Путь Принятия Тени. Том 1

– Что случилось на самом деле? – голос Линь Юя дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу.

– Давай я все расскажу, – с мнимой готовностью откликнулся Сюэ Лэн. – Ты отказался знать мое имя. Помнишь? И знаешь… меня это устроило. Зачем ворошить прошлое, если можно начать все с чистого листа? Но прошлое само пришло к нам в тот вечер. В лице твоего друга.

Он сделал паузу, давая Линь Юю вспомнить шум, крики, страх.

– Что случилось с моим другом? – спросил Линь Юй, и в его тоне сквозь страх пробивалась сталь.

– С Хань Фэном? – Сюэ Лэн сладостно протянул, чувствуя, как история ложится в нужное русло. Его интонация стала плавной, завораживающей, как будто он вел Линь Юя по краю пропасти, крепко держа за руку. – Он пришел уже одержимый тьмой. Тот самый «друг», что забрал твое зрение и бросил. Ты слышал его голос? Он был… не его. Словно кто-то другой говорил его ртом. Одержимость, Линь Юй. Тьма, которая пожирает разум и оставляет только одну идею. Месть. Тебе. Мне. Всему, что он потерял.

Линь Юй молчал, прислушиваясь к эху своих воспоминаний. Да, голос Хань Фэна был искажён. Да, он говорил бессвязно. Но…

– Он звал тебя по имени, – тихо сказал Линь Юй. – Кричал «Сюэ Лэн».

– Он кричал имя своего демона, – мгновенно парировал Сюэ Лэн. – Тьма в нём знала, кто я. Знала, что я рядом с тобой. И она вела его прямо ко мне. Ко мне, Линь Юй! Он хотел убить меня, чтобы потом добраться до тебя. Чтобы забрать последнее, что у тебя осталось – этот дом, этот покой. Нашу жизнь.

В его голосе прозвучала искренняя, ранящая обида.

– Что мне оставалось? Я защищал нашу жизнь, Линь Юй! – его голос на миг сорвался, будто в нем мелькнула тень настоящего сожаления, которое тут же было поглощено прагматизмом. – Я пытался до него достучаться, но это была уже не его душа. Только оболочка, наполненная ненавистью. Ты ведь слышал, как он говорил? «Он… всегда… врёт…» Это не он говорил. Это тьма в нём пыталась посеять в тебе сомнение. Чтобы ты отвернулся от меня. Чтобы остался один.

Линь Юй почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Воспоминания накладывались на слова Сюэ Лэна, образуя уродливую, но цельную картину. Слепота мешала тогда всё проверить. Он мог полагаться только на голоса. На тон. На ту панику в голосе Друга…

– Хань Фэн, как это произошло с тобой? – Линь Юй обратился к молчавшей душе, в его голосе звучала мольба. – Кто наполнил твой разум тьмой?

На миг все их общее тело содрогнулось, будто от внутреннего удара. В горле встал ком, дыхание перехватило.

– Не помню, – голос Хань Фэна прозвучал как скрежет камня. Все их общее тело напряглось до боли, будто пытаясь сдержать взрыв.

История была слишком гладкой. Слишком удобной. Линь Юй попытался сложить осколки воспоминаний, но его прервал торопливый, почти ласковый голос Сюэ Лэна:

– Видишь? – мягко, почти сочувственно, сказал Сюэ Лэн. – Такое бывает с Опустошёнными. Их память стирается, остаётся только орудие, в которое они превращены. Даочжан Хань не стал бы врать, верно?

История была чудовищной. Но она объясняла всё. Искажённый голос. Неестественная ярость. И тот факт, что его друг, его Хань Фэн, мог поднять на него руку… Нет, не мог. Значит, правда – это не он.

– Кто это мог сделать? – прошептал Линь Юй.

– Орден Сияющего Огня, – без колебаний ответил Сюэ Лэн. – Они давно охотились на меня. Я знал слишком много об их экспериментах – о создании таких вот Опустошённых. А Хань Фэн… он был свидетелем. Неудобным. Тем более, что Хань Фэн знал, что свидетелей по делу Чжу подкупили.

