сказал Леонид, не двигаясь с места. — Выведете меня к нему?

Червяков поставил ведро и выпрямился. Лицо было невозмутимо, но в глазах — усталое упрямство, как у старых сторожевых псов.

— Не стоит. Не тревожь человека. Он и так на своем погосте, хоть и дышит.

— Мне нужно с ним поговорить. Он же свидетель.