Театральная пауза. Уверенное продолжение:

– Вероятно, от него решили избавиться так же, как и от меня. – голос Сюэ Лэна лился, словно мед, а Линь Юй чувствовал, как по его спине бегут мурашки вскипевшей, но запертой в клетку ярости Хань Фэна. Эта ярость была направлена не на него, Линь Юя. Она горела, выжигая душу изнутри.

Хань Фэн сглотнул крик, стиснув волю в кулак. Выдать правду сейчас – значило самому добить Линь Юя.

– Я жил с тобой, – с искренней, ранящей обидой добавил Сюэ Лэн, – стелил постель, готовил ужин, чинил ту проклятую крышу! А ты… взглянул на меня – и сразу всё решил. Один только взгляд. «Ты Сюэ Лэн? Ты убийца?» И всё. Приговор. Я сорвался и наговорил лишнего. Всё, что я сказал в отчаянии – всё было неправдой. А потом… ты просто взял и ушёл. Бросил меня там одного. А я… я столько времени пытался тебя вернуть!

Последние слова прозвучали убийственно весомо. В них была странная смесь обвинения и мольбы.

Осознание обжигало: его дорогой друг был тем самым Сюэ Лэном.

Разум кричал: «Ложь! Слишком гладко! Где доказательства?». Почему Хань Фэн молчит? Почему его «не помню» звучало как предсмертный хрип?

Но сердце, вспоминая тихие вечера, когда этот самый голос читал ему вслух в темноте, а сильные руки чинили протекающую крышу, молило: «Поверь! Он не может быть только монстром!» Он остался. Он возвращал меня. Это что-то значит. Это должно что-то значить.

Но это был не просто выбор между правдой и ложью. Это был выбор между немедленной смертью души и её отсрочкой. Правда была как чистая лезвие – одно касание, и всё, что он выстрадал и во что превратил свою жертву – слепоту и годы с «Другом», рассыпалось в прах, оставляя лишь пепел вины и самоотвращения. Он физически не мог поднять это лезвие. Не сейчас. Не когда Хань Фэн здесь, в нём, и его нужно спасать. Ложь была ядом, но ядом, который давал иллюзию дыхания.

Выбрать правду означало убить того человека, что был его опорой в слепоте. Выбрать ложь – значило спасти его. Спасти Хань Фэна. И себя. Свою веру в то, что эти годы не были окончательным приговором, ошибкой, позором. Это не был выбор, это была капитуляция.

Ему отчаянно нужно было верить, что его друг не был чудовищем. Эта сладкая, ядовитая ложь стала единственным якорем в море отчаяния.

– Я… я хочу верить твоим словам, – тихо проговорил Линь Юй, и каждое слово причиняло физическую боль, будто он заталкивал в себя раскалённый уголь, соглашаясь жить с внутренним ожогом. – Тогда я услышал его голос, твой страх… и сломался. Теперь… теперь я выбираю верить. Чтобы идти дальше.

Он не просто принимал ложь. Он подписывал договор с собственной слепотой. И платой по этому договору была часть его души – та, что всегда искала чистоту и правду. Но другую часть, ту, что отвечала за Хань Фэна и за саму возможность идти дальше, эта ложь спасала. Спасти то, что ещё можно спасти, даже ценой своей слепоты.

– Я вынес тебе приговор, поверил лжи и из-за этого прервал жизнь. Расскажи… как же ты умер?

– Мы живы и мы здесь, – Сюэ Лэн отмахнулся, и в голосе скользнула знакомая насмешка. – Прошлое – ветер, что несет пыль с пожарищ. Обернешься – пепел выест глаза до крови. А у нас, между прочим, со зрением теперь все в порядке.

Линь Юй не выдержал и звонко рассмеялся – горьким, нервным смехом, в котором слышались вся его боль и растерянность. И тут же осекся. В воздухе повисло напряжение, густое, как грязь. Слишком много правды. Или лжи. Голова шла кругом.

И словно почувствовав, Сюэ Лэн нарушил затянувшееся молчание:

– Не будем торчать в этой развалюхе. У меня тут припрятаны ножи, деньги…

– Говори где, – холодно отрезал Хань Фэн. – Я возьму.

Следуя указаниям, он опустился перед неприметным камнем. Пальцы нашли едва заметные символы – работу мастера.

«Как он всегда умудрялся быть на три шага впереди?» – с горькой досадой подумал Хань Фэн.

Тайник открылся. Не просто вещи – тщательно продуманный набор для выживания: монеты, снадобья (как лечебные, так и яды), инструменты (от отмычек до поддельных печатей), и ножи… всегда ножи.

– Набор беглеца, – с отвращением констатировал Хань Фэн. – Он всегда готовился к побегу. Даже когда жил с тобой.

Он сложил вещи в пространственный мешочек и вышел.

И город встретил их мертвой тишиной.

Тот самый Город Туманов, когда-то неуютный, но ЖИВОЙ – с криками торговцев, запахом жареной лапши и детским смехом, – теперь был мертв. Крыши поросли мхом, улицы пусты. Лишь ветер гонял пыль, да пахло затхлостью и озоном, словно после магической бури.

Хань Фэн знал – дело рук Сюэ Лэна.

А сейчас Хань Фэн пошел на ложь, чтобы Линь Юй жил. Но эта ложь ложилась на душу тяжким камнем. «Неужели я становлюсь таким же, как он?»

Он мечтал вышвырнуть этого негодяя в отдельное тело и выместить на нем всю ярость. Особенно после той циничной шутки про глаза и пепел, на которую Линь Юй… рассмеялся.

Внезапно его тело дернулось, он споткнулся на ровном месте, едва не упав.

«Не смотри туда», – прозвучал в сознании ядовитый шепот.

Хань Фэн похолодел от ненависти. Сюэ Лэн заставил его споткнуться, чтобы Линь Юй не увидел. Это была не просто манипуляция; в этом импульсе сквозило что-то иное – стремительное, почти инстинктивное желание спрятать, скрыть. Как стыд. Или страх.

– Действовать может только один, – жестко начал Хань Фэн, чтобы отвлечь Линь Юя. – Линь Юй, ты – хозяин тела. Определи очередь.

«И выкинь этого негодяя из нашего расписания», – молил он про себя.

– Друг мой, но нас трое… – в голосе Линь Юя послышалась неуверенность.

– Ты всерьез доверишь ЕМУ контроль? – Хань Фэн не сдержал ярости.

– Разумеется, – тут же вклинился Сюэ Лэн. – Даосы не умеют выживать. Я позабочусь о нашем теле.

– Тебе и впрямь нет равных в искусстве выживать. Раз за разом. – в голосе Хань Фэна звенела сталь.

– Намного дольше вас обоих, – парировал Сюэ Лэн.

Где-то прокричала ворона. Линь Юй вздрогнул, и его голос сорвался на надрывный шепот:

– Прошу вас… перестаньте!

В этом звуке была вся мука человека, разрываемого на части. Спорщики резко замолчали.

«Еще одно слово – и он сломается окончательно, – с ледяным ужасом подумал Хань Фэн. И он сглотнул ярость, отступая.

– Хорошо, – после паузы, уже спокойнее, сказал Хань Фэн. – Тогда определим, чьи навыки уместны в какой ситуации.

Он рассказал об игре из своего монастыря, где наставник оценивал склонности учеников через гипотетические ситуации. Линь Юй оживился – нечто подобное было и у них.

– Давайте уже поиграем в ваши игры, – с напускным безразличием произнес Сюэ Лэн. – Итак, постоялый двор. Нет свободных комнат. Мне бы ее тут же выделили, да еще и спасибо сказали. А вы?

– Как ты этого добьешься? – мягко спросил Линь Юй.

– О, люди становятся очень сговорчивы, когда понимают, что их жалкая жизнь висит на волоске. – Сюэ Лэн сказал это так же просто, как о погоде. – Знаю, ты не любишь убийств. Можно просто показать нож.

– Но ты отнимешь комнату у других! Хозяин потеряет последних постояльцев! Его семья останется без куска хлеба!

– Какое мне дело до них? – искренне недоумевал Сюэ Лэн. – Мне нужна крыша. Все просто.

– Ты вообще способен думать о ком-то, кроме себя? – не выдержал Хань Фэн.

– Конечно, – без тени сомнения ответил Сюэ Лэн. – Я думаю о тебе. Ты – невыносимый зануда. И я думаю о Линь Юе. Он мне нужен.

Его тон был настолько искренним, что от этого становилось лишь страшнее. В этом не было циничной шутки. Была пугающая, животная правда.

В итоге родился хрупкий компромисс: Хань Фэн будет вести переговоры, Сюэ Лэн – сражаться, а основное время поделит Линь Юй.

– Хорошо. Как скажешь, Юй-гэгэ, – мысленный голос Сюэ Лэна прозвучал подчеркнуто покорно. Слишком покорно.

Он наслаждался победой, заполучив свою роль. Но где-то в глубине, под слоем самодовольства, копошилось странное чувство. Будто он, добившись своего, оказался не на вершине, а в ловушке.

Они вышли из города. С каждым шагом по лесной дороге камень на душе Хань Фэна становился чуть легче, а воздух, пахнущий хвоей и свободой, – чуть свежее.

Лес поглотил дорогу, укрыв ее изумрудным ковром. Туман отступил, уступив место прохладе. Горные пики, словно нарисованные тушью, резко выделялись на нежно-розовом небе. Глубокая синева в местах, куда на склоны гор падала тень, завораживала.

Линь Юй шел, и все, что он видел, было подобно глотку живой воды после долгой жажды. Он видел. Золото заката, переливающееся в зеленоватую лазурь, одинокий цветок у дороги, иглы сосен на фоне неба. Сердце колотилось и перехватывало дыхание.

Меж деревьев блеснула гладь озера. Идеальное место для ночлега. Решение было мгновенным и единодушным.

Наклонившись над водой, Линь Юй замер. В отражении на него смотрел человек с глазами, пылающими холодным фиолетовым сиянием.

«Три души… – озарило его. – Сосуд переполнен. Избыток энергии проливается светом туда, где была тьма».

Его пронзила мысль, перевернувшая все: а что, если его прежний путь был ошибкой? Что, если тьму не изгонять, как учили в Белом Лотосе, а попытаться удержать её в себе, не как гостя, а как пленника? Как часть правды о мире, которую нельзя изгнать, не уничтожив себя? Чтобы она стала частью целого. Чтобы он, вместивший в себя и друга, и врага, и собственного убийцу, перестал разрываться на части, а научился нести это бремя, этот внутренний раскол, не как болезнь, а как свою новую, уродливую реальность. Это не было прозрением. Это было признанием поражения. Признанием, что старые методы больше не работают, и нужно искать новые, пусть и пугающие.

В эту же секунду обе другие души, каждая по-своему, ощутили тот же трепетный импульс. Не сговариваясь, они заключили молчаливый договор: охранять этот хрупкий росток. Даже друг от друга. Особенно – друг от друга.

– Какие глаза, Юй-гэгэ! – в его мысли ворвался веселый голос Сюэ Лэна. – Прямо как у демона высшего ранга! Где взял?

– Друг мой… – Линь Юй запнулся. – Если мы выйдем к людям, возникнут проблемы. Я не хочу снова носить повязку, но иного выхода не вижу.

– Это пустяки! – с легкостью отозвался Сюэ Лэн. – Доверься мне. Сделаю неотличимыми от самых что ни на есть обычных.

– Какую из своих мерзких уловок ты задумал? – голос Хань Фэна прозвучал обжигающе холодно.

– Хань Фэн, не тревожьте свою праведную душу. Простая иллюзия, не более. – В его тоне сквозила ядовитая насмешка. – Разве я вас когда-нибудь обманывал?

Они разбили лагерь. Пламя костра рисовало танцующие тени, искры уносились в темно-синюю высь. Линь Юй, завороженный, следил, как огонь пожирает дерево, оставляя багровые угли, которые ветер на мгновение укрывал пеплом, словно шелковым саваном.

– Может, расскажу историю? – игриво нарушил тишину Сюэ Лэн. – Знаешь ту, про женщину, что послала мужа за репой, а он утонул? Ну, так вот. Одна говорит: «Муж утонул», а вторая спрашивает: «И что теперь будешь делать?» А та в ответ: «Не знаю… Рис, наверное».

Линь Юй фыркнул, тут же прикрыв рот, но плечи его предательски задрожали. Смех прорвался сквозь все барьеры.

– Теперь моя очередь, – голос Хань Фэна был тих и неестественно ровен, как поверхность воды перед бурей. – Скорпион попросил лягушку перевезти его через реку. «Нет, – сказала лягушка, – ты ужалишь меня, и я умру». «Это неразумно, – убеждал скорпион, – ведь я тоже погибну». Лягушка согласилась. Но на середине реки скорпион ужалил ее. «Зачем? – прошептала она, умирая. – Мы оба умрем». «Прости, – ответил скорпион. – Такова моя природа».

В тот же миг поленья в костре с грохотом рухнули, выбросив сноп ослепительных искр. Яркое пламя погасло, словно ему перерезали горло. И густая, всепоглощающая тьма обрушилась на них, поглотив последние следы тепла и света.

***

Утром иллюзия легла на глаза без усилий – тонкая, неощутимая пленка духовной силы, искажающая реальность. Прана текла ровно, маскируя фиолетовое сияние под обычную темную радужку. Линь Юй поймал себя на том, что бессознательно сравнивает этот искусственный покров с естественной тьмой, что была ему приютом столько лет. Та тьма была пустотой. Эта – обманом. Он с трудом подавил горький привкус, поднимавшийся в горле.

Решили идти к ближайшему городу. И только сейчас, в относительном затишье, Хань Фэн осознал всю странность своего нового существования. Мир ощущался иначе. Грубая ткань одежды казалась шелком, ветерок ласкал кожу, а не хлестал по лицу. Но настоящее потрясение ждало внутри.

Эмоции спутников врывались в его сознание без спроса, как навязчивые мелодии. Приторное самодовольство, острый азарт, жгучий интерес к каждому новому листу, камню, трещине в дороге – это был Сюэ Лэн. Чистый, почти болезненный восторг от самого факта существования, тихая радость, смешанная с неизбывной грустью, – это был Линь Юй. Одни чувства вызывали тошнотворное отвращение, другие – непрошеное тепло, от которого сжималось сердце. Он был крепостью, чьи стены пробивали тараны чужих эмоций, и с каждым шагом кладка осыпалась, открывая уязвимость.

Дорога вела их через долины и деревушки. Когда они проходили одну из них, местные жители, завидев осанку и одеяния путника, тут же прекращали свои дела. Воздух наполнился шепотом, полным благоговейного страха. Один из старейшин, низко кланяясь, произнес:

– Господин посвященный! Умоляем, не пройдите мимо! Нашу деревню постигла беда!

Вскоре перед ними стоял весь деревенский сход. Староста, седобородый старец с лицом, испещренным морщинами, как высохшая земля, склонился в глубоком поклоне:

– Благословение небес да пребудет с вами. На нас обрушилась напасть, что не по силам нашим скромным умам.

– Говорите, почтенный, – голосом Линь Юя ответил Хань Фэн, с подобающей вежливостью, но внутри уже нарастало тягостное предчувствие. Он чувствовал, как Сюэ Лэн, до этого рассеянно наблюдавший за муравьем, ползущим по рукаву, мгновенно сфокусировался, как хищник, учуявший кровь.

Староста рассказал о дороге, что стала проклятым местом. Люди пропадают. А единственный выживший… сошел с ума. Бредит тенями и демонами, что шепчут ему из самых темных уголков его же разума.

– Конечно, давай повеселимся! – мысленный вихрь азарта Сюэ Лэна, острый и безжалостный, снес все возражения Хань Фэна, едва те возникли.

И прежде чем тот успел что-то предпринять, их сознание пронзил твердый, ясный голос Линь Юя, в котором странным образом сплелись его собственное сострадание и стальная воля Сюэ Лэна, уже успевшая повлиять на него:

– Друг мой, мы обязательно поможем. Ведите нас к тому, кто видел.

Делать было нечего. Они выслушали свидетелей: старуху-целительницу, бессильную против кошмаров, съедающих разум; охотника, видевшего в лесу живые, пульсирующие тени, и того самого безумца, что бормотал о демонах, обводя пустоту безумным, затуманенным взглядом, полным бездонного ужаса.

Логово нечисти было в нескольких часах ходьбы. Солнце клонилось к закату, заливая небо багровыми, предгрозовыми тонами.

Внутри их общего сознания назревала буря. Липкий страх Линь Юя нарастал, грозя парализовать волю. Хань Фэн, чувствуя это, сжимал свою ярость в кулак, пытаясь стать ледяным щитом. А в самой глубине, словно хищник, учуявший кровь, кружил ледяной, нетерпеливый азарт Сюэ Лэна.

– Ну что, праведники? Будем стоять тут, пока этот старик всю историю от начала рода не перескажет? – в сознание врезался язвительный шепот Сюэ Лэна. – Давай уже решай, Хань Фэн. Или твоя совесть позволяет бросить этих жалких червей на растерзание?

Хань Фэн сглотнул вспышку гнева. Он ненавидел, когда Сюэ Лэн был прав. Эта провокация – точный удар. Бросить деревню он не мог. Но и вести тело в бой, кипя ненавистью к пассажиру в собственной голове, было опасно. Его собственный гнев и ярость Сюэ Лэна могли слиться в один разрушительный порыв.

– Линь Юй, – мысленно произнес он, отступая вглубь и ослабляя свой контроль. – Прошу, веди нас сейчас. Твое спокойствие – наш якорь. Я буду твоим щитом, но… руль должен быть в твоих руках.

Он почувствовал, как воля Линь Юя, сначала робкая, набирает силу, подчиняя трепетные мышцы. Это была не полная передача, а скорее хрупкий альянс: Линь Юй вел тело, Хань Фэн стоял на страже у границ сознания, а Сюэ Лэн, притихший, наблюдал, готовый в любой миг вырвать контроль под предлогом «защиты». Впереди была тьма, а в их общем сознании смешивались холодная готовность убивать, светлая решимость защищать и жаждущее крови предвкушение.

Идя по лесной тропе, его шаг был чуть осторожнее, чем обычно у Хань Фэна, и тверже, чем вчера у него самого, Линь Юй чувствовал, как солнце ласкало землю, дорога вилась между холмами, уступая место стройным соснам, тянущимся к лазурному небу. Воздух был прозрачным и теплым, словно сотканным из света.

Но внутри было не так спокойно. Еще вчера Линь Юй на грани сознания начал ощущать призрачные отголоски чужих чувств. Гнев, острая боль, отчаяние – это был Хань Фэн. Ликование, пьянящий триумф – это был Сюэ Лэн.

Он различал их не по словам, а по эмоциональному шепоту. Связь крепла, прорастая вглубь, и он с ужасом осознавал, что начинает понимать изнанку их душ без всяких амулетов.

Чтобы разрядить напряженное молчание, Сюэ Лэн принялся рассказывать истории – такие же нелепые и черные, как в те времена, когда они жили вместе. Линь Юй невольно улыбался, узнавая в этом голосе своего безымянного друга – живого, легкого, без тени жестокости. Это был тот самый человек, который чинил протекающую крышу и молча подкладывал ему лучший кусок.

– …и он говорит мяснику: «Дайте мне два кило простого человеческого мяса!»

Линь Юй рассмеялся – и тут же поймал себя на этом. Как легко стирается грань между монстром и другом… Какой тонкой стала перегородка между тем, кем Сюэ Лэн был для него тогда, и тем, кем он является на самом деле.

И в этот миг тени вокруг сгустились.

Сначала это можно было принять за игру света. Но вот они зашевелились, поползли независимо от солнца. Воздух стал леденеть, вымораживая пространство вокруг них.

Они на месте.

Тени ожили, протягивая к нему щупальца тьмы. Мрак сгущался, становясь осязаемым, плотным, непроницаемым. Демон, питающийся страхом.

«Нельзя поддаваться. Я отвечаю за троих», – пронеслось в голове Линь Юя.

Тени стали осязаемыми, как черная смола. Они обвивались вокруг его рук и ног, сковывая движение, впиваясь в кожу леденящим холодом, который парализовал волю. Линь Юй выхватил Ледяной Вздох, но клинок увязал в этой живой тьме.

Из тьмы вырвался вихрь и закрутился вокруг него. Мысли рассыпались на осколки, которые впивались в мозг, ускользая, стоило попытаться их собрать.

Физическая боль от ледяных объятий тьмы смешалась с ментальной атакой. И тогда он услышал голос. Знакомый. Искаженный злобой и болью.

«Думаю, мне нет проку говорить, какого Опустошенного ты убил вчера…»

«Это только твоя вина – ты сам напросился!»

Картина сменилась. Он стоял в Монастыре Белых Снегов. Перед ним – Хань Фэн, с лицом, искаженным болью и презрением.

«Это твоя вина. Нам незачем больше встречаться».

Земля ушла из-под ног. Его выбросило в гулкую, ледяную пустоту. Грудную клетку сдавили тиски. Он не смог вдохнуть. Пальцы онемели и разжались.

Ледяной Вздох с глухим стуком упал на землю.

***

Хань Фэн медлил, не решаясь силой вырвать контроль у друга, опасаясь причинить ему боль. И это мгновение нерешительности стало роковым. Кошмары, порожденные демоном, вскрыли его разум, как нож – старую, гноящуюся рану.

Сознание поплыло. Внезапно он стоял в главном павильоне Школы Белого Лотоса. Перед ним, окутанная сиянием, стояла наставница Линь Юя. Ее голос прозвучал с безжалостной ясностью, обжигая, как раскаленное железо:

«Ты видишь этот мир его глазами. Буквально. Год назад Линь Юй совершил "Дар последней зари" – ритуал, в котором добровольно отдал свое зрение тому, кто погряз во тьме. Тебе. А потом ушел, чтобы выполнить обещание, данное тебе же».

Правда обожгла его, как раскаленное железо. Линь Юй отдал ему свои глаза… Он отдал ему СВЕТ, а сам ушел в вечную тьму. Ради него.

Картина сменилась. Он снова в доме Линь Юя, скованный чужой волей. Линь Юй на коленях, его лицо залито кровью, сочащейся из-под повязки. И два голоса, сплетаясь в унисон, вонзаются в его сознание, смыкаясь в единый, сокрушительный приговор:

«Во всем виноват только ты, Линь Юй!» – яростный крик Сюэ Лэна.

«Это все произошло из-за тебя, Линь Юй» – эхо его собственных, некогда произнесенных в сердцах слов.

Два обвинения, два голоса, одно имя. Линь Юй. Они слились воедино, высекая сокрушительную искру вины, которая испепелила все внутри.

Волна абсолютного бессилия накрыла его с головой. Сознание потемнело, и он не заметил, как последние нити контроля над телом выскользнули из его ослабевших пальцев.

***

«Слабаки», – метнулась ядовитая, раздраженная мысль.

Демон разбил их, не ударив и пальцем. Какие же они беспомощные против собственных демонов! Со странным, почти профессиональным любопытством Сюэ Лэн осознал, что, вероятно, стал главным героем их кошмаров. Не дав себе решить, лестно это или досадно, он ринулся в бой.

И это было прекрасно.

Мышцы натянулись, как тетива, сердце забилось в радостном, ликующем ритме предстоящей резни. Разум прояснился, наполняясь острым, пьянящим наслаждением от близости опасности и собственного превосходства